КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

С чем вы смешиваете свои краски? (fb2)


Настройки текста:



Дмитрий Соловей С чем вы смешиваете свои краски?

Глава 1

– С чем вы смешиваете свои краски?

– Я смешиваю их с моими мозгами, сэр.

(Джон Опи)
Всё же я заболел, судя по температуре, той самой «популярной» болезнью, и, как результат, свалился в температурном бреду.

Бред такой настойчивый попался. Всё причитал женским голосом: «Сашенька, Саша, открой глазки, покажи тёте язык». В общем, задолбала меня эта баба со своим Сашенькой. Еле разлепил глаза, чтобы посмотреть на соседей по палате. Я же в больнице сейчас? Или нет? Запах чего-то врачебного в воздухе присутствовал и мадам в белом халате, сидящая рядом, явно принадлежала к медицинским работникам.

– Вот хорошо, – приподнял меня кто-то под спину, – открой ротик, тётя горлышко посмотрит.

От ситуации в целом я опешил и рот у меня открылся сам собой.

– Придержите мальчика, плохо видно, – строгим голосом указала врачиха и сунула в рот ручку чайной ложечки.

– Скажи «а-а-а».

– Бе-е… – чуть не вывернуло меня от постороннего предмета во рту.

– Обычная ангина, – вынесла докторша вердикт. – Зря вы, бабушка, скорую вызывали. Определённо не дифтерия. Рецепт на порошок пирамидона я вам выпишу, аспирин купите свободно в аптеке.

Какой-такой пирамидон? В голове был такой бардак, что возникли слуховые галлюцинации. Эта врачиха – убийца детей? Вот, кстати, о детях. Что-то я отвлёкся не в ту сторону. Бабушка продолжала поддерживать меня под спину, и тельце это было не взрослого человека, а какого-то цыплёнка лет четырёх. С недоумением я покрутил ладонью перед глазами и прикрыл их, пытаясь осознать ситуацию.

– Обильное тёплое питье. Малина у вас имеется? – продолжала врачиха перечислять методы лечения. – Холодный компресс на лоб и покой. Сколько мальчику полных лет?

Меня вернули в горизонтальное положение, укрыли одеялом, и женщины удалились, обсуждая возраст Сашеньки, которому, оказывается, через три месяца пять лет исполнится. Физическое состояние у при этом было настолько паршивым, поэтому проанализировать хоть что-то я не сумел и провалился в сон. Пожилая дама потом вернулась, компресс на лоб клала, что-то бормотала, но я не слушал. Один раз она конкретно меня растормошила, чтобы дать выпить аспирин, и сообщила, что идёт в аптеку.

На тот момент мне было всё равно, я вообще не отреагировал на речь женщины и снова уснул. Вернулась Сашина бабушка с тем самым пирамидоном и отвертеться от сомнительного лекарства у меня не получилось. На мои заверения, что глотать больно, бабушка не велась. Пришлось принимать высыпанный на язык порошок, раздумывая, как избежать подобного лечения в дальнейшем.

– Вот умничка, сейчас куриного бульончика тебе принесу. С утра на Тишинский рынок ездила в кооперативный магазин и петуха купила. Бульон с него наваристый, – сказала бабушка и наконец покинула меня, громко закрыв за собой дверь.

В голове стало немного проясняться. И это кое-что не могло не радовать. Судя по всему, моё сознание переместилось в молодое тело. Не совсем здоровое и мелкое, но это же шанс прожить новую жизнь! Даже хорошо, что так. Вопросов ни у кого не возникнет и адаптироваться будет проще. Узнать бы ещё, какой сейчас год. Судя по обстановке, не то до войны, не то после.

Пока я ждал обещанный бульон, разглядывал помещение, где лежал на диване. В большей степени это напоминало просторный холл, куда выходили три двери. Одна двустворчатая с узорным стеклом как раз была напротив дивана и благодаря такому «окошку» в холле было светло. Дверь на левой стене была глухая, как и та, что следовала после стеклянной двери. Из мебели здесь имелись громоздкий комод и диван.

Диван был достоин отдельного описания. Спинку он имел вертикальную, высотой больше метра, которая завершалась резным деревянным узором с небольшим зеркальцем по центру. Ещё у дивана имелись два валика-подушки. Жёсткие, между прочим, я ногой дотянулся до дальнего и потыкал его пяткой для пробы. Размер дивана позволял уместиться на нём ребёнку, для взрослого же человека лежбище будет крайне неудобным.

Бабушка вскоре принесла в большой чашке бульон и помогла мне сесть, подсунув под спину огромную пуховую подушку. Обзор стал на порядок лучше. Оказывается, в изголовье дивана стоит причудливый круглый столик с настольной лампой и телефоном. Телефон этот меня сразу озадачил. Чёрный монстрище имел солидный размер и наверняка тяжёлую трубку. Его наличие косвенно свидетельствовало о том, что в этом доме не бедствуют. Да и стоящий с другой стороны от дивана комод выглядел дорого и массивно.

– Хорошо держишь кружку? – поинтересовалась родственница доставшегося мне тела. – Точно? Пей не спеша, я пока угля подсыплю, – сообщила она и оставила меня наедине с бульоном.

Вначале слово «уголь» вызвало недоумение, я даже подумал, что не так расслышал, но, приглядевшись, рассмотрел в углу полукруглый титан, что ли? В общем, нечто, служащее отоплением. У него и дверца снизу металлическая с какими-то проштампованными вензелями имелась.

Тем временем бабушка притащила ведро и совком стала добавлять уголь в эту странную печь. Судя по её расположению, отапливала печь две комнаты: ту, что слева, и ту, где имелись стеклянные двери. Ну и холл, естественно. И только я разобрался с этим вопросом, как понял, что подобных печей здесь две. С правой стороны на границе с третьей комнатой имелся похожий высокий «цилиндр».

Управились мы с бабушкой одновременно. Она уголь в две печки подсыпала, а я бульон допил. Самочувствие стало на порядок лучше. Лёгкая ломота из тела ушла, температура, судя по ощущениям, пришла в норму. Пирамидон, несмотря на все свои противопоказания, моё состояние облегчил.

– Лежи, внучок, лежи, – снова вернула меня бабушка в горизонтальное положение.

– А в туалет? – обозначил я другую проблему.

– Ах ты ж, ну пойдём. Или горшок принести?

– Не нужно горшок! – возмутился я писклявым голосом.

– Тапочки не забудь, – придвинула бабушка обувь. – Подожди, ещё кофту на тебя накину. Холодно в туалете.

Холодно было не только в туалете, но и во втором коридоре, куда мы вышли из холла. Две распашные двери с таким же узорчатым стеклом, которое я уже наблюдал у входа в одну из комнат, отделяли холл от стылого коридора.

Пока я оглядывался, запоминая компоновку квартиры, бабушка клацнула раритетным выключателем и завела меня в туалет, явно вознамерившись проследить за процессом. В принципе, мне было без разницы, чего тут стесняться? Ничуть не смущаясь, я сделал свои дела, попутно оценив монументальный унитаз с высоко поднятым бачком на трубе и прикреплённую к системе бачка цепочку с фарфоровой ручкой, за которую нужно дёргать для слива воды. Серьёзное такое сооружение, без дураков. Не то что у меня в прошлом времени подвесной унитаз со скрытой инсталляцией в стене.

Конкретно этому туалетному устройству вполне могло быть лет сто. Фиг разобьёшь или сломаешь. Разве что система подачи воды эту самую воду не удерживала. Характерная жёлтая полоска на фаянсе демонстрировала утечку воды. До водных счётчиков ещё ой как далеко! Никто не замеряет и не фиксирует расход воды в квартирах. Главное, что её вообще сюда подают и не приходится таскать со двора в вёдрах. А вот туалетной бумаги, кстати, не наблюдалось. Зато между трубой и стеной для тех самых нужд были заткнуты газеты. Почти как в анекдоте:

«Дядя, а сколько вам лет?

– Молодой человек, я из того поколения, которое помнит для чего нужно мять газету».

Чувствую, и мне предстоит обновить эти навыки использования печатной продукции.

К ставшему уже родным дивану я вернулся, обогащённый ценной информацией. На коммуналку эта квартира не походила. Здесь точно проживала одна семья. В малый коридор выходили двери кухни, ванной и туалета. Всего в квартире три комнаты. Почему тогда ребёнок (то есть я) спит в холле? Возможно, мы в гостях?

Додумать мысль я не успел. Раздался дверной звонок и вскоре квартира наполнилась шумом и голосами людей.

– Тише вы, тише. Сашенька отдыхает, – пыталась приструнить кого-то бабушка.

– Мария Васильевна, доктора вызывали? – пророкотал какой-то мужчина и, распахнув дверь, вошёл в холл.

С интересом я уставился на очередного персонажа моей новой жизни и решил голоса не подавать. Я же болею вроде как.

– Сашенька, не спишь? – вошла следом эффектная женщина. На голове у неё было некое подобие шляпки, на руках перчатки, которые она в данный момент снимала.

– Лоб не горячий, – проверил мужчина. – Здорово, Санёк!

– Поздоровайся с дядей Вовой, – проявила бдительность бабушка.

Я добросовестно проблеял приветствие, прикидывая, «дядя» – это в плане того, что он не женского пола или мне родня?

– Ах как не вовремя, – чуть скривилась женщина, направляясь в комнату слева.

– Мария Васильевна, может, вы назавтра заберёте Сашку к себе? – обратился «дядя Вова» к бабушке.

– Владимир, что вы такое говорите?! – возмутилась молодая женщина. – Мама уедет к себе, и кто будет помогать мне на кухне? К тому же поездка на трамвае не пойдёт на пользу Сашиному здоровью.

– Служебную машину вызвать?

– Дед не сможет за Сашкой следить, – вклинилась бабушка.

– Хорошо, – не стал спорить мужчина.

За это время я успел проанализировать ситуацию и кое-что сопоставил. Итак, молодая женщина – это Сашина мама. Имеется бабушка в роли прислуги, непонятный по статусу и родству «дядя Вова», плюс у бабушки есть муж (мой дед), проживающий на другой жилплощади. Наличие трамваев тоже порадовало – мы живём в крупном городе. Дядя Вова – начальник, о чём свидетельствует наличие служебной машины. К тому же из одежды на нём был странный полувоенный френч, который я разглядел, как только он снял пальто. Мама избавилась от верхней одежды ещё раньше. Время года, судя по всему, осень или весна. Очень захотелось узнать, какой сейчас год, но я решил потерпеть, разберусь со временем.

– Катенька, ужин когда подавать? – поинтересовалась бабушка у женщины, которая почти захлопнула за собой дверь.

– Минут через пятнадцать, – ответил вместо «Катеньки» мужчина, взглянув на часы, и прямо в сапогах направился в ту комнату, что была напротив моего дивана.

Оказывается, это столовая, и дядя Вова прекрасно ориентировался в квартире. Бабушка почти сразу начала сервировать стол. С моего места видно было немного, но и этого хватило, чтобы оценить обстановку. С одинаковым успехом этот интерьер мог существовать как в тридцать седьмом, так и в сорок седьмом году.

Круглый стол, покрытый бордовой скатертью с кистями. У стены справа солидный буфет со стеклом. Напротив него пианино, верх которого прикрыт кружевной салфеткой. И как апофеоз мещанского стиля – слоники, выстроившиеся вдоль салфетки. И снова я не смог вспомнить, когда пошла мода на слоников. До войны или после? Мне совсем не хотелось попасть в преддверие Великой Отечественной.

Дядя Вова тем временем повернул ручку висящего на стене радио. Оно забормотало что-то оптимистичное, но я же считался больным ребёнком, и чтобы не нарушать мой покой, звук был прикручен на минимум. Бабушка курсировала туда-сюда, поднося с кухни посуду и еду. Запахло пирожками, какими-то соленьями, супом и чем-то ещё вкусным. Особого аппетита у меня не было, да и бульон недавно выпил, но за перемещением продуктов следил внимательно.

«Не голодаем», – пришёл я к выводу.

Маман показалась из спальни как раз по истечении пятнадцати минут. Она переоделась, причесалась, сняла шляпку и перчатки, но выглядела все равно отлично. В смысле, что пришла к столу не в спортивном костюме или в халате. На ней было домашнее платье темно-серого цвета с кружевным воротником. Фасон… Я бы сказал, что всё же послевоенный – высокие подчёркнутые плечи и длина юбки значительно ниже колен. Но опять же, я не специалист в женской моде.

Бабушка за стол хоть и села, но продолжала хлопотать и ухаживать за всеми. Она кратко отчиталась о визите врача и перешла к обсуждению того мероприятия, что планировалось на следующий день. Из разговоров взрослых я понял, что намечается вечеринка в честь убытия маман в командировку. Из-за больного ребёнка танцы решили отменить и само застолье сократить до минимума.

– Катюша, надеюсь, ты будешь писать письма? – приятным баритоном выспрашивал дядя Вова. – Дмитрию от меня привет, ну и посылочку не забудь передать.

Ужин завершился. Мне перепал пирожок и стакан чая. С трудом затолкал в себя еду и почувствовал, что снова поднялась температура. Бабушка тут же отреагировала, а дядя Вова решил свернуть визит и, позвонив с телефона, стоящего у меня над головой, вызвал служебную машину. Он даже адрес назвал, что мне ничуть не помогло сориентироваться ни по городу, ни по времени.

Первая ночь на новом месте прошла спокойно. Маман из спальни в сторону туалета всего один раз прогулялась, громко похлопав по пути всеми дверьми. На обратном пути спросила меня, не желаю ли посетить удобства. Я сквозь сон пробормотал, что не хочу, и снова уснул. Бабушка спала в третьей по счёту комнате и потревожила меня, когда стало светать, с тем же предложением – сходить в туалет. Мне уже хотелось, поэтому пришлось идти, подрагивая всем телом от холодного воздуха в квартире.

Затем я выпил лекарство и попытался заснуть под тот шум, что производила бабушка: она выгребала из печи всё, что перегорело, далее растапливала дровами вначале одну печку, затем другую. После гремела чем-то в коридоре и несколько раз хлопала входной дверью. И только-только я стал засыпать, как зазвенел телефон. Да громко так! Я чуть не подпрыгнул на диване от неожиданности.

К телефону из спальни изволила выйти маман. Она с кем-то обсудила время посещения парикмахера и, закутавшись в халат, отправилась на кухню. Оттуда уже потянуло запахом молочной каши, и я невольно сглотнул слюну.

Завтрак мне устроили возле дивана, поставив тарелку с кашей на табурет. Женщины поели на кухне и занялись своими делами. Бабушка готовила, а маман поскакала в парикмахерскую делать причёску. Я на какое-то время остался без присмотра и решил, что достаточно хорошо себя чувствую, чтобы исследовать квартиру.

В первой комнате, как я и предполагал, была спальня. Осматривать я её не стал, предположив, что найду здесь мало чего полезного. В столовую также заходить не стал и поспешил проникнуть в то помещение, где ночевала бабушка. Оно оказалось кабинетом. Некоторое недоумение у меня вызвал диван, похожий на тот, на котором я спал. Такой же кожаный, с валиками вместо подлокотников и явно неудобный. В целом обстановка в комнате была типичная для кабинета: письменный стол, кресло, два стула и огромный стеллаж с книгами. Но самое главное, на столе лежала газета! К ней я и кинулся в первую очередь. «Правда» оказалась от 8 апреля 1956 года. Йес! С годом определился! Теперь можно строить планы на дальнейшую жизнь.

На свой диван я вернулся с довольной улыбкой на лице. Повезло мне со временем попадания. Война закончилась, Сталин умер, Берию расстреляли, страной рулит Хрущёв. Оставалось припомнить, что я знаю, решить, как себя реализовать и чем заняться. Выбора, конечно, у пятилетнего тела не так много, но будущее стоит продумать заранее и детально.

Жаль, что от этого планирования меня постоянно отвлекали. Бабушка не забывала давать лекарство, поить разведенной горячей водой малиной и кормить. Мамаша, вернувшаяся из парикмахерской, то и дело кому-то названивала. И судя по разговору, танцы всё же будут. Иначе зачем она у какой-то Зиночки пластинки просила?

Ближе к пяти часам вечера стали приходить первые гости. Я к этому времени был причёсан, переодет в рубашку и шорты с гольфами. Постельное бельё убрали в комод, оставили лишь плед и табуретку с кружкой чая.

– Сашенька, будь хорошим мальчиком, – уговаривала маман, пробегая мимо, чтобы открыть дверь очередному гостю.

Кто-то из них приносил бутылочку вина или что-то из продуктов, но и про меня не забыли. Дородная дамочка всучила пакет с десятком кубиков. Семейная пара двух невзрачных очкариков подарила машинку. Деревянную, как и те кубики. Наконец я понял в полной мере выражение «детство с деревянными игрушками». Кубики вполне себе оказались серьёзными предметами из дуба. Если засадить таким в лоб, мало никому не покажется.

Кубики шли из разряда развивающих игр, подразумевая обучение ребёнка алфавиту и имели выжженные буквы по сторонам. По сравнению с ними синенькая машинка выглядела не в пример наряднее. Колёса вполне себе крутились и были красного цвета.

– Дыр-р-р, дыр-р-р… – отрабатывал я имидж малыша, елозя машинкой по диванному валику.

Взрослым до меня не было дела, но я продолжал шифроваться, вживаясь в роль пятилетки. Последним из гостей заявился дядя Вова. Он мне пакет с ирисками всучил. Жаль, насладиться ими я не успел, бабушка перехватила.

– Сашенька, не порть аппетит, скоро кушать будем, – сказала и унесла конфеты на кухню.

Круглый обеденный стол уже раздвинули, превратив в овальный. Скатерть поменяли на кремовую и начали расставлять тарелки, бокалы и закуски. Женщины поспешили предложить помощь хозяйке, а мужчины занялись привычным делом – разговорами. Впрочем, не все. Кто-то сел за пианино и начал наигрывать, кто-то закурил прямо в комнате. Вот это меня неимоверно возмутило! Мало того, что все в уличной обуви, так ещё и курят! Повезло, что бдительная бабушка прогнала курильщиков на кухню и спешно проветрила столовую, запустив с улицы холодного воздуха.

– Саша, укройся пледом, – дала она мне указания и снова отправилась по своим кухонным делам.

Весь этот бедлам наконец закончился, когда маман стала созывать народ за стол. Кстати, у меня табурет забрали, переместив кружку с чаем на столик с телефоном. Из кабинета были принесены запасные стулья, и всех гостей в количестве восьми человек рассадили за столом.

Первый тост произнёс дядя Вова. Мне было плохо слышно из-за закрытых дверей, но что-то про мудрое советское правительство. Далее выпили за маман и ещё за кого-то. Примерно после пятого тоста гости поползли на кухню курить. Мне вернули табуретку и даже тарелку с мясной поджаркой и пюре выделили.

– У нас на Первом Белорусском…

– Войсковая разведка – это самое важное…

– Вам, работникам тыла, не понять… – доносились до меня обрывки разговоров взрослых.

Как я понял, почти все мужчины прошли фронт. Всего одиннадцать лет как закончилась война. Фронтовики сейчас в большинстве своём нестарые, крепкие мужчины. Свежи воспоминания и живы друзья, вернувшиеся с войны. По отдельным репликам я сообразил, что дядя Вова не просто воевал, но был кем-то важным. Ещё я заметил, что он очень профессионально и оценивающе следил за гостями. Словно особист какой-то. Знать бы, в какую командировку маман отправляется, можно было бы строить версии. Хотя на данный момент меня это несильно волновало. Я сидел будто в отдельной ложе и наблюдал за театральным представлением в стиле пятидесятых.

Заигравший патефон с мелодиями Вертинского только подтвердил это ощущение.

Глава 2

Маман убыла в командировку через три дня после тех проводов. Дядя Вова лично помогал тащить её огромный чемодан и переживал о погоде, которая может быть нелётной. Из всего услышанного я сделал вывод, что командировка дальняя. Бабушка в аэропорт, естественно, не поехала, а осталась с ребёнком, то есть со мной. С трудом я выжал из себя пару слезинок, картинно всхлипнул и поинтересовался, кем моя мама работает, что ей нужно уехать?

– Переводчица она. Будет теперь с папой работать. Папу-то помнишь или забыл? – спросила бабушка.

– Папа большой, высокий, – ляпнул я наобум.

– Конечно, большой, – прижала меня к себе бабушка.

– А что такое «переводчица»? – продолжил я свою разведывательную деятельность и получил вполне удовлетворительный ответ, заставивший меня задуматься.

Это где у нас требуются переводчики с английского языка? Притом, что я уже выяснил, что проживаем мы в Москве, появилась мысль, что отец работает где-то за границей. Очень на то похоже. В смысле квартирка для этого времени упакована «по последнему слову техники». Тут тебе и пианино со слониками, и патефон, и буфет с хрусталём и дорогой посудой.

– Бабушка, научи меня читать, – решил я воспользоваться ситуацией и сокращением числа людей, наблюдающих за мной, и выудил из комода пакет с кубиками.

– Умненький ты у нас, – погладила она меня по голове и без возражений стала называть буквы, показывая простейшие слоги.

Про то, каким я буду умненьким и гениальным ребёнком, я промолчал. Всему своё время. Примерный план дальнейших действия я для себя составил. Мне нет пяти лет и все пути открыты. Могу развиваться в любом направлении. Имеющееся в доме пианино вводило в соблазн последовать примеру большинства книжных попаданцев, начав сочинять музыку и песни.

Каюсь, размышлял на эту тему, но передумал, поскольку в своей прошлой жизни я с музыкой дела не имел и, что такое сольфеджио и нотная грамота, весьма смутно представлял. Безусловно, научиться всему этому вполне реально. Но человек же по натуре существо ленивое. Зачем надрываться, когда можно проявить свою «гениальность» в знакомом деле, в том, в чём я действительно хорошо разбирался.

Первоначальная моя специальность была «преподаватель живописи». Вот от этого и буду отталкиваться. Хм… Сейчас пятьдесят шестой год. Когда там Хрущёв громил художников на Манежной площади? Если не ошибаюсь, то в 1962 году. Мне будет одиннадцать лет. Самый подходящий возраст для юного дарования и гения.

Не думайте, что я таковым себя считал на самом деле. Просто одни и те же навыки в рисовании для двадцатилетнего и десятилетнего человека существенно отличаются по восприятию окружающих. Первого мало кто заметит, а на ребёнка обязательно обратят внимание. Мне в этой жизни хотелось устроиться с возможным комфортом и слепить из себя гения вполне вписывалось в планы.

Кроме живописи, можно продвигать свои знания английского языка, которым я владею практически в совершенстве. К тому же удачно, что «моя» мама переводчик. Нужно как-то незаметно провернуть симуляцию учёбы. По этой причине чтение на русском языке демонстрировал бабушке уже на третий день. Она умилялась, обещала дальше со мной заниматься, но пора было деда навестить. «Как там старый хрыч справляется?» – пояснила бабушка.

Укутала она меня для поездки на трамвае так, будто на улице не середина апреля, а как минимум январь. Шерстяные рейтузы кололи коленки, голова в шапке чесалась, обувь была неудобной и тяжёлой. Я мужественно терпел, радуясь тому, что вышел на улицу впервые за последние несколько дней. Перед поездкой бабушка ещё раз проверила моё горло и подтвердила, что я здоров и могу совершить прогулку.

Ориентировался в Москве я плохо. В смысле и в прошлой жизни прожил всего три года, плохо знал город. Столица пятьдесят шестого года значительно отличалась от того, что я помнил и знал. Трамвай со странным номером «А» повёз, кажется, по Садовому кольцу, хотя я и не был уверен. До Чистых прудов мы не доехали и вышли на нужной остановке. Долго шли по закоулкам мимо домов дореволюционной постройки, пока не пришли к дому, где проживала бабушка с мужем.

Квартира оказалась коммуналкой на третьем этаже. Из преимуществ – наличие в доме газа. Не нужно покупать керосин для приготовления еды на примусе. Всего у деда с бабкой было двенадцать квадратных метров жилплощади. По меркам Москвы совсем неплохо, но разница между домом, где проживала семья Саши, и этим чувствовалась ещё на подступах к подъезду. В самом подъезде лестничные пролёты хранили признаки былой роскоши и имели непередаваемый аромат мочи и почему-то кошек. Бабушка ещё на улице перечислила мне своих соседей по коммуналке.

– У Кузьмичёвых двадцать четыре квадратных метра, детишек трое. У Адашевых две дочери, а комнатка чуть больше нашей с дедом. Зато Шнайдеры на троих имеют две комнаты.

Квадратные метры в Москве этого времени, похоже, самый животрепещущий вопрос. Я приблизительно представлял, каково это жить таким общежитием при наличии одного туалета на всех и общей кухни.

– Шнайдеров до войны было восемь человек, а после их не расселили, поскольку одна комната проходная, – продолжала бабушка. – Адашевы ходили управдому жаловаться, но по документам вторая комната это кладовка. Так и оставили без изменений.

Про свою квартиру она не успела рассказать по той причине, что мы уже подошли к двери и позвонили условным сигналом.

Дед встретил нас неласково.

– Заявилась, – своеобразно поприветствовал он супругу, а на меня даже не глянул.

Опираясь на один костыль, дед поковылял в комнату, подразумевая, что мы последуем за ним.

– Хлеба купила? – продолжил он наезжать на жену.

– Сашеньку оставлю и пойду, – засуетилась бабушка, освобождая меня от верхней одежды.

– Катьке в прислуги нанялась, а родной муж хоть подыхай, – продолжал ворчать дед.

Я молчал, послушно усевшись на сундук, разглядывал родственника и комнату. Эти двенадцать квадратных метров были вытянуты в длину. По ширине помещение имело не более двух с половиной метров. Благодаря огромному платяному шкафу, стоявшему по центру левой стены, вытянутость комнаты немного скрадывалась. Шкаф был настолько большим и глубоким (сантиметров восемьдесят, не меньше!), что во второй половине комнаты получалось укромное место для кровати, создавая видимость спальни. Ближе к входной двери стоял стол с навесными полками, заполненными всякой кухонной утварью. Напротив стола располагался сундук, на который меня сразу усадили, чтобы не мешался под ногами. Особо развернуться в этой комнате было негде.

Зато потолки здесь были шикарные. Метра четыре, не меньше! Дизайнер интерьера внутри меня сразу стал прикидывать, как здесь можно обыграть помещение, соорудив второй этаж и устроив там спальню. Тут мой взгляд наткнулся на дедов костыль и мысленные преобразования комнаты в двухуровневую отпали сами собой.

Судя по потёртым галифе и изношенной гимнастёрке, заменяющей домашнюю одежду, дед воевал. Костыль подразумевал, что его владелец был ранен и имеет проблемы со здоровьем. Короткая стрижка седых волос и выбритый затылок не скрывали шрамов на голове и шее. Навскидку этому мужчине я бы дал лет шестьдесят – шестьдесят пять. Но раз он воевал, то ему явно меньше, просто война не прошла бесследно и оставила свои отметины в виде шрамов на теле и рано постаревшем лице.

Характер по первому впечатлению дед имел скверный, иначе с чего супруга предпочла проводить столько времени в квартире дочери?

– Ссыкуна мелкого зачем привела? – продолжал родственник подтверждать мою теорию о паршивом характере.

– Федя, так куда же его? – опешила бабушка. – Я ведь говорила тебе, что Катерину с сыном не выпустят, – тут она понизила голос и прошептала: – Чужая страна всё же.

– Заложника в Союзе оставили? Нашей кукушке на Сашку наплевать, – выдал дед. – Это Дмитрий о сыне будет беспокоиться, а Катька, небось, подговорила тебя квартиру охранять?

– Ну как без этого? Дома-то добра полно.

– А я здесь не жрамши, хлеба и того нет, – напомнил дед о насущном.

Бабушка тут же подхватилась и вышмыгнула из комнаты.

– Чё, ссыкун? – наконец обратил на меня внимание дед и выдал неопределённый вопрос, заставший задуматься.

Энуреза я за собой не замечал и предположил, что это такое уменьшительно-ласкательное обращение к внуку.

– Бабушка меня читать научила, – не зная, что ответить, решил я похвастаться, ожидая заслуженной похвалы.

– Брешешь, – не поверил родственник.

– Могу любую книжку прочитать, – насупился я.

– Ща-ас, – поковырялся дед в тумбочке, вытащил пачку газет, продолжил поиски и, не найдя ничего подходящего, опираясь на костыль, вышел из комнаты.

– Васька, твой Колька дома?! – услышал я вскоре его громкий голос в коридоре.

Буквально через пять минут мне в руки сунули слегка потрёпанную книжку Аркадия Гайдара.

– На! Читай! – потребовал дед.

– «Горячий камень», – озвучил я название рассказа.

История некоего Ивашки была познавательной. В своём «первом» детстве я читал это произведение Гайдара, но за давностью лет позабыл. Сюжет там такой: пацан, забравшийся в колхозный сад, своровал яблоки, а пожилой сторож, ветеран гражданской войны, хоть и отругал, но мальчишку отпустил. Ивашка, испытывая муки совести, долго переживал и случайно нашёл в лесу горячий камень. Надпись на камне гласила, что тот, кто дотащит его на гору и разобьёт, начнёт жизнь заново. Ивашка решил подарить камень старому сторожу, но тот отказался, заверив, что его всё в жизни устраивает.

Во, дурак! Мне бы этот камешек! Я бы свою жизнь перекроил… Хм… У меня и без камня новая жизнь и новое тело. Как-то позабыл, увлёкшись чтением рассказа. Дед под звуки моего голоса тоже замечтался о чём-то своём, нашу идиллию прервало возвращение бабушки из магазина.

– Две булки чёрного купила. Яишенку с салом тебе пожарю, – сообщила бабушка, отправляясь на кухню.

У деда в заначке оказалась бутылка, из которой он себе набулькал полстакана водки и употребил ту яичницу с салом в качестве закуски. Настроение деда прямо на глазах стало меняться.

– Федя, я завтра с утра приду, постираю, продуктов на три дня куплю, – сообщила бабушка. – Сашенька болел, не могла его оставить.

– Нехай, – согласился дед. – Слышала, как Санёк читает?

– Он умненький у нас, – привычным жестом погладила бабушка меня по голове. Я же, пользуясь случаем, заявил, что и иностранные языки готов изучать.

– Не… внучок, я тебе только «хенде хох» могу изобразить и ещё несколько матерных выражений по-немецки. Мария, английский-то не позабыла ещё?

– Дурак старый, – не в тему ответила бабушка.

– Она Катьку, маму твою, обучала, в школе восемнадцать лет отработала, – решил пояснить дед.

Удачно я завёл разговор. Заодно выяснил, кто бабушка по специальности. И главное, что с родственником вроде бы отношения наладил. Бабушка тем временем решила привести себя в порядок и подправить причёску. Шпильки вынула и стала волосы расчёсывать. Они хоть и были с сединой, но смотрелись шикарно. Заколов по новой свою гриву, бабушка выпрямилась и поправила блузку. Как-то сразу я увидел в ней ту учительницу, проработавшую много лет в школе. Порода и интеллигентность проступали в каждом жесте. Это я дома не рассмотрел, а маман её действительно за прислугу считала.

– Надолго Катерина уехала? – продолжил дед.

– Кто знает? Им же не говорят заранее. Катя просила, чтобы обязательно Сашеньку на лето за город вывезли. Триста рублей на съём дачи специально отложила.

Неожиданно дед при упоминании дачи обрадовался и переключил внимание на то, где снимать и кому писать письмо, чтобы оставили место.

– Я в июне отпуск возьму на месяц, – начал планировать он. – Ты сама-то как хочешь на дачу – с июня или с середины мая?

– С начала лета до августа или чуть дольше.

В ходе обсуждения я успел вставить вопрос и выяснил, что дед работает на полставки где-то на телефонной станции. Дежурства меняются. Бывают и ночные, но родственника всё устраивает, кроме небольшой зарплаты (всего двести пятьдесят рублей в месяц), на полную ставку он по здоровью не потянет. Бабушка не работала и присматривала за мной, за что зять пересылал ежемесячно на сберкнижку приличную сумму. Сколько именно, мне не сказали, пообещав, что на конфеты и мороженое хватит.

Дед почти сразу сел писать письмо кому-то из знакомых, чтобы зарезервировать дачу на всё лето, а мы с бабушкой стали собираться домой. Она ещё раз повторила о своих планах устроить большую стирку. Меня это заявление немного смутило, не понимая, как это у неё получится. Это я такой наивный думал, что ребёнка до пяти лет не должны оставлять без присмотра, но оказалось, в это время всё было гораздо проще.

– Не шали, двери никому не открывай, – наказала бабушка на следующий день и, оставив меня одного в квартире, удалилась стирать деду портки и всё остальное.

Меня, взрослого человека, такое отношение к малолетке сильно озадачило. С другой стороны, я наконец-то остался один и мог спокойно осмотреть жильё.

Начал я с кухни. Это было то место, откуда меня всё время прогоняли (печка горячая, вдруг обожгусь, в угольном углу грязно, испачкаюсь, от окна дует, холодно). Помимо печи, стола и шкафов, на кухне имелся мини-лифт для подъёма при помощи ручного механизма бадейки с углём и дровами из подвала. Этим же недолифтом обратно в корзине отправлялся мусор.

В целом система была странная. Дом вроде бы и с удобствами, но слишком убогими. В ванной комнате стоял здоровый вертикальный титан, который нужно было топить дровами, чтобы подогреть воду. Один раз я был помыт в ванной и понял, насколько это долгий процесс.

Дом конца девятнадцатого века имел удобства, соответствующие дате постройки. Не могу даже представить, кто мог жить в подобных апартаментах. Для полноценной семьи помещения не подходили. Даже сейчас здесь одна спальня, одна столовая и кабинет. Комната для прислуги и прочего персонала не предусмотрена. Предположительно в конце прошлого века в такой квартире мог обитать холостяк, имевший приходящую прислугу.

Отчего в моей семье не переоборудовали тот же кабинет для детской, я не понимал. Вообще-то мой холл, где я спал, оказался самым тёплым местом в квартире. Его отапливали сразу две печки, не было окон, из которых сквозило, и если бы не проходные двери, то совсем было бы хорошо.

В кабинете я проковырялся до самого обеда, пока желудок не напомнил, что где-то там на столе под полотенцем кастрюлька с кашей. В очередной раз подивился тому, что ребёнка оставили дома одного. Правда, я вспомнил историю, рассказанную моей родной бабушкой о том, как она сына (моего дядьку) привязывала за ногу к кровати и уходила на работу. С яслями в это время были серьёзные проблемы, а с женщин рабочие обязанности никто не снимал.

Следующим местом исследования стала столовая. Здесь я застрял надолго. Столько всего интересного попалось! Некоторые фарфоровые фигурки в буфете конкретно озадачили. Я даже предположил, что отец Сашки воевал и притащил эти безделушки из Германии после победы. Бабушка не зря опасалась за сохранность этого добра. Некоторые вещички и вправду были антикварными. По крайней мере для моего времени.

Больше всего меня удивило количество разных часовых механизмов в одном помещении. Кроме напольных часов я ещё четыре штуки обнаружил. Одни на пианино, двое на полочке у окна и красивый будильник в буфете. Часы исправно шли, тикали, но время демонстрировали разное – плюс-минус полчаса. Кажется, только напольные отображали то, что сообщало радио, пикающее в полдень.

Осмотреть так же тщательно спальню в этот день я не успел, потому что бабушка вернулась. По пути домой она завернула в коммерческий магазин и купила очередного петуха. Предполагаю, что денег на моё содержание родители оставили достаточно и мы могли питаться мясом и птицей каждый день. Петух оказался матёрый и вариться должен был долго. Мне на скорую руку бабушка изобразила омлет и бутерброд с… чем-то. Маргарин или близкий к нему продукт. Не сразу понял, что это такое сверху хлеба. Жир не жир, но нечто отличное от нормального масла, есть я это не стал, сковырнул обратно в тарелку. Так и не понял, почему нельзя было тот же кусок хлеба обжарить на этом маргарине? В общем, съел омлет просто с куском хлеба и запил чаем с ирисками, что дядя Вова принёс.

Перед сном мне перепала кружка бульона из петуха и горбушка белого хлеба, натёртая чесноком. Вкусно было!

Бабушка поменяла бельё и перебралась в спальню родителей, а моя постель осталась на прежнем месте – в холле. Я и не возражал, поскольку уже понял, что здесь теплее всего. Не берусь гадать, как холодно в квартире зимой, но и в середине весны в комнатах нежарко. В целом мне моё попаданство нравилось. Интересно, и проблем с внедрением в образ Сашеньки не возникло.

Глава 3

Весна вступала в свои права, и теперь мы с бабушкой гуляли каждый день. Может, она меня и одного бы отправила, но я предпочитал выходить на улицу со взрослым человеком. Раз в три дня мы вместе наведывались к деду, покупали ему продукты. Он и сам мог сходить, но долгое стояние в очереди не выдерживал. А их в обычных, не коммерческих магазинах было много. Меня таскали по этим очередям по той причине, что ту же муку продавали по два килограмма в руки. Пусть я маленький, но человек, и вместе с бабушкой мы покупали четыре килограмма.

Моё впечатление от магазинов, вернее, их загруженности продуктами, было неоднозначным. Вроде бы и много всего, а люди не берут по той причине, что слишком дорого. В апреле 1953 года, после смерти Сталина, правительство понизило цены на многие продукты первой необходимости. Чёрный хлеб стал стоить не три рубля, а рубль, говядина с пятидесяти рублей за килограмм упала до двенадцати. И тут же, по словам бабушки, исчезла с прилавков.

Молоко стало чуть больше двух рублей. Но попробуй его купи после девяти утра. Зато сливочное масло за двадцать семь рублей лежало жёлтыми брусками в холодильных витринах молочных магазинов. Продавцы всякими масляными розочками его украшали, надеясь привлечь хоть таким образом покупателей.

Здесь ещё сказывался тот факт, что холодильников у людей не было. Бабушка брала масла граммов двести и хранила его в сложной системе плошек с водой. Скорее всего зимой народ использовал естественные заморозки и минусовую погоду за окном, но в мае месяце с хранением продуктов возникали сложности.

Мы с бабушкой начали изучать математику, и я под это дело активно интересовался ценами и зарплатами. Учитель в школе в среднем имел рублей семьсот в месяц. При цене булки хлеба в один рубль вполне себе нормально. Водка стоимостью в двадцать два рубля при такой зарплате дороговата. Зато пиво (0,6 литров) всего 2 рубля 96 копеек.

К моему большому удивлению, бабушка буквально фанатела от Хрущёва, вдалбливая мне, какой у нашей страны хороший руководитель. Якобы это его заслуга в том, что зарплаты по сравнению с довоенными в два раза повысились. То, что мужской костюм стоит полторы тысячи рублей, а хорошие туфли пятьсот, роли не играло, потому что это предметы роскоши. Сама бабушка носила ботинки из кожзаменителя ценой в восемьдесят рублей и лучшего не желала.

Ещё в те дни, когда было холодно, я обратил внимание на верхнюю одежду москвичей. Возможно, где-то вокруг Кремля и гуляли нарядно одетые горожане, но мне встречались всё больше в уродливых пальто не по размеру и не по фигуре, а порой и просто в ватниках. Мало того, представители рабочего класса, не переодеваясь после смены, норовили сунуться в транспорт. То есть садимся мы с бабушкой в трамвай чистенькие и опрятные, а позади нас заскакивает работяга весь в мазуте, ещё и перегаром дышит.

Хорошо, что число пассажиров в салоне регламентировали кондукторы. Особенно наглядно это было видно на автобусных остановках. Меня как ребёнка с сопровождающим пропускали вне очереди, а большинству желающих воспользоваться транспортом приходилось ждать следующего автобуса.

На девятое мая мы всем семейством пошли гулять. Это была среда и, к моему удивлению, совсем не выходной день. Дед сменился с ночного дежурства и собирался встретиться с кем-то из однополчан недалеко от Большого театра. Свой костыль он оставил дома, принарядился в форму и нацепил ордена. Оказалось, что дед капитан, связист. Наград, на мой взгляд, не так чтобы много, но было что показать. Идя с ним рядом, я невольно испытывал гордость. Пусть он не мой настоящий дед, но роли это не играло. Жаль, на Красную площадь в этот день почему-то не пропускали, и нам с бабушкой пришлось вернуться.

– Домой езжайте, – отослал нас дед.

Сам он намеревался поискать своих однополчан и продолжить культурную программу. Для этого в объёмных карманах штанов была припрятана бутылочка беленькой.

– Пусть, – не стала возражать бабушка против такого загула и предложила мне не возвращаться домой, а посетить кинотеатр.

Выбор пал на какой-то «Колизей», до которого удобно добираться от метро «Кировская». И снова я чувствовал себя заблудившимся туристом. Места в районе Чистых прудов были знакомые, но всё выглядело иначе. Этот самый «Колизей» по внешнему виду сильно напоминал театр «Современник». Попасть на ближайший сеанс не получилось, в окошке кассы стояла табличка: «Билетов нет». Следующий фильм должен был начаться через два часа, но ждать мы не захотели и решили просто погулять.

Тут я, как любознательный ребёнок, втиснул вопрос почему «пруды», если он здесь один. Бабушка стала рассказывать непростую историю этого места, продолжая двигаться со мной по аллее вдоль водоёма. Следующий свой вопрос я еле сдержал, прикусив язык. Памятника Грибоедову не было на месте! Я не сразу сообразил, что, видимо, его установили позже пятьдесят шестого года и торжественное открытие ещё впереди.

Так, неспешно беседуя, мы дошли до того дома с коммунальной квартирой. Соседи в этот день собирались отметить одиннадцатую годовщину Победы с большим размахом. Столы на кухне составили в один, собрали по комнатам стулья и табуретки. Женщины готовили ужин, а дети по мере сил помогали или мешались под ногами.

От нашей комнаты была приготовлена огромная сковорода жареной картошки. Бабушка достала палку полукопчёной колбасы, купленную в коммерческом магазине, консервированные огурцы и рыбу. Также была вынута бутылка водки и красное вино для женской половины. Постепенно столы наполнились снедью. Кто-то поставил солёные грибы, кто-то квашеную капусту, рядом с ней селёдка нарезанная, тут же пирожки, а за ними картофель в мундире. Вроде ничего дорогого и изысканного, а стол стал напоминать праздничный.

– Миша, хлеб неси…

– Колька, брысь, а то всыплю…

– Софочка, рюмочки для дам изволь подать… – гомонили на разные голоса соседи, не делая различия ни по национальному, ни по религиозному признаку.

Татары Адашевы сидели с евреями Шнайдерами в окружении русских и не видели в этом проблемы. Старший Шнайдер рассказывал нечто поучительное Адашеву:

– Был Навуходоносор и были евреи. И где тот Навуходоносор? Был Гитлер и были евреи. И где тот Гитлер?

Отец семейства Кузьмичёвых нарезал толстыми кусками сало, намекая на отличную закуску под водочку тому татарину. Дед вернулся как раз вовремя, застав народ, рассаживающийся за столом. Переодеваться он не стал, продолжая сверкать орденами и медалями. Думаю, только я заметил, как он слегка скривился, распрямляя больную ногу под столом. Вот же упрямый! Форсил без костыля. Как ещё до дома добрался?

Посидели за столом все душевно. Один я брыкался, когда меня то бабушка, то кто-то из соседок норовил посадить себе на колени. Отдельного места для сиденья за столом мне не полагалось, всё равно он был не по росту. Бесило это ужасно, но не скажешь же, что я взрослый человек в детском теле. Приходилось или выкручиваться, или терпеть, сидя на бабушкиных коленях.

Домой в этот день мы не планировали возвращаться, вот и приходилось мне лавировать, пока наконец меня не забрали к себе пацаны Кузьмичёвых. К ним двоюродный брат пришёл и развлекал молодёжь, демонстрируя свои умения крутить ножичек. После мы обсуждали новинки кино. Младшему Кузьмичёву было девять лет, старшему тринадцать. Колька считал себя в нашей компании самым умным и просвещал насчёт кино.

– Я «Тарзана» три раза смотрел.

– Подумаешь! Я, если захочу, хоть десять раз позырю, – хвастался в ответ его двоюродный брат Витька.

– А мы сегодня не попали в «Колизей» на «Два капитана», – зачем-то рассказал я.

– Фу… «Колизей», – сморщился Колька. – Там билеты дорогие, на дневной сеанс по пять рублей.

Снова вернулись к обсуждению американских фильмов.

– Если фильм привезли из Германии, то это трофей, зуб даю, – уверял Колька. С ним не соглашались, оспаривая своё видение трофеев.

– Папа, пап, – высунулся Колька из двери комнаты, – скажи Витьке, что «Тарзана» янки сняли, но это наш трофей.

– Трофей, – подтвердил глава семейства Кузмичёвых. – Пока мы на фронте в сорок третьем кровь проливали, эти гниды кино снимали!

– За тех, кто не дошёл до победы! – выдал мой дед тост.

Далее дружный хор мужских голосов стал распевать: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!..» Насколько я успел заметить, никто из сидящих за столом артиллеристом не был. Татарин – из сапёров, Кузьмичёв – старшина пехоты, Шнайдер всю войну проработал кем-то на военном предприятии, имел звание лейтенанта, а дед – связист.

Я же продолжал общение с пацанами, всё больше и больше охреневая от того, что обсуждалось.

– Сивый баруху в тубзик завёл, а там лампы кто-то кокнул. Ну само ето… вдул, – расписывал нечто явно на иностранном языке Витька, помогая себе жестами.

Нить разговора я потерял после первых слов молодёжного сленга, но поскольку я весь из себя мелкий, решил не стесняться и узнать у старших товарищей, о чём они беседуют? А то я полный нуб. Главное, что слово «тубзик» слышал когда-то давно, но его значение вспомнить так и не смог. Пацаны надо мной посмеялись, но перевод с дворового языка дали. Оказалось, что некий молодой человек по кличке Сивый завёл девушку вольного поведения в туалет (тот самый тубзик), где по удачному стечению обстоятельств были разбиты лампочки и молодой человек имел интимную связь с дамой.

Невольно мне вспомнился анекдот более поздних времён про одного хипаря и таксиста:

«Хипарь подходит и спрашивает:

– Скорлупа свободна?

Таксист типа в теме и тоже сленговым выражением интересуется:

– Куда плюнем?

– С бороды на лысину.

– Куда-куда? – не догнал таксист.

– С Карла Маркса на Ленина, – пояснил маршрут хиппи».

Не особо хотелось, но придётся мне вникать в местный сленг. Словарик себе завести, что ли? Сейчас московские дворы – это особый мир со своими порядками и правилами. Хочешь не хочешь, а нужно вписываться. За спиной у бабушки не отсидишься. Если быть совсем объективным, то у меня самого в речи проскальзывали жаргонные словечки моего времени. То «девайс», то «гаджет» и подобные. Бабушка на них не реагировала, списывая на детскую фантазию. Надеюсь, что вскоре отвыкну и перестану ассоциировать дрова с драйверами.

Вскоре женщины стали разгонять мужей по комнатам. К тому времени они накурили на кухне так, что было не продохнуть. Меня позвала бабушка, но я предпочёл не в комнате сидеть, а слушать разговоры женщин, перемывающих посуду и убирающих со стола. У тех тоже было что вспомнить про войну и эвакуацию.

Старший Шнайдер работал в Куйбышеве, Адашевых эвакуировали в Ташкент, и те заверяли, что это было не самое плохое место в плане снабжения продуктами питания.

– А помните, девчонка со второго этажа, Нюрка, кажется, всё говорила, что хочет продавщицей в булочной работать? – припомнила бабушка.

– Так их, девок, у матери пятеро было, похоронку от отца в первый месяц войны получили, – дополнила Кузьмичёва. – Нам в Уфе и лебеду есть приходилось. Зато сейчас видно, за что воевали.

Женщины её высказывания поддержали, восхваляя роль Хрущёва в росте благосостояния народа. Я же задумался о той лебеде, которую упоминала соседка. Помню, мне случайно попалась статья на эту тему. Между прочим, лебеда очень полезный продукт, поскольку богата не только витаминами и минералами, но и каротином, аскорбиновой кислотой и аминокислотами. Крупа из лебеды рекомендуется диабетикам и способствует укреплению костей. Мало того, благодаря высокому содержанию белка она быстро насыщает организм. По всему получалось, что в годы войны именно лебеда спасла многих людей и прежде всего детей.

Посиделки по случаю победы завершились. На следующий день всем на работу или учёбу идти, так что уже в десять вечера я разместился на куцем сундучке, который должен был в эту ночь стать для меня постелью. Промучился я на нём изрядно. Сундук был не более полуметра шириной, и всю ночь я боялся с него упасть. Плюс дед то храпел, то кашлял, то курить выходил, таская с собой костыль.

Утром добавилась проблема с посещением туалета в коммуналке. Проснулся я рано, но попасть в нужное заведение не смог до того момента, пока те, кто спешил на работу, не посетили его. Еле успел прошмыгнуть перед Кузьмичёвой, пискнув ей, что мне буквально на минуточку, а то уссусь.

Домой из этой дружной коммуналки бежал я с такой прытью, что бабушка еле поспевала за мной, посмеиваясь и намекая на то, что меня ждёт урок английского. Своими успехами в изучении языка я, конечно, удивлял пожилую женщину и всячески поддерживал образ гениального ребёнка.

Кроме того, я выпросил бумагу для рисования и карандаши. Впрочем, и от перьевой ручки не стал отказываться. Рисовать и писать пером я всегда любил. Другой вопрос, что это юное тело не имело должных навыков. Пальцы плохо слушались, моторика была ни к чёрту. С чувствительностью пальцев придётся работать много и долго. По два-три часа в день я тратил на упражнения с карандашом. Тупо брал любую газету и тренировался на ней со штриховкой.

Как преподаватель, я могу сказать, что научить рисованию можно любого человека и в любом возрасте. Серьёзно. Здесь требуется элементарная отработка навыков. Точно так же, как у музыкантов. Понятие гениальности у художников для меня тоже относительное. Главное, чтобы у человека было желание рисовать, писать, создавать. Все остальное придёт за счёт практики. Предполагаю, что все суперталантливые музыканты много часов посвящали музыке, чтобы достичь успехов.

У художников примерно так же. Разве что имеются нюансы в живописи. Для того чтобы научиться видеть малейшие оттенки, живописцы используют обнажённую натуру. И это отнюдь не прихоть и не каприз. Именно человеческое тело помогает тренировать глаз живописца, поскольку нет такой краски, как «телесная», а человек – самый сложный объект для передачи цвета. На данном этапе обнажённая натура меня никак не интересовала. Мне бы эти пальцы пятилетки начать чувствовать.

Бабушке, конечно, я заявил, что буду выдающимся художником и хочу получить в своё распоряжение необходимые предметы. Мои пожелания прошли мимо. Продукты с рынка и из коммерческих магазинов стоили дорого, потому оставленные для моего содержания деньги бабушка использовала экономно. По этой же причине для тренировок в моём распоряжении оставались лишь старые газеты.

Погода тем временем становилась всё теплее, Москва зазеленела и цвела. Не знаю, как бы себя чувствовал обычный пацан на моём месте, но мне опека бабушки ничуть не мешала. Чаще всего мы ходили гулять на ближайшую аллею со скамейками, где моя родственница быстро обрела подруг среди женщин, присматривающих за детьми. В этом импровизированном детском саду я был самым старшим, что не мешало мне заниматься своими делами.

– Ба, ба… Давай ты скажешь: «На старт, внимание, марш!», и я побегу, – отыгрывал я роль пятилетнего ребёнка.

На это дело я подбил ещё нескольких малолеток в возрасте от трёх до четырёх лет. Мы собирались бегать по асфальтовой дорожке, подражая спортсменам. Бабушка послушно произносила слова и давала сигнал на старт.

Мои приятели через какое-то время отсеялись. Что с них взять, дети! Я же продолжал такую странную игру в спортсмена. Правда, в районе нашего дома. К деду в гости я не напрашивался и в дни посещения бабушкой супруга предпочитал заниматься зарядкой дома или просто наблюдать из окна за москвичами.

Парочку подозрительных парней я приметил ещё в начале мая. Они то крутились рядом, то провожали бабушку до трамвая. Мысль, что нашу квартиру пасут уголовники, давно не давала мне покоя. По местным меркам здесь много чего можно взять.

Пусть я не восстановил свои умения рисовать, зато зрительная память у меня была превосходная. Тройка парней меняла одежду, расцветку кепок, вещи, которые они держали в руках, но я все равно безошибочно их узнавал в любом обличье. Согласитесь, честным советским гражданам такие способы маскировки не нужны. На самом деле я сам до конца не верил, что это преступные элементы. Сочинил для себя целую детективную историю, следил за незнакомцами и на всякий случай усилил бдительность. Даже полено подходящее держал в шкафу прихожей. Воевать своими силами я ни с кем не планировал, но в качестве дополнительной подпорки двери полено годилось.

В один из дней бабушка привычно отправилась в свою коммунальную квартиру, оставив меня одного. Сложно сказать, по какой причине урки полезли грабить квартиру среди бела дня. Вероятнее всего, они не дождались того момента, когда мы уедем, или имели неточные данные. То, что ребёнок в доме, воры могли предположить, но это их ничуть не остановило.

Фомкой, или как там называют инструмент для вскрытия двери, они её подрычажили и стали ломать замок. Я, услышав подозрительный шум, кинулся к заготовленному полену. Так-то дверь была крепкой, но уверенности в том, что моя нехитрая подпорка выдержит удар, не было. По этой причине ждать дальнейшего развития событий я не стал и поспешил к телефону.

Звонить в милицию бессмысленно. Детскому голосу не поверят. Нужен был тот, кто сделает это за меня. В телефонной книжке я выбрал знакомое имя Владимира Петровича и стал набирать его рабочий номер. Пока шли длинные гудки, я нервно кусал губы, молясь, чтобы дядя Вова оказался на месте. И мне повезло!

– Алло, – раздалось в трубке через несколько секунд. Баритон голоса показался мне незнакомым.

– Дядя Вова, это вы? – неуверенно проблеял я.

– Кто это? – сурово поинтересовался мужчина.

– Это Саша Увахин. Бабушка ушла, а к нам домой бандиты ломятся. Я полено поставил, они замок уже вскрыли, – протараторил я.

– Санёк, – отреагировал правильно мужчина, – бегом в туалет, закройся и не высовывайся. Я всё решу.

В то, что он решит вопрос, я вполне верил, но сколько ему потребуется времени? Входная дверь продолжал трещать под натиском воров.

– Уходите! Я милицию позову! – храбро выкрикнул, желая спугнуть бандитов.

– Пацан мелкий дома, – услышал я голос с той стороны и понял, что воров моё заявление не остановит.

Дядя Вова рекомендовал запереться в туалете, но я предпочёл балкон, выход на который был из кабинета. Прихватив стул, я выбрался наружу и как мог зафиксировал ручку балконной двери ножкой стула.

– Люди! Товарищи! – начал я орать с балкона. – Помогите! В нашу квартиру лезут воры!

Народу утром в середине рабочей недели было не так много. Кто-то не услышал, кто-то не поверил и прошёл мимо. Я продолжал взывать к гражданской сознательности. Охрип, замёрз, поскольку выскочил налегке, и откровенно трясся от страха. Что же это делается, средь бела дня грабят и никому дела нет!

Деликатный стук в окно с обратной стороны привлёк моё внимание.

– Сашка, закругляйся с выступлением! Всех уже поймали, – позвал меня дядя Вова.

Я выдернул ножку стула из фиксации и с недоумением заглянул в кабинет.

– Так быстро приехали? – не поверил я.

– Опорный пункт правопорядка в соседнем доме, – просветил дядя Вова. – Они минут пятнадцать назад всех задержали, я уже плотника вызвал вам дверь чинить, а ты всё орёшь с балкона.

– Страшно было, – буркнул я.

– Ну, герой, ну, молодец! – подхватил меня на руки мужчина. – Всех воров в округе распугал, – явно прикалывался он.

После дядя Вова грел чайник, поил меня чаем и ненавязчиво выспрашивал детали. Я обстоятельно рассказал, как скучал в отсутствии бабушки и сидел у окошка. Поскольку я маленький, меня за шторой могли не увидеть, а я запомнил людей, следящих за нами, и проявлял бдительность, охраняя жильё.

Нужно ли говорить, что бабушку эти события чуть до инфаркта не довели?

– Мы же на днях на дачу собирались ехать, – запричитала она. – И что теперь делать-то?

– Если разрешите, то я у вас в квартире своего молодого сотрудника поселю. Он в общежитии обитает и будет рад три месяца пожить здесь, – предложил дядя Вова.

Естественно, такой вариант нас устроил, и уже через день пришёл молодой лейтенант, сообщивший, что он по рекомендации товарища майора.

– Лейтенант Савельев, – представился парень.

– Звать-величать тебя как, Савельев? – повела бабушка его за собой в кабинет.

– Илья, – немного смутился лейтенант.

– А я Мария Васильевна. Располагайся, теперь это будет твоя комната до конца лета.

Вещей у лейтенанта было немного. Фанерный чемоданчик, и всё. Конечно, полностью обмундирование ему не нужно таскать с собой, но гражданской одежды у парня не имелось. К какому роду войск он относится, я тоже не понял. Гимнастёрка обычная, с накладными карманами, шаровары, сапоги, фуражка с васильковым кантом и околышем.

– Лётчик, – почему-то сказала мне бабушка, хотя подозреваю, что знала она родах войск больше меня.

Сам лейтенант на эту тему пробормотал нечто невнятное. Он отучился в пограничном училище и сейчас проходил дополнительную учёбу в Москве.

Мне же его род войск не был интересен. Главное, что парень оставался охранять нашу жилплощадь, а нас ждала поездка на дачу на всё лето.

Глава 4

Дядя Вова (как я понял, майор какого-то силового ведомства) до нашего отъезда не успел заскочить. Зато через лейтенанта передал для меня свёрток. Удачно я пожаловался ему, что хочу рисовать, но не имею возможности.

В свёртке оказались три альбома с особой акварельной бумагой, два блокнота для зарисовок и, главное, набор №1 Ленинградских акварельных красок на двадцать четыре цвета с беличьими кистями к нему! Не то майор был спец в этих вещах, не то грамотный человек ему посоветовал, но я оказался на седьмом небе от счастья. И сразу стал канючить у бабушки сумку для своих сокровищ.

– На даче пошью, – отмахнулась она.

Чтобы пожилая женщина не позабыла о моей просьбе, я вытащил из нижнего ящика комода кусок ткани, подходящей для моих целей. Лейтенант вообще-то сказал, что она на портянки идёт, но меня вполне устраивало, и я сунул добычу в узел со своими вещами. Барахла у нас набралось неожиданно много. К тому же дед со своим костылём слабый помощник. Спасибо тому же Илье, потратившему утро воскресенья, чтобы помочь нам добраться до автобуса.

Идея с дачной жизнью мне перестала нравиться уже после первого часа пути. Автобус скакал и прыгал на кочках там, где должна быть дорога, поднимая тучи пыли. Внутри салона было жарко и душно. Ещё страшно раздражали пассажиры с тюками, корзинами и узлами. У нас тоже добра хватало, но мы его хотя бы не проносили над головами сидящих. Одна склочная баба всю дорогу возмущалась по поводу того, что ей не досталось сидячего места. Потом дед на её рыкнул и потряс костылём.

– Я, что ли, тебе уступить должен?

Тётка замолкла, а после пассажиры стали выходить на своих остановках, постепенно освобождая салон.

Насколько я понял, мы могли и на электричке доехать, но автобус останавливался ближе к месту съёмной дачи. Это сыграло решающую роль в выборе транспорта по той причине, что дед долго ходить не мог и сильно уставал. Кроме проблем с коленом, его мучила боль в спине. Осколки от мины из затылочной части головы и шеи ему вынули ещё в военном госпитале, а один остался где-то в районе позвоночника. Дед всё тянул с операцией, продолжая страдать сам и нервировать окружающих. Перебранку между родственниками на эту тему я слушал, пока мы шли от автобуса до дачи. Даже мне на спину повесили небольшой мешок, но большую часть тяжёлых вещей тащить пришлось бабушке.

Дача, на которую мы прибыли, особых восторгов у меня не вызвала, хотя хозяйка Дарья Ивановна встретила нас как родных. Обычное сельское строение имело удобства во дворе и летний душ там же. Позади дома росли яблони, у забора – малина и крапива. Ещё здесь обитали брехливый пёс Рябчик и две кошки.

– А я и молочка с утра для вас купила. У Максимовны коровка своя, так я с ней договорилась на все лето по литру брать. Хорошее молочко, – радостно суетилась хозяйка.

– Я бы воды колодезной испил, – устало присел дед на лавочку в тени дома.

– Да что воды! Компота не желаете?

Пару часов мы разбирали вещи и устраивались в доме. К счастью, мне постелили на веранде, подальше от храпящего деда и поближе к природе и зверью. Рыжая кошка всем своим видом продемонстрировала, что это изначально была её лежанка и мне придётся серьёзно потрудиться, чтобы отстоять своё право здесь ночевать.

Дед после обеда ушёл знакомиться с соседями и заодно разведать, у кого можно удочки одолжить и как здесь вообще в плане рыбалки. Женщины занялись устройством быта и приготовлением еды. Я топтался на подхвате у пожилых дам и за пределы дачи без предварительной разведки выходить не спешил. Дарья Ивановна как раз подробно расписывала, где и кто живёт, у какого какие внуки гостят или дачники остановились. По всему получалась, что я «самая мелкая блоха» среди мелкопреступной детворы посёлка.

– Кино у нас каждое воскресенье привозят, – хвалилась хозяйка. – Так-то развлечений у молодёжи нет, кому нужно, тот в Москву ездит.

Слушая женщин и наблюдая, я невольно ужасался тому, сколько бытовой работы они тянут. Телевизоров сейчас почти ни у кого нет (имею в виду столицу), но будь они в наличии, времени на праздные просмотры не осталось бы. Чтобы приготовить обед или ужин, требовалось выполнить много подготовительной работы: воду из колодца принести, нагреть, дрова для печки наколоть, за теми же яйцами в курятник сходить. После, как приготовили ужин, перемыть сковородки и сопутствующую посуду, снова воду греть, теперь уже для используемых тарелок, ложек и чашек. Вообще-то это бабушка порывалась мыть в тёплой воде. Дарья Ивановна намекнула на лишние расходы топлива. Те же тарелки, оказывается, можно горчицей отмывать в холодной воде.

Мало того, и самовар был не электрический! Единственная польза от его дымящей трубы, что комаров отгоняла.

Поужинали, чаю попили и пошли приобщаться к местному культурному отдыху, выдвинувшись дружной компанией куда-то «на горку».

– Воскресенье же, – пояснила хозяйка. – Кино будет. Дети бесплатно, а со взрослых по рублю.

С собой взрослые несли табуретки и покрывала. Мне бабушка ещё и кофту прихватила. К вечеру стало прохладно, а нам сидеть не двигаясь часа полтора.

Летний кинотеатр оборудован был примитивно и представлял собой большую простыню, натянутую на стене амбара, и грузовик с откидным бортом, где располагалась аппаратура кинотехника. Естественно, изображение и звук были ужасными.

В этот воскресный вечер киномеханик привёз «Весну» с Любовью Орловой в главной роли. С первых же минут фильма меня стали напрягать маршевые песни, слов которых я и половины не расслышал. Да ещё Орлова со своим лирико-колоратурным сопрано звучала слишком высоко для той системы передачи звука, что здесь наличествовала. Про сопрано Орловой это не я такой умный, а от бабушки информацию услышал. Она тихо консультировала нашу хозяйку, изображая из себя жутко интеллигентную особу.

Общество кинолюбителей собралось разномастное. В основном колхозники и жители посёлка. Много было детворы, которая постоянно курсировала, то занимая первые «лежачие» места перед экраном, то убегая куда-то. Мужчины, пользуясь тем, что мы на улице, много курили. Женщины тихо обменивались сплетнями, несильно вникая в сюжет. Фильм-то не новый, видели его не один раз, но за неимением других развлечений народ пришёл приобщиться к искусству.

Меня же старая лента порадовала обилием известных комедийных актёров, и не прошлого, а самого что ни на есть настоящего. Тот же Ростислав Плятт, Рина Зелёная, Фаина Раневская и, конечно же, сама Орлова – звёзды советского кинематографа. Фильм «Весна» был снят в 1947 году, а Любовь Орлова, если я не путаю, 1902 года рождения. В фильме ей уже сорок пять лет. Должен отметить, что она очень неплохо выглядела для своего возраста. Сам не заметил, как увлёкся игрой актёров и самой комедией, перестав замечать, что вместо экрана простыня, комары кусают за голые коленки и неудобно сидеть на траве.

Обратно возвращались мы уже в полной темноте. Дарья Ивановна возмущалась, что фонарь на пересечении улиц кто-то разбил, перекидывалась фразами с соседями, попутно поясняя нам детали поселковой жизни. Дед, кстати, успел договориться об удочках, но меня терзали сомнения насчёт комарья рано утром. Не сожрут ли?

– Бужу один раз, – предупредил дед, ковыряясь при свете керосиновой лампы за сараем в поисках червей. – Не встанешь, уйду без тебя.

Спасибо хозяйке, которая снарядила меня на рыбалку как следует. Сапоги у соседки моего размера взяла, куртку тоже с чего-то плеча выдала, а кепка у меня своя была. Брезентовая куртка оказалась сильно велика, но, закатав рукава, я решил, что в самый раз в такой объёмной одёжке от комарья прятаться. В то, что встану на рассвете, я не сомневался, очень уж хотелось на рыбалку сходить. По этой причине подскочил я даже раньше деда и был готов вовремя, как тот пионер.

– Идём на озеро, там дальше ещё одно есть, но куда мне с моим костылём, – пояснил дед порядок действий. – Наловим на уху, и ладно.

Если быть объективным, то рыбалка оказалась не так плоха, как он опасался. С берега и с мостка на особо крупные экземпляры не стоило рассчитывать. Хотя за пару часов мы килограмма два разной величины рыбёшек натаскали. В основном это была кошачья радость, но меня захватил сам азарт клёва.

– Хорош, – наконец решил дед, сворачивая удочки.

Бабушка к нашему возвращению давно хлопотала на кухне. Самовар пыхтел, на столе высилась стопка блинов, хозяйка принесла молока и сметаны от соседки.

После завтрака я храбро отправился знакомиться с Димкой, живущим через забор с правой стороны. Мне его рекомендовала Дарья Ивановна, как наиболее близкого по возрасту претендента в друзья. Пацан оказался выше меня на полголовы, но более тощий и неухоженный. Волосы ему давно не стригли, да и не мыли, под глазом синел свежий синяк, руки были покрыты цыпками, а во рту не хватало переднего зуба. Этот факт пацана явно радовал. Он со знанием дела выстрелил слюной через прореху между зубами в мою сторону и всё же поприветствовал.

– Чё, из Москвы, дачник? – поинтересовался он.

Далее он гордо сообщил, что в этом году идёт в школу, но так и быть, сделает одолжение и пригласит меня в свои игры. Играть не особо хотелось, поэтому я наплёл нечто невнятное и под предлогом запрета от бабушки ретировался на свою территорию.

Бабушка без дела не сидела и взялась мне шить нужную сумку для художественных принадлежностей. Основная причина такого энтузиазма была в том, что у Дарьи Ивановны имелась швейная машинка. Больше времени мы потратили, чтобы примерить ручки. Я же не хотел волочить сумку по земле, а рост имел невысокий. По этой причине сумка получилась вытянутой по длине, зато имела несколько кармашков для мелочей и даже для банки под воду.

Деда я тоже подключил к своей экипировке, уговорив его обточить края фанерки, валяющейся в дровяном сарае. Это у меня будет планшет. Солнышко конкретно припекало, когда мои сборы были закончены. Я думал, что родственники откажутся куда-то идти, но дед, напротив, захотел поваляться на бережку, а не сидеть во дворе. Меня же их компания устраивала в плане того, что никто из хулиганистых пацанов не пристанет и не отнимет мои сокровища.

Акварелью я и в прошлом теле давно не занимался. Пока был студентом, очень любил этот вид живописи, после сменились приоритеты, затем настала эра компьютерных программ и я окончательна ушёл от живописи в дизайн.

К чему я это говорю, да к тому, что акварель требует большей практики, чем любая другая техника. Это только кажется, что всё очень просто. Исправить и «смыть» ошибки в акварели сложно, а подчас невозможно, иначе останется «грязь» вместо воздушности и красивых заливок. На данный момент меня эти технические детали мало волновали. Что бы я ни изобразил, какие бы ляпы ни допустил, для пятилетнего мальца это будет ух как круто!

Родственники в мою гениальность не особо верили. Их вполне устраивало то, что внук не носится по посёлку, а смирно сидит на берегу под присмотром взрослых. Дед, лёжа на покрывале, вскоре задремал, бабушка, спрятавшись от солнца под зонтиком, читала что-то из классики, я же пристроился в тени невысокого куста.

Боже мой, как я давно не брал в руки кисти! Ах этот запах красок! Некая ностальгия накрыла меня. Еле взяв себя в руки, я поспешил набрать в банку воды и, расположившись в тени куста, занялся делом.

Первый и второй пробные этюды были ни о чём. Я приноравливался, отмечал свои ошибки. Новый альбом имел слегка «жирную» бумагу, с которой скатывалась краска. Позабыл, что листы нужно изначально смочить. Тут же сообразил, что не озаботился палитрой. Пришлось выдирать последний лист альбома для этих целей. Попутно выяснил, что вода в озере неидеально чистая и имеет чуть сероватый оттенок. Пока для моих этюдов это не столь принципиально, но лучше брать воду в колодце и приносить собой.

Мой третий акварельный набросок вида на озеро, мосток и край берега получился вполне достоверным. Дождавшись просыхания первого слоя, я нулевой белкой стал добавлять деталей. Как раз на прорисовке опор мостка и их отражения в воде проснулся дед. Кряхтя он сел, затем встал и отправился в мою сторону для проверки.

– Э-э-э… Мать, иди сюда. Посмотри, что Сашка намалевал-то, – опешил дед. – Ты что, это сам всё?

– Кто же ещё? – не понял я подобного вопроса. Он здесь видит каких-то помощников? Да и бабушка пусть и в стороне сидела, но за мной краем глаза следила.

– Ай да молодец! – перешла бабушка сразу к похвале. – Он же говорил, что художником будет.

– А вы мне красок не покупали, – вставил я.

Дед почесал затылок и пообещал в дальнейшем прислушиваться к моим просьбам. На этом я решил, что на сегодня пора завершать занятие живописью и двигаться домой.

Весь обед я продолжал слушать восхваления в свой адрес от родни. Даже думал ещё что-то изобразить, но был сражён хлипким организмом. Еле доел лапшу и уполз на веранду спать. Продрых часа три и после бродил по двору сонной мухой. Акварель доставать желания не было, зато спящий у будки Рябчик так и просился, чтобы его изобразили в карандашной технике. Позже я нарисовал ветку яблони, ведро у сарая и бравого петуха, нервно реагирующего на моё приближение к загону кур.

В целом наличие разнообразной натуры для пленэра мне стало нравиться. Потренируюсь с месяц «на кошках», а там и людей возьмусь изображать.

Невероятным образом слух о юном художнике ушёл за пределы нашей дачи, и ближе к вечеру у калитки топтался Димка, канюча, чтобы я показал рисунки. Пришлось продемонстрировать. И уже через полчаса за калиткой стояло человек пять разновозрастных пацанов.

– Художник, эй, художник! Подь сюды, – вызвали они меня.

После мальчишки долго разглядывали мою внешность, рисунки и акварель. Обменивались мнениями, среди которых преобладали слова: «брешешь», «не гони», «да это не он малевал». В отместку я изобразил оскорблённую творческую личность и окончательно удалился в дом.

Погоняло «Художник» мне всё же присвоили, спасибо, что не «Маляр». Это всё лучше, чем какие-то Ряба, Тощак или Макаронина. По именам в посёлке никого не звали. Сосед Димка, оказывается, «в миру» был Карасём. Вспомнил я, что и в городах действует подобное негласное правило. Некоторые клички сохраняются до взрослого возраста, когда друзья-приятели предпочитают в общении детские прозвища. Позже это заменится компьютерными никами и придумывать имена станут уже сами носители, а не общественное мнение.

Меня же в посёлке, кроме как Художник, никто не звал. Новость о талантливом пацане вмиг облетела округу. Общаться с пятилетним мальчишкой стало «не западло» даже для подростков четырнадцати-пятнадцати лет. Через две недели я спокойно выходил со двора, не опасаясь, что кто-то отнимет у меня краски и кисти. За мной постоянно таскалась группа своеобразных фанатов, отгонявшая тех, кто имел в отношении меня недобрые намерения.

В районе озера я запечатлел все более-менее приметные и живописные, с моей точки зрения, места. Ежедневная практика давала свои плоды. К тому же я чередовал живопись с карандашными набросками. Помню, в мою бытность студентом нас обязывали каждый понедельник сдавать двадцать один набросок и три этюда. При такой нагрузке в виде домашнего задания быстро нарабатывалась практика.

Такие рекорды я пока не мог поставить. Быстро уставал физически и вынужден был выделять себе пару часов днём на сон. Как ни крути, но телу всего лишь пять лет. Его требовалось укреплять и оздоровлять. Для этого на даче имелись все условия. Помимо рисования, я гонял с пацанами наперегонки до колхозных полей и обратно. Когда прогрелась вода в озере, мы стали купаться. Вначале под чутким присмотром деда, после уже и самостоятельно в небольшом затоне с песчаным дном, где глубина была мне по грудь.

Во время дождей я находил натуру внутри дома. Тот же самовар годился как для карандашной техники, так и для акварельной. Я очень полюбил его изображать акварелью. Не менее десятка раз повторил в разных вариациях.

Отпуск у деда закончился, а мы с бабушкой продолжали отдыхать на даче. Вернее, я отдыхал, тренировался, а бабушка обеспечивал мой быт, ходила за продуктами на станцию, готовила и убиралась. Приготовление еды они с Дарьей Ивановной делили поровну, но дел женщинам всё равно хватало.

Мне казалось, что дед особо за мной не присматривал и не следил, и тем не менее стоило ему покинуть посёлок, как у меня образовались первые проблемы. Вначале какой-то парень лет шестнадцати подвалил и, схватив меня больно за ухо, потребовал ему что-то нарисовать, а когда я отказался, то выхватил у меня из рук блокнот и втоптал его в землю. В ответ я пырнул злыдня карандашом в голень. Понятно, что силы были неравные.

Избить ему меня не позволили местные пацаны, кинувшиеся дружной толпой на обидчика, но синяков он успел понаставить. Бабушка потом ходила к участковому с жалобой. Мне же она велела от дачи далеко не уходить и в случае угрозы громко кричать и звать подмогу.

Следуя бабушкиным советам и своему здравому смыслу, я расположился прямо у калитки дачи и устроил мастерскую портретов. Определённый навык у меня уже появился, а пацанам годились и те наброски, что я дарил. Именно дарил. Отобрать портрет у хозяина не представлялось возможным. Мне было не жалко этих почеркушек, а ребятне радость, особенно оттого, что я по-умному ставил в уголке каждого рисунка свой автограф.

Недостатка в натуре у меня теперь не было. Как там распределялась очередь, я не вникал, занимаясь своим делом. Рисовать портреты я наловчился тонально-живописным методом. Выглядело со стороны это забавно. Вначале я несколько минут пачкал пальцы в грифеле карандаша, а затем начинал пальцами намечать объем, постепенно выделяя свет и тень. Когда появлялась некая «заготовка», при помощи карандаша вырисовывал детали: глаза, губы и так далее.

Местным нравилось и позировать, и наблюдать, и получать эти своеобразные подарки. У некоторых уже имелось по три-четыре портрета, но число натурщиков не уменьшалось. Кто-то привёл с собой сестёр, и я разнообразил галерею портретов девочками. С ними работать оказалось сложнее. Это пацану не сильно важно, почему ухо сползло на шею, а девчонки в этом плане более бдительные и обидчивые. Но драки за очерёдность позирования они устраивали не хуже мальчишек. Мне их приходилось приструнивать, обещая всевозможные кары, и прежде всего отказ рисовать кого-либо.

Взрослые частенько заглядывали в мою «мастерскую», и спасибо, никто не напрашивался позировать. Правда, через пару недель заявилась одна коза с косичками и галстуком. В смысле девочка лет тринадцати, с пионерским галстуком на шее. Как и на большинство зрителей, я на неё никакого внимания не обратил. Ну приходит, ну смотрит, так что такого?

А эта пионерка возьми и заяви, что я должен им помочь оформить ленинскую комнату. Честно, своим ушам не поверил вначале, а после послал её. Не туда, куда вы подумали. Деликатно послал, сообщив, что я не умею оформлять ленинские комнаты. Думаете, помогло? Валя, как звали пионерку, стала давить на мою сознательность.

– Я напишу письмо в твою школу, что ты позоришь звание советского человека! – заявила она.

И где только таких слов-то понаслушалась? Вернее, я представлял где, но думал, что в таком юном возрасте не умеют так лихо ими оперировать и шантажировать.

– Пиши на здоровье, – не стал пререкаться с пионеркой, – а я обедать пошёл.

Дружное «у-у-у…» от моих натурщиков поведало, как они с моим решением не согласны. Я же добавил, что после обеда пойду спать, потом могу на озеро отправиться, и не факт, что продолжу рисовать в этот день.

Про Валю в пионерском галстуке я позабыл, восприняв её визит как незначительный факт. Каково же было моё удивление, когда через день к нам на дачу заявился какой-то усатый дядька. Он сам правил бричкой и притормозил коня как раз возле забора нашей хозяйки.

Я в это время занимался тем, что точил карандаши. Очень непростая задача для детских рук. Требуется осторожность и внимательность. Бабушку отвлекать не хотелось, и я занимался подготовкой инструмента для творчества самостоятельно. И тут – «здрасте вам, приехали!»

Дарья Ивановна первой отреагировала на неожиданный визит.

– Председатель колхоза, – сообщила она и кинулась открывать калитку.

Дядька приехал не один, а с пионеркой. Я как её увидел, так сразу смекнул, по какой причине эта парочка заявилась. В одно мгновение сунул карандаши под скамейку, взял прутик в руки и давай с рыжей кошкой играть. Весь такой из себя мальчик-паинька.

– Здесь, что ли, художник живёт? – первым делом поинтересовался председатель после короткого приветствия.

– Здесь-здесь, – не стала отрицать наша хозяйка.

– Пригласите поговорить, – попросил мужчина.

А чего меня приглашать? Я тут стою. Трусы подтянул повыше и, оставив игру с кошкой, подошёл ближе.

Минут десять потребовалось председателю, чтобы уяснить – тот обещанный Валей художник всего лишь мелкий пацан, который только через два года пойдёт в школу, и все предыдущие наезды и угрозы были необоснованные.

– Ну Валька, ну племяшка! – хохотал председатель. – Мать у неё ударница и эта тоже… – председатель примолк, подбирая подходящее выражение: – Активистка!

– Он рисует, – насупилась девчонка, отстаивая свою позицию.

– Да я верю, что рисует. Только ты как расписала? Прости, Ивановна, – обратился он к хозяйке, – я-то решил, что Валька или ухажёра присмотрела, или вправду оформителя достойного. А тут и для жениха, и для художества парнишка маловат.

Валя от этих слов стала красной как рак. Я стоял смирненько, почёсывая пузень, всем своим видом демонстрируя, как не виноват в том, что случились обознатушки. Надеюсь больше не увидеть эту пионерку. Слухи по посёлку быстро расходятся, и то, что Валька «жениха» мелкого нашла, моментально узнают. Вот смеху будет!

Глава 5

Моя популярность в посёлке была огромной, и я вскоре немного зазвездился. Отдыхать тоже ведь нужно. В воскресенье теперь никаких рисований – это свободный день. Димка под это дело взялся организовывать мне культурную программу, предложив сбегать и посмотреть на лагерь. Вначале я решил, что он пионерский, но оказалось, это на лето детей из детских садов вывозят на природу. Вот один из таких лагерей и располагался недалеко от второго озера.

– Они в обед спят! – азартно рассказывал Димка.

– И что? Я тоже сплю, – не увидел я ничего в этом необычного.

– Айда позырим, как они спят на улице, – не отставал пацан.

– На улице? – не поверил я и согласился посмотреть.

Пешком идти до лагеря было неблизко. К тому же мне пришлось пожертвовать своим сном.

– Дед Матвей поедет на колхозную конюшню, я с ним договорюсь, чтобы нас подвёз, – пообещал Димка.

Бабушке вполне хватило моих слов, что мы с приятелем прокатимся на телеге с сеном до колхоза, а потом прибежим обратно. Вникать в детали она не стала. Репутация у меня, однако. В хулиганстве и порочных поступках я не был замечен и потому имел некую свободу.

Когда мы добрались до лагеря, дети давно спали. Димка был в этом уверен и пребывал в полном восторге, демонстрируя мне высокий и крепкий забор.

– Здесь не пролезть, у них сторож зверь! Каждый день доски забора проверяет, – пояснял мальчишка.

Но несмотря на такие препоны, методы наблюдения за лагерем у местных были отработаны. Перебравшись через овражек, а затем через кусты, мы вышли месту, где у забора росли деревья.

– Подсади меня. Я тебе потом руку подам, – попросил Димка.

Минут через пять мы, как две макаки, оседлали ветки и наблюдали за тем, что происходило по ту сторону от забора.

– Зырь, зырь, – показывал Димка на десятка три кроватей, расставленных под сенью сосен.

Жилые корпуса были чуть дальше, а здесь, на очищенной от кустарника и мусора площадке, была устроена своеобразная спальня с кроватями под открытым небом. Дошколята использовали тихий час по прямому назначению и действительно спали. Нянечка или медсестра в белом халате и такой же косынке сидела неподалёку, читая книжку.

– Потом у них будет полдник, – просвещал меня Димка. – Стакан молока и пряник, – с завистью в голосе сообщил он.

Ну… не знаю. Я человек свободолюбивый, меня никакими пряниками на такой поводок не заманишь. И что здесь хорошего? Спи по сигналу, ходи строем, никакой романтики. То-то мы: захотели, на озеро пошли, захотели, сбежали из посёлка. Кстати, возвращаться обратно далеко, километров восемь, и желающих нас подвезти не намечается.

В этот день я свалился спать сразу после ужина и продрых до утра.

До конца лета больше приключений не было, мне хватило того похода. Я продолжал заниматься любимым делом, а бабушка варила с Дарьей Ивановной яблочное варенье, закрывала огурцы в банках, запланировав купить у хозяйки все запасы малинового варенья. Я с трудом представлял, как мы с ней вдвоём это всё утащим в Москву. Допустим, до поезда нас проводят и даже посадят, а дальше?

– Носильщика до такси возьмём, – пообещала бабушка, продолжая делать запасы на зиму.

В последних числах августа мы, нагруженные словно верблюды, вернулись в Москву.

Честно говоря, я сильно соскучился по всем тем благам цивилизации, что были у нас в квартире. Днём стало значительно холоднее, летним душем мы уже не пользовались, а плескания в тазике за печкой не выдерживали критики. Хотелось с удовольствием помыться в ванне.

В общем, с кучей баулов, чемоданами и тюками мы наконец добрались до дома. Меня бабушка оставила у подъезда, а сама понесла в квартиру первую партию вещей. Повезло, что Илья был дома. Он в один заход уволок весь наш груз и позже помогал разбирать деревенские заготовки.

Бабушка в это время рассказывала, как мы хорошо провели время, затопила в ванной титан с водой, пыталась дозвониться деду на работу и параллельно готовила ужин. Илья хоть и слушал с интересом, но выглядел грустным.

– Мария Васильевна, мне когда съезжать в общежитие? – спросил он наконец. – Завтра?

– Илюша, давай обсудим это дело спокойно, – не стала бабушка ставить дату выселения парня.

Хитрить и юлить она не думала, честно обозначив свой интерес в подобном квартиранте. Скоро нам придётся покупать и завозить дрова и уголь, затем деду выделят на работе овощи. Их тоже потребуется таскать-грузить. С удивлением я узнал, что в ноябре дед всё же ляжет в госпиталь на операцию. Бабушке какое-то время будет не до меня. Взрослый человек, к тому же молодой и сильный, будет в тему. Оплату за проживание бабушка не собиралась брать, но договорилась с Ильёй, что он по сто рублей в месяц будет отдавать на совместное с нами питание.

На самом деле туда среди недели включался только ужин. Уходил на учёбу лейтенант рано утром. Специально подгадывал, чтобы успеть на первый трамвай, доезжал до метро и оттуда до Белорусской, успевая вместе со всеми курсантами на физо. Там же, в учебном заведении, завтракал и обедал. Отчего-то мне казалось, что не у всех учащихся подобный распорядок дня. Должны же у них быть какие-то наряды или дежурства? Илья явно находился в более привилегированном положении и имел индивидуальное задание от начальства.

Также Илья предупредил, что в субботу будет возвращаться к обеду. До недавнего времени суббота по всей стране не была выходным днем. С 1956 года рабочую неделю сократили, вместо сорока восьми часов стало сорок четыре. Теперь по субботам работали лишь до обеда. Конечно, это не касалось тех, кто имел посменные дежурства, как наш дед. Он, кстати, позвонил домой на следующее утро с работы, правильно предположив, что мы уже вернулись с дачи.

– Побегу стирать, там у него накопилось много грязного, – сообщила бабушка и умчалась в коммуналку.

Еды она наготовила нам с запасом, а вернувшийся вечером с учёбы Илья помог мне разогреть котлеты и макароны на гарнир. Предыдущим вечером я не успел похвастаться своими достижениями на пленэре, теперь же вытащил то, что набралось за лето.

– Мы все альбомы в сельпо скупили, – рассказывал я. – Кисти беличьи облысели, карандаши почти все сточил.

– Молодец какой, – с недоумением разглядывал лейтенант мои работы.

То, что он общается с дядей Вовой, я был уверен. Наверняка доложит, что подарочные краски использовались по прямому назначению. У Ильи, как оказалось, в начале августа был небольшой отпуск, но он никуда не поехал – за нашей квартирой присматривал. Такая обязательность меня удивила, и я решил, что бабушке нужно об этом сказать.

– Спал, отдыхал, гулял. В Третьяковку сходил, в Исторический музей, – перечислил Илья события своего отпуска. – Я уже два года в Москве отучился, а считай, нигде не был.

Сам он родом откуда-то из-под Омска. Закончил пограничное училище и должен был убыть на место службы, когда ему предложили поучиться ещё четыре года в Москве, в школе… Тут Илья запнулся и не стал уточнять, что за школа такая, куда пограничника с распростёртыми объятиями приняли. Я давно уже догадывался, а теперь окончательно уверился, что и друг семьи дядя Вова, и Илья служат в КГБ. Не так уж и плохо для моих дальнейших планов иметь подобные знакомства. Буду постепенно приучать к мысли, что они присматривают за гениальным мальчиком (это я о себе так скромно). Пусть наблюдают истоки моего становления.

Лейтенант оказался отличным помощником для дома. Не знаю, как бы бабушка таскала тот уголь в чулан подвала. Спускаться там было неудобно. Да и носить тяжело. Управдом ещё в начале сентября прошёлся по квартирам вместе с представителем пожарной службы. Записали, кто сколько планирует купить дров или угля, проверили печи, дымоходы, тягу, заставили расписаться в журнале, что все ознакомлены с правилами противопожарной безопасности.

Новый жилец интереса у управдома не вызвал по той причине, что он имел счастье познакомиться с Ильёй и его документами ещё летом. Ну а нам в хозяйстве крепкий мужчина только в радость.

Сам дом и система подвального хранилища вызывали у меня недоумение. Дом пятиэтажный, у каждого стояка квартир свой технический лифт для подачи дров или угля в квартиру. Но для этого нужно вначале спуститься в подвал (открыв огромный амбарный замок), затем поставить на платформу корзину с принесённым углем или дровами и повторить все действия в обратном порядке: вернуться в квартиру и, крутя ручку, подтянуть к своему этажу платформу лифта с корзиной. Запаса доставленного за раз хватало дня на два. Не слишком удобно, но по сравнению с тем, как живут люди в бараках, вполне приемлемые условия.

После дров и угля привезли полагающиеся от дедовой конторы пять мешков картофеля и два с капустой. Мы с бабушкой вокруг этого добра до позднего вечера гуляли во дворе, ожидая Илью, чтобы он помог спустить овощи в подвал, где за нашей квартирой была закреплена приличная кладовая с замком. Капусту мы потом засолим, а картофелем поделимся с дедом.

Почему всё ему причитающееся привезли сюда? Да по той причине, что в коммуналке хранить овощи негде. Проще картофель килограммов по пять относить туда раз в неделю. Дед говорил, что в прошлом году взял мешок и с трудом сохранил его в тепле комнаты. Там и без того особо не развернуться, не говоря уже о хранении овощей.

Дядя Вова посетил нас в начале осени два раза. Меня похвалил. У бабушки выспрашивал, в чём нужда, что Катенька пишет, и так далее. В общем, проводил оперативную работу с объектом. Мама писала редко. Почему-то получать её письма приходилось на главпочтамте. Ещё на первом конверте я прочитал, что страна отправления – Канада, и никак на это не отреагировал. Я и раньше предполагал, что родители работают в какой-то англоязычной стране.

Дядя Вова как бы между прочим проверил мои навыки чтения газет:

– Ну-ка, Санёк, почитай, что сегодня в новостях.

В «Известиях» от десятого октября писалось, что с конвейера Горьковского автозавода сошла первая партия автомобилей ГАЗ-М-21 «Волга».

– Ух ты! – вполне искренне обрадовался я. Не знал раньше, когда это событие случилось.

Дядя Вова, удовлетворившись проверкой моих умений читать на русском, а после и на английском языке, вернул внимание бабушке:

– Мария Васильевна, вы не смотрели в кинотеатре новый фильм «Весна на Заречной улице»? – И получив отрицательный ответ, рекомендовал сходить.

– Да когда мне с дедом по кино ходить, – отмахнулась бабушка, но позже поинтересовалась планами Ильи на ближайшие выходные.

Тот не возражал и согласился сопроводить меня. Им с начала учебного года отменили обязательное ношение формы в городе. Илья перешёл на гражданскую одежду и чувствовал себя в ней более раскованно.

После занятий Илья специально проехался по кинотеатрам, узнал, что выбранный нами фильм идёт в «Ударнике», и в воскресенье мы отправились в кино.

Когда-то давно я смотрел «Весну на Заречной улице». Но в новой реальности всё воспринималось по-другому. Это были события и люди того времени, в котором я теперь жил. Раньше я не мог сопоставить, дорого это или нет, когда хозяйка квартиры просит с молодой учительницы за комнату двести пятьдесят рублей. К слову, у студентов стипендия двести шестьдесят. Пенсии инвалидам-ветеранам платили вообще сто шестьдесят рублей. Были, конечно, и инженеры с окладами в полторы тысячи, но в целом народ не шиковал. Мало того, со своей зарплаты люди платили не только подоходный налог, но и добровольно-принудительный заём, а молодёжь – комсомольские взносы. Те, у кого не было детей, ещё и за бездетность шесть процентов отстёгивали. Итого минус треть зарплаты. В общем, двести пятьдесят рублей за комнату – немаленькие деньги. Но в фильме, где обличали мещанские замашки одного из персонажей, это было оправдано.

– Понравилось? – спросил меня Илья на обратном пути домой.

– Очень, – искренне ответил. – Особенно песня. «Когда весна…» – напел я.

– Молодец, с первого раза слова запомнил, – удивился Илья и дальше стал выспрашивать о моём увлечении английским языком. Как оказалось, эта информация прошла мимо него. Если бы дядя Вова не стал меня проверять, то Илья и не обратил бы внимания. Парень даже не знал, что бабушка – преподаватель иностранного языка. Сам он сейчас усиленно изучал английский и был заинтересован в языковой практике.

– Нужно тебя проэкзаменовать, – серьёзным голосом произнёс я и нахмурил брови, чем вызвал задорный смех у Ильи. И между прочим, я не шутил. Дома подверг его беглому опросу. Ожидаемо мои умения превосходили знания молодого лейтенанта.

– Да ты не переживай, – успокаивал я его. – У меня мама переводчица, бабушка учительница, а ты учишь язык всего два года.

– По четыре-пять часов в день, – приоткрыл свои секреты Илья.

Бабушке я тем же вечером намекнул, что для нас с Ильёй были бы полезны совместные тренировки в английском.

– Мария Васильевна, я вам готов заплатить как репетитору, – сунулся было с предложением Илья и схлопотал полотенцем по шее, а свободного времени у него стало ещё меньше.

В конце октября дядя Вова убыл из Москвы. Вернее, я его отсутствия не заметил и ничего не подозревал. Не так он часто бывал у нас. И если бы Илья после ноябрьских праздников не обмолвился бабушке насчёт того, что Владимир Петрович в больнице, мы бы и не узнали.

Заговорили на эту тему совершенно случайно. Деда вот-вот должны были положить в госпиталь, и лейтенант как-то промежду прочим сказал, что дядя Вова в больнице с ранением. Мол, доставили недавно самолётом.

– Да что ты! Как бы его проведать, – заволновалась бабушка.

– Вас не пропустят, это ведомственная больница, – пошёл на попятную Илья.

– А меня с тобой пропустят? – зачем-то попросился я.

– Нет, братишка, не думаю, но могу передать твои пожелания о выздоровлении.

На тот момент у меня и мысли не было, что именно могло приключиться с дядей Вовой. И только высказывания деда позже навели меня на определённые мысли. Мы его с бабушкой провожали в больницу, он ворчал, не одобряя нашу дружбу, как он говорил, с «этим энкавэдэшником». Потом дед стал обсуждать слухи о волнениях в Венгрии, и тут у меня разрозненные пазлы сложились в одну картинку.

Как-то я совсем позабыл о том, что случилось осенью этого года в Будапеште. Точных цифр я не помнил, но погибших там было много. На несколько дней власть в столице сменилась. Представители нового правительства зверствовали серьёзно, вешая и пытая сотрудников госбезопасности и коммунистов. Потом-то наши проехались по городу на танках. Кому нужно настучали по башке и навели порядок. Не там ли побывал дядя Вова? У Ильи не узнаешь, да и неважно это для меня. Изменить события в Венгрии я бы всё равно не смог. Пусть лучше дядя Вова выздоравливает.

Деду сделали операцию, осколок извлекли, прогноз был благоприятный. И даже из госпиталя через неделю домой отправили. Бабушка теперь разрывалась, не зная за кем ухаживать, уговаривая меня перебраться в коммуналку. Я заверил, что за мной Илья присмотрит, и даже временно переезжать отказался. Насчёт присмотра я сгустил краски, он мне не требовался. Зато нужна была помощь взрослого человека в приготовлении еды.

С утра пораньше Илья растапливал печи в доме и убегал на занятия. Я просыпался часов в восемь утра, готовил себе простой завтрак на примусе. Обычно макароны или омлет. На обед у меня было то, что оставалось с вечера. Обычно кастрюля супа, сохранённая в прохладном месте на балконе. Илья возвращался домой часов в шесть, доедал суп и начинал готовить ужин, а заодно и обед на следующий день для меня.

Горжусь тем, что обучил парня варить борщ. Ему выдал это как бабушкин секрет и следил за каждым движением Ильи. Так и не понял, отчего относительно простое блюдо лейтенант не умел готовить? Взобравшись на низкую табуретку, я руководил процессом от закладки косточки для бульона до зажарки овощей. Поделился одним секретом (дорогим для этого времени), порекомендовав класть в борщ чайную ложку сахара. Пробная партия получилась настолько вкусной, что Илья еле сдержался, чтобы всё не слопать.

– В следующий раз возьмём кастрюлю побольше. Сейчас уже холодно на улице, не пропадёт, – предложил я.

Бабушка прибежала с проверкой домой, как раз когда мы наварили пять литров борща. Похвалила нас и занялась стиркой белья. Отчего-то она всё постельное белье и полотенца кипятила в баке. Нудное и вонючее это дело. К тому же белые вещи со временем приобретали сероватый оттенок. Свою мелочовку я давно стирал сам. Вернее, Илья мне помогал немного с водой. Обычно он в субботу растапливал титан в ванной, и мы купались по очереди. Затем, используя остатки тёплой воды, устраивали постирушки. Лейтенант стирал в ванне, а мне наливал в тазик отдельно. Я категорически был против того, чтобы навязывать кому-то свои вещи.

После влажное бельё развешивалось на верёвках в кухне и ванной. Балкон для этих целей не использовался. Слишком он был маленький и нефункциональный. Ближе к зиме сушить белье стало проблематично. Висящие на верёвках мокрые тряпки меня сильно злили, но выбора не было. У деда в коммуналке с этим ещё больше проблем. Потому бабушка и не звала меня уже на ту квартиру, проводя с дедом много времени. Больничный у него закончился, но он взял месяц без содержания, надеясь вернуться на работу до Нового года.

От родителей в преддверии праздника пришла посылка. Получать мы её с бабушкой поехали, естественно, на главпочтамт. И долго ждали, пока выдадут. Старшая смены несколько раз перепроверяла вес посылки, что-то там не сходилось с указанным в квитанции. Затем бабушку попросили заполнить несколько бланков, и спустя полтора часа мы получили посылку.

Она была не слишком тяжёлая, но объёмная. Во взятую бабушкой кошёлку не поместилась. Пришлось ехать в трамвае, держа коробку в руках, привлекая нездоровое внимание бдительных граждан. Хорошо, ещё милиция не остановила. Бабушка подумала примерно так же, как и я, и, выйдя из транспорта, стала обрывать яркие наклейки с посылки. Всё сорванное она спрятала в сумку и, повернув коробку адресом к себе, повела меня домой.

Из того, что прислали родители, мне больше всего понравились тёплые ботинки с мехом внутри. Свитер с оленями особых восторгов не вызвал, как и вязаная шапка с помпоном. Не мой фасон, да и холодно в ней. Мне больше нравилась имеющаяся цигейковая ушанка. Бабушке в подарок прислали шёлковую блузку, вязаную кофту и несколько пар капроновых чулок.

– И зачем они мне? – бормотала бабушка, а её глаза так и сверкали. Женщина, она в любом возрасте женщина.

Деду в подарок досталась рубашка в клеточку и носки с резинкой. Между прочим, редкая вещь. Сейчас даже модники носки на подтяжках носят. Привычные мне носки в магазинах редкий дефицит. В общем, деду повезло с подарком.

Кстати, он ещё до Нового года вышел на работу и позвонил мне со службы.

– Сашка, у нас билеты принесли на детский утренник. Для тебя взять?

– Думаешь, я мечтаю вокруг ёлочки в виде зайчика скакать? – поинтересовался я.

– Понял, ты у нас парень серьёзный. Так куда тебя сводить?

– В кино нормально будет, – ответил я.

– А подарить что? – продолжил дед расспросы.

– Как всегда – кисти, краски.

Надо сказать, что с подарками мне повезло. Бабушка альбомов накупила и стопку простых листов ватмана, скрученных в рулон. Дед принёс под ёлку набор гуаши. Дядя Вова заскочил буквально на минутку и преподнёс коробочку рисовального угля, сангину и пастель. Илья же приволок в подарок брусок профессионального пластилина для скульпторов. Угодил. Я давно хотел лепкой заняться. А тут и повод достойный.

Сам Новый год мне пришлось отмечать в коммуналке. Илья ушёл к своим приятелям из школы, и у меня выбора не было, кроме как с семьёй отмечать. Хотя мне понравилось. Взрослые устроили для детей всякие забавы и конкурсы. Из образа я выходить не стал и, забравшись на стул, громко продекламировал подходящий стишок. Получил в подарок от Деда Мороза кулёк конфет и больше старался не высовываться.

Взрослые гуляли до середины ночи. Пели, танцевали под патефон. Даже дед что-то сплясал. Похвастался мне, что костыль бросил, пользуется палочкой, но думает, что до лета и от неё избавится. Хромота останется, зато спину ему «починили». Надеюсь, что так оно и будет. Меньше года я живу в этом теле, а уже всех родственников воспринимаю как самых близких мне друзей.

Глава 6

Долго гулять и отмечать праздники в это время было не принято. Первое января выходной, а дальше работайте, товарищи. От Кузьмичёва, дедова соседа, я узнал, что опоздания на работу строго отслеживаются. Уйти раньше тоже нельзя, даже если всего на час – нужно оформлять полный день отпуска без содержания. Такая трудовая дисциплина заставила меня задуматься, когда и по какой причине руководители предприятий растеряют навыки держать коллектив в ежовых рукавицах.

В магазинах можно приобрести водку в любое время с момента открытия заведения. Позже, в семидесятых, введут ограничение и крепкими спиртными напитками разрешат торговать с одиннадцати утра. Основная причина этому была в том, что трудящиеся приходили на работу поддатыми. Несильно это нововведение помогло, кому нужно, срывались с рабочих мест и покупали спиртное после одиннадцати.

Сейчас с этим ещё строго. В народной памяти свежи воспоминания об арестах и за меньшие прегрешения. Люди работают без дураков – от звонка до звонка. Разве что в студенческой среде наблюдается некая вольница. Конечно, не в том заведении, где учится Илья.

Он после праздников неожиданно простыл. Застудился где-то на своих занятиях. К тому же кабинет, где Илья ночевал, из-за выхода на балкон оказался самым холодным местом у нас в квартире. Теперь-то я понял, почему мне выделили диван в холле. Илья же по ночам укрывался сверху шинелью, но этого оказалось недостаточно. Повезло, что бабушка вернулась наконец-то домой и устроила бурную деятельность по переселению Ильи. Укладывать его в столовой особого смысла не было. Эта комната немногим теплее кабинета. Раздобыв у кого-то из соседей раскладушку, бабушка устроила Илью напротив моего дивана, перекрыв дверь в столовую, которой мы не пользовались, предпочитая есть на кухне.

Холл, как я уже рассказывал, по размеру немного недотягивал до комнаты деда в коммуналке. Раскладушка встала свободно, оставив между моим диваном и спальным местом Ильи проход сантиметров в шестьдесят.

Ухаживать за больным вызвался я сам. Добросовестно приносил Илье чай с малиной, напоминал о приёме лекарств, измерял температуру и записывал её на листочке. Бабушка применяла всё, что могла позволить в этих условиях. Через три дня Илью на ноги мы не поставили, но парню стало гораздо лучше. Слабость никуда не делась, хотя до служебной поликлиники он добрался сам, где получил ещё три дня больничного и освобождение от физподготовки на полмесяца.

Илья удачно все крещенские морозы отсиделся дома в тепле. Скучно нам не было. Я отыскал в шкафу шахматы и предложил сыграть. Между раскладушкой и диваном свободно встал табурет, на него положили доску с шахматами. Илья играл весьма посредственно. Я пусть и не гроссмейстер, но детский мат поставил ему через несколько минут. Илью это сразу зацепило. Он и до этого не думал мне поддаваться, а тут уже стало дело принципа обыграть малолетку.

Бабушка к нашей забаве отнеслась благосклонно. Сама она занимался вывязыванием крючком кружевных салфеток. Это её Дарья Ивановна научила. Вязать бабушка предпочитала при свете настольной лампы. В холле было теплее всего, и вскоре бабушкин стул занял место в углу за столом с телефоном. Казалось бы, огромная квартира в три комнаты, а мы предпочли тесниться в холле, отапливаемом сразу двумя печками.

Илья выздоровел, стал ходить на учёбу, но теперь уже заболел я. И не просто сопли, а серьёзный бронхит. На улицу надолго я не выходил, а всё равно простыл. Бабушка ругала себя за то, что брала меня в магазины (покупать ту же муку на двоих), очень переживала и заботилась изо всех сил. Дед названивал мне с работы по три раза в день. Один раз даже заскочил после смены и принёс два яблока. Ночевать у нас дед категорически отказался. Ему от дома до работы десять минут пешком, а трястись в транспорте через пол-Москвы и ждать его на остановках он не хотел.

Выздоравливал я долго и муторно, тяготился всем этим неустроенным бытом, сквозняками в квартире и печным отоплением. Илья по утрам по-прежнему помогал бабушке. Вставал он часов в пять, убирал раскладушку, выгребал золу, затапливал печи, затем выпивал кружку чая и бежал на свои занятия. Ближе к февралю он стал использовать стол в столовой вместо письменного. У нас, оказывается, имелась обширная библиотека со всякими классиками марксизма-ленинизма. А Илье нужно было писать конспекты и сдавать зачёты.

Порой он засиживался до полуночи. Сквозь сон я слышал, как Илья ставит раскладушку и укладывается спать. Ему удавалось урвать отдыха от силы четыре-пять часов. Ну… не знаю, я даже в самом расцвете своих сил (прошлой жизни) в таком темпе долго бы не протянул. В воскресенье Илья отсыпался, но, на мой взгляд, этого было недостаточно для поддержания организма. Сам он не жаловался, хотя и намекал, что вот-вот отдохнёт. Вскоре Илья успешно сдал сессию и полетел домой.

Обратно мы его ждали не раньше, чем через полмесяца, предположив, что отдыхать парень будет все положенные дни. И каково же было наше удивление, когда Илья вернулся через неделю. Поведал нечто сумбурное про девушку, которая ждала-ждала и даже замуж согласилась выйти за молодого офицера, выпускника военного училища, но она никак не ожидала, что Илья продолжит учёбу. В общем, томиться в неизвестности следующие четыре года она не захотела и нашла себе другого.

Обычная, с моей точки зрения, ситуация. Лично мне вообще было не ясно, зачем Илье жена, которую он ещё не скоро сможет обеспечить жильём и достойной зарплатой.

Я так его и спросил:

– Зачем тебе жена?

– Хм… Братишка, подрастёшь немного, расскажу, – усмехнулся Илья.

– Я в курсе, чтобы детей заводить, – с непосредственностью ребёнка ответил я. – Дед говорил, что для этого жениться не нужно.

Илья хохотнул и продолжать дискуссию на «скользкую» тему не стал, переключив моё внимание на английский язык. Домашние занятия мы усилили. По некоторым обмолвкам я понял, что от успехов в этой области зависит распределение после выпуска и, собственно, дальнейшая карьера Ильи. С моей стороны возражений не было, хочет он свой отпуск посвятить учёбе, пусть занимается. Как оказалось, дома у родителей он не стал задерживаться ещё по той причине, что старшие сестра и брат уже обзавелись семьями и детьми.

С жильём там такие же проблемы, как и везде в стране. Живут все скопом в доме барачного типа. Илью поселили в комнату, где толклось шесть человек. Ладно бы только эти бытовые проблемы. Родня отчего-то решила, что у парня денег куры не клюют.

– Ты же в Москве лучше нас живёшь, – копировал он чью-то речь. – Зае… Денег в смысле просили. То бате на пузырь, то сестра потребовала себе на пальто, брат услышал, скандал закатил, что ему сапоги нужны. А у меня откуда их столько? – продолжал жаловаться мне Илья, не замечая, что перед ним сидит не взрослый человек.

Насчёт денег у лейтенанта я был в курсе. Он сам серьёзно потратился, когда им разрешили, точнее, рекомендовали носить по городу гражданку. Какие-то накопления у парня имелись, но почти все он ещё осенью потратил. Приличные вещи сейчас не так просто купить, да и стоят они дорого. Потребительское отношение родственников Илью сильно задело. Он же с каждой стипендии немного матери высылал, и всё мало, как оказалось.

Думаю, что со временем отношения у Ильи с роднёй наладятся и старые обиды позабудутся, пока же он сосредоточился на учёбе. Всю весну учился как проклятый и меня донимал английским, заставляя тренироваться с ним в диалогах. Дядя Вова за всё это время пришёл один раз. С показным радушием (мне так подумалось) стал просить показать рисунки.

Принёс. Показал.

Особого разнообразия в натурщиках у меня не было, потому работы получились однотипные: «Бабушка вяжет», «Бабушка читает», «Илья читает», «Илья пишет конспекты», «Илья в бабушкином фартуке готовит борщ». Вообще-то в роли натурщика Илья идеален. Вроде неброская внешность – блондинистые волосы, голубые глаза. Таких парней на улицах Москвы сотни. Но как художник, я отметил идеальную правильность черепа. Сделал Илье комплимент на эту тему и почему-то вогнал его в краску. Это я ещё ровный нос и форму раковин ушей не похвалил. Думаю, иначе бы он отказался от позирования.

Гость заметил, что на портретах Илья очень похож и вроде как даже чувствуется характер. Про мои успехи в английском дядя Вова был в курсе, заодно решил проверить, как я в математике секу, и попросил посчитать до ста. Я на него снисходительно глянул и сообщил, что педагог в лице Марии Васильевны меня уже таблице умножения научил.

– А вот такое ты можешь решить? – вынул дядя Вова из своего портфеля листки, явно выдранные из учебника. Похоже, к разговору он подготовился заранее и его вопрос не был спонтанным.

– Это что? – с интересом посмотрел я.

– Дифференциальные уравнения, – просветили меня.

Похоже, он меня по всем пунктам решил прощупать. Словосочетание «дифференциальные уравнения» я слышал в далёкие школьные годы. Ни разу в жизни мне эти знания не пригодились. На подсунутом мне листке я узнал только символы, включая интеграл, и благоразумно промолчал на эту тему. С другой стороны, мне нужны комитетчики для личных целей. Мысль о неординарном мальчике нужно постоянно поддерживать в голове майора. Потому я ему сообщил, что если он мне даст учебник, то мы с бабушкой постараемся разобраться в этой теме.

Учебник по алгебре Илья мне потом принёс, чем сильно озадачил бабушку.

– Дядя Вова попросил меня порешать, – пояснил я, листая учебник и охреневая от того, что видел.

Нет, здесь нужно с самых азов начинать. Наскоком это дело не покорить. У бабушки в голове тем временем что-то щёлкнуло, переключая тумблер. Глаза пожилой дамы засверкали, спина выпрямилась. Пробормотав что-то про Ломоносова и таланты, бабушка отправилась в кабинет. Следующий час она перебирала на стеллажах книги и учебники, сортируя в каком-то только ей понятном порядке. Меня же стопки книг на столе стали немного пугать. А как же «детство золотое»? Не перегнул ли я с созданием образа гениального ребёнка?

Но деваться было некуда, пришлось разбираться в математике. Вначале простые уравнения (на радость бабушке я их с первого раза усвоил), затем с двумя неизвестными и так далее. На моменте объяснения мне, что такое синусы, я решил притормозить родственницу, напомнив ей, что у меня в планах стать художником. Математику я в школе буду изучать и лишние знания мне сейчас не нужны.

Мои доводы подействовали (но дяде Вове она отчиталась по телефону), и бабушка вспомнила о летнем пленэре. В моё время в художественных салонах всё более-менее нужное было страшным дефицитом. Помню, как мы студентами ожидали очередного завоза и передавали друг другу новости: «В салон цирулеум завезли!», «Я холст грунтованный достал!» Но больше всего радости было урвать беличьи кисти.

В это время дефицита, по крайней мере в Москве, на художественные принадлежности не было по той причине, что студенты, основные потребители этого добра, были нищими. Члены союза художников отоваривались по своим спискам и конкретно мне конкуренции не составляли. Как я давно уже понял, обеспечение у нас с бабушкой хорошее. Отец перечислял приличную сумму тёще на сберкнижку, и та распоряжалась деньгами по своему усмотрению. Транжирой бабушка не была и, по её словам, хотела сэкономить часть средств. На мне экономить бабушка передумала.

В этот год я отправлялся на летнюю дачу к всё той же Дарье Ивановне, упакованный по самое не хочу. Даже этюдник бабушка купила. Таскать эту бандуру я физически не мог, но это было неважно. Было кому помочь мне в этом деле. Альбомов и пачек с рисовальной и акварельной бумагой тоже было закуплено с большим запасом.

Для доставки нас со всем добром был подвязан Илья. Парень ничуть не сопротивлялся. Даже остался доволен, что его взяли на дачу, и пообещал приезжать каждую субботу, а в воскресенье вечером возвращаться домой.

Деду наличие у нас на хозяйстве молодого, крепкого парня очень нравилось. Они там между собой что-то обсудили и договорились, что, как только у деда закончится отпуск, он поживёт в нашей квартире, а Илья в это время (у него тоже будет отпуск) отправится на дачу. За мной присмотрит, женщинам поможет, закрутки и варенья домой отвезёт, ну и отдохнёт сам, конечно.

В посёлке меня помнили. Мы ещё от станции не отошли, а уже все местные были в курсе нашего приезда. Димка первым делом прискакал, интересуясь, когда я начну портреты рисовать.

– Не скоро, – сообщил я. – У меня другие планы. Буду технику гуаши осваивать.

Димка прибалдел от незнакомых слов и ничуть не расстроился. Между прочим, я чистую правду сказал. К тому набору гуаши, что дед подарил на Новый год, я докупил несколько цветов и, конечно, белил взял с запасом. Что в масле, что в гуаши белила больше всего расходуются. Кроме того, у меня теперь имелись профессиональные планшеты, а не фанерка. Ватманских листов я целый рулон приволок. В этом году планировал выйти на новый уровень. Не тяп-ляп этюды, а серьёзные работы на несколько часов и дней.

Знакомый самовар я оглядел с любовью. Для него я специально вязанку баранок прикупил. Натюрмортик поставлю в русском стиле. Видел где-то у Дарьи Ивановны рушник, использую его для фона.

Илья с завистью посмотрел на наше обустройство на даче и поспешил вернуться в Москву, пообещав, что свой отпуск во второй половине июля он обязательно проведёт здесь.

Дед приехал на дачу через неделю. Вот уж не знаю, что там бабушка ему внушила, но все мои пожелания он исполнял без нареканий. Сидел, позируя с удочкой на мостке, все время, что я просил. Три дня потратил я на эту картину. Скольких нервов это мне стоило, и вспоминать не хочу!

Создавалось впечатление, что поселковой ребятне нечем заняться, кроме как за мной ходить и наблюдать за художественным процессом. Они вставали за моей спиной и сопели в затылок, наблюдая за каждым движением кисти. Те, кому не хватало места, занимали пространство впереди. Для чего, понять я так и не смог. С их позиции мою работу не было видно. Скорее всего, детвору привлекало чувство сопричастности к творчеству. Стоящие сзади корректировали впереди сидящих, чётко отслеживая, сколько мне нужно видеть, чтобы никто не загораживал изображаемое. Дед всё это время меланхолично сидел с удочкой. К моему удивлению, он там ухитрялся что-то ловить.

На завершённую картину пришли посмотреть даже соседи. Переговаривались почему-то шёпотом и косились на меня. С прошлого лета я несильно подрос. Такой же мелкий и невнушительный. Однако мои работы качественно стали лучше и произвели впечатление на местных. Бабушка особенно прониклась.

– Сашенька, не поднимай ведро, тебе руки нужно беречь! – кричала она, заметив, что я наклоняю ёмкость, чтобы сполоснуть ноги.

– Так я же не музыкант.

– Руки нужно беречь.

Мои доводы на бабушку не действовали, от любой тяжёлой работы меня освобождали заочно. Красота!

Рисовал я в это лето много и в разнообразных техниках: пастель, сангина, гуашь, акварель. Разве что уголь с собой на дачу брать не стал по той причине, что сохранять работы в этой технике довольно сложно. Это в моё время угольную графику фиксировали обычным женским лаком для волос, сейчас же перекладывают калькой, но это несильно сохраняет рисунок при перемещении. Пастельные портреты я не раздаривал. Кого такой расклад не устраивал, автоматически вычеркивался из списка натурщиков. Зато маленькие карандашные наброски по-прежнему отдавал всем желающим.

Отдыхать, конечно, я тоже не забывал. Но самый кайф наступил, когда приехал Илья.

– Братишка, я договорился, нас на лодку возьмут, порыбачим, – обрадовал он меня уже на второй день.

Ловля с мостка не считалась в посёлке полноценной рыбалкой. Другое дело – где-то в озёрных зарослях! Илья скорешился с кем-то из соседей, имеющих лодку, и нас обещали взять с собой.

К слову сказать, обращение ко мне «братишка» Илья использовал давно. Поселковые решили, что так оно и есть – он мой старший брат. Масти мы были одной, голубоглазые блондины, а на нюансы внешности никто внимания не обращал. Неожиданно я вызвал зависть у пацанов наличием взрослого старшего брата. Илья это заблуждение не развеивал, похоже, ему быть моим родственником тоже нравилось.

Червей на рыбалку мы накопали с вечера. Удочки были свои (дед сделал и купил снасти), снаряжение и обувь тоже имелись. И на рассвете с угрюмым соседом поплыли на рыбалку.

– Сидеть тихо, – предупредил нас дядька, когда прибыли на место. – Будете раскачивать лодку или громко переговариваться, больше не возьму.

Мы с Ильёй покладисто угукнули, подразумевая, что тише нас на этом озере вообще никого нет. И надо ж тому случиться, что Илья, махнув рукавом, опрокинул банку с червями за борт.

Дядька этого конфуза не увидел и начал забрасывать свою снасть. Илья жестом изобразил пантомиму полного отчаянии. Я пожал плечами и посмотрел на крючок своей удочки. Засохший на нём кусочек червя выглядел на мой взгляд неплохо, осталось рыбу уговорить. Недолго думая, я забросил удочку с тем, что было. И каково же было моё удивление, когда через пару минут клюнуло! Карасик оказался некрупный, но хоть что-то.

Илья со своего места не разглядел как следует мою хитрость. Для него крючок был пустым, потому он прибалдел и на всякий случай закинул свою снасть. Дальше настала моя очередь удивляться тому, как можно на пустой крючок что-то поймать.

Следующие минут пятнадцать поклевок не было. Рыба-то не совсем дура. Зато комары жрали неимоверно. Здоровые такие. Илье эти комары, напротив, понравились. Шмякнув пяток у себя на лице, он собрал их, а затем вырвал из своей чёлки волос и примотал пучок комаров к крючку.

И дело пошло! Комаров рыба хавала как дурная. Карасей и краснопёрок мы наловили полное ведро. Дядька, не видевший нашего конфуза с червями, невольно позавидовал (у него почти не клевало) и через пару часов заявил, что, мол, плывём обратно, рыбалка завершилась.

Едва сойдя на берег, мы с Ильёй уже не смогли сдерживать смех и ржали всю дорогу до дачи. Я чуть не уписался, вспоминая пустые крючки и нашу рыбалку. Но улов был хорош, бабушка нас похвалила и занялась чисткой. Она тех карасиков нажарила по-всякому. И просто в масле, и с томатной зажаркой с лучком, и на уху осталось. Весь день ими обжирались и нет-нет вспоминали детали нашей рыбалки.

С Ильёй мне бабушка разрешала гулять без ограничений, правда, местные девицы на видного парня сразу глаз положили, но Илья был непреклонен, заверяя, что присматривает за братишкой. Думаю, ему хотелось погулять с девушками и даже больше чем погулять, но последствия этого могли быть самыми непредсказуемыми. Комсомолец и будущий комитетчик соблюдал «облико морале». Отпуск закончился, и Илья уехал в Москву без «невесты», зато поволок много чего из солений, которые бабушка успела сама запасти или купить у поселковых.

Илья, может, ещё бы отдохнул, но в этом году летние отпуска всем сократили. В конце июля в Москве открывался Всемирный фестиваль студентов. Насчёт «всемирного» я бы оспорил заявление, но фестиваль был. Курсантов школы отправляли на усиление милиции столицы, и Илье пришлось возвращаться. Меня этот фестиваль несильно заинтересовал, а Илья с горящим взором вещал, как там всё будет круто.

За программой и событиями фестиваля я не следил. Это только бабушка с Дарьей Ивановной слушали радио. Они же просветили меня, что золотую медаль и звание лауреатов фестиваля получил наш ансамбль «Дружба» и Эдита Пьеха. Из танцоров, участвующих в конкурсе классического танца, золотая медаль досталась Марису Лиепе. Мы же вернулись в Москву, когда все фестивальные страсти отгремели.

И снова в сентябре началась очередная эпопея с запасами дров, угля, картофеля, капусты и прочих овощей. У Ильи продолжалась учёба и у меня всё было в привычном уже режиме рисования и занятий английским.

Пятница четвёртого октября запомнилась мне тем, что дикторы радио сообщили о заявлении ТАСС после десяти часов вечера. Мы с бабушкой от радио не отходили весь день. Невольно я заволновался, поскольку не помнил ничего выдающегося. Мелькнула мысль, что я не в своей реальности, а в параллельном мире, и здесь другие события и люди. Илья вернулся с учёбы в приподнятом настроении, но молчал как партизан, обещая, что мы всё услышим. Чуть позже он сознался, что не только сам не в курсе, но и преподаватели, которые рекомендовали всем сегодня слушать радио. В общем, полный сюрприз.

И только когда в половине одиннадцатого вечера прозвучало обращение ТАСС: «В результате большой напряжённой работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли…», я заорал: «Йес, йес!!!»

По радио сообщили, что над Москвой спутник пройдёт пятого октября дважды: в 1 час 46 минут ночи и в 6 часов 42 минуты утра.

– Сашка, понял?! – выражал восторг Илья. – Космос наш!

– Космос наш! – поддержал я и запрыгнул на диван.

Илья подхватил меня поперёк туловища и с завыванием «у-у-у» закружил.

– Я спутник, бип-бип-бип! – хохотал я в ответ.

– Внимание, первый советский спутник выходит на орбиту Земли! – раскрутил меня по комнате Илья.

– Бип-бип-бип! – кричал я.

Бабушка, смеясь, отшлёпала нас слегка полотенцем, сообщив, что мне пора спать.

– В какое мы великое время живём! – не переставал радоваться Илья. – Жаль, облачно. Я бы сходил ночью на небо глянуть.

– Наш человек первым полетит в космос, – авторитетно заявил я, попутно прикидывая для себя перспективы.

Кажется, я знаю, какие будут мои живописные работы в ближайшем будущем. Ещё нет снимков с орбиты и никто не знает, как это выглядит на самом деле. Тема космоса долго будет популярной, и я преподнесу его широкой публике.

Глава 7

Не знаю, в какой момент Илья перестал воспринимать меня как ребёнка. Думаю, он и сам не понял, что случилось. Дядя Вова наверняка запудрил ему мозги об интересном мальчике, за которым нужно присматривать. По прошествии времени Илья не то что позабыл о задании, скорее поменял отношение ко мне. Мы с ним на полном серьёзе обсуждали революцию на Кубе, спорили и доказывали своё мнение, играли в шахматы, гоняли друг друга по грамматике английского языка, просто гуляли по городу и ходили в кино. Посетили открытие памятника Дзержинскому на Лубянской площади. Через тридцать три года скульптуру демонтируют, я помню те кадры, транслирующиеся из Москвы в августе 1991. Сейчас же подножие памятника завалено цветами и венками, а сам КГБ набирает силу.

Ещё в феврале в Москве стал работать панорамный кинотеатр «Мир». Нам с трудом удалось достать билеты, но это был полный восторг! Поверьте мне, человеку, видевшему стереофильмы двадцать первого века.

Панорамное кино ничуть не хуже в плане эффектов и стереофонического звука. Экран кинотеатра был изогнутым и создавал полный эффект присутствия. Мы с Ильёй после сеанса, перебивая друг друга, делились впечатлениями и никак не могли успокоиться от увиденного. Мне самому не верилось, что в конце пятидесятых имелись такие сложные в плане съёмок фильмы, оборудование и кинотеатр.

Бабушку наша с Ильёй дружба совсем не удивляла, она полностью доверяла парню присматривать за мной. Я же сожалел, что Илья летом закончит учёбу и уедет. Мне и самому первого сентября в школу. И куда я, такой умный, пойду? Не помру ли со скуки? Тут ещё пришло письмо от родителей и подпортило настроение. Они возвращаются в Союз в конце марта. Это означало, что Илье придётся переселяться в общежитие, а бабушке – в коммуналку.

Илья своих эмоций на этот счёт не показал, заверив, что я так и останусь для него братишкой, ну а бабушка в любом случае будет меня часто навещать. За неделю до назначенной даты мы устроили генеральную уборку. Полы в квартире, за исключением кухни и ванной с туалетом, были паркетные, покрытые мастикой.

Несколько раз мне уже доводилось видеть, как бабушка натирает полы. Вначале я решил, что в это время проблема купить лак для паркета, а после узнал другую подоплёку применения мастики. Оказывается, полы с таким покрытием частично впитывают пыль. Кроме того, они практически не пачкаются грязной обувью. Вернее, грязь остаётся, но когда подсыхает, легко сметается веником.

Сам процесс натирания полов мастикой был долгим и трудоёмким. Из столовой Илья вынес всю мебель, которая легко поднималась и сдвигалась. Пианино, буфет и диван остались на месте. Затем мы с ним дружно ползали по полу, оттирая щёткой и мыльной водой старую основу. После повторно промыли и оставили полы сохнуть, перейдя в следующую комнату.

Высохший паркет смазывали при помощи ветоши мастикой и уже после Илья и бабушка, надев специальные тапки, словно два фигуриста натирали полы до блеска. Здесь тоже имелись нюансы. Слишком усердствовать не стоило, иначе пол становился настолько гладким, что можно было запросто поскользнуться, но смотрелось всё это красиво и богато.

За день до приезда родителей Илья собрал вещички, попрощался и пообещал, что будет меня навещать. Бабушка немного всплакнула, приобняла Илью и взяла слово, что он нас не забудет. Закончив с приготовлениями к встрече, бабушка вынула семейный альбом. Это она правильно рассудила, что, в отличие от маман, отца, уехавшего в Канаду в августе пятьдесят третьего года, ребёнок точно не помнит.

– Это Катенька перед войной, мы тогда только получили комнату, – листала бабушка старые фото. – Это мы с Феденькой аккурат в сорок шестом. Он вернулся из Европы почти через год после войны.

Далее шли ещё несколько страниц из семейного архива бабушки, а после – снимки незнакомых людей.

– Первая семья Дмитрия Степановича, твоего папы, – неожиданно сообщила бабушка. – Все погибли под бомбёжкой в сорок втором.

Известие о первой семье меня сильно удивило, а узнав дату рождения отца, я озадачился, сообразив, что по возрасту он чуть ли не ровесник бабушки. Познакомился Дмитрий Степанович с молоденькой переводчицей, уже будучи убелённый сединами. Зато имел хорошую должность и перспективы, что именно и привлекло в нём маман. Дмитрий Степанович не воевал, бабушка сообщила, что сама не в курсе, где он служил или работал. Зять упоминал, что до сорок второго года был каким-то помощником в Америке, а где после служил, она не знает. Об этом говорить никому не нужно, как и про настоящую работу отца. В сорок пятом Дмитрий Степанович получил один-единственный орден Трудового Красного Знамени, а боевых наград у него не имелось.

Были в альбоме и мои ранние фото. Но больше всего карточек Катерины. То она на фоне фонтана, то где-то на отдыхе у моря, и очень много постановочных, студийных фотографий. Невольно мне вспомнилось, что за два года моего попадания никто не соизволил меня сфотографировать. Абыдно!

Встречать родителей в аэропорт мы не поехали, ждали их дома. С утра я был переодет в наглаженные брючки, белую рубашку, причёсан-прилизан и выглядел как образцово-показательный ребёнок. Отец мой внешний вид оценил.

– Здорово, сын. Красавец! Большой совсем, – по-взрослому пожал он мне ладонь. – Забыл меня, не узнал, Шурик?

– Здравствуйте, я узнал. Бабушка вчера фотографии показывала, – честно ответил я, чем вызвал задорный смех мужчины, и продолжил разглядывать его. Отец имел внешность «типичного руководителя». Волосы зачёсаны назад, очки в широкой роговой оправе, среднего роста, немолод. Мы с ним совсем не похожи, я в мать пошёл.

Катенька со мной особо не церемонилась. Чмокнула в щёку, спросила как дела, как себя веду, как кушаю. Мой ответ её несильно интересовал. Едва скинув туфли, она пробежалась по квартире. Отметила, что всё хорошо, и принялась перетаскивать часть багажа в спальню.

– Это не все наши вещи. Дима дипломатической почтой половину отправил, – просветила она по ходу дела.

Отец какие-то коробки отнёс сразу в кабинет. На бабушкин вопрос об обеде ответил положительно, и я поспешил на кухню помогать.

Обедать сели в столовой. Бабушка постаралась накрыть стол как на праздник. Тарелки из сервиза, супница, серебряные приборы и хрусталь. Взрослые выпили за встречу сухого вина и сосредоточились на блюдах. После первого бабушка принесла бефстроганов с картофельным гарниром и салатом. Я честно пытался есть это всё культурно, но получалось не очень. Мой подбородок возвышался над тарелкой сантиметров на десять. Обычно, когда меня сажали за стол, подкладывали подушку на стул. Сейчас второпях позабыли об этом предмете, и маман морщилась, наблюдая за мной.

– Манерами Саши придётся серьёзно заниматься, – заявила она.

Бабушка если и удивилась, то возражать не стала. Её больше волновали гости, которых родители вознамерились пригласить уже в ближайшую субботу.

Маман после обеда засела за телефон обзванивать своих знакомых. На вопрос мужа, когда она сходит проведать отца, отмахнулась и продолжила чирикать не то с Зиночкой, не то с Жанночкой. Мне же в квартире стало как-то неуютно и грустно. Родители не спросили ни о моих успехах, ни о том, как я вообще жил, чем увлекался. Бабушка словно почувствовала моё настроение и, прижав к себе, погладила по голове. Ночевать в квартире она не осталась и ушла к себе домой. И почти сразу маман занялась моим воспитанием.

– Саша, бегом в ванную чистить зубы, – начала она командовать.

Напоминать мне о гигиенических процедурах не требовалось, но возражать я не стал и отправился выполнять её указания. Там же выслушал, что зубной порошок – это дикость. Маман, оказывается, привыкла пользоваться пастой. Мне, может, тоже порошок не нравился, но купить в Москве зубную пасту нереально.

В основном порошок не устраивал меня по той причине, что во время чистки зубов брызги разлетались во все стороны. После приходилось отмывать зеркало и стену. Хотя у самого порошка запах был приятный. Также картонная круглая коробочка, в которую он был упакован, частенько промокала, и после высыхания порошок становился твёрдым. Преимущество пасты в тюбиках было налицо, только где же её взять?

Ночью я совсем не выспался. То маман ходила в туалет, то отец курил на кухне. Взрослые шумели, хлопали дверьми, ничуть не заботясь о моём комфорте. Точно так же на следующий день никто не поинтересовался, чем я занимаюсь днём. На мой робкий вопрос о прогулке маман согласно кивнула, велев не покидать двор. Вообще-то во дворе я никогда не гулял. С бабушкой или Ильёй мы ходили на аллею. Там я устраивал для себя спортивные занятия, стараясь избегать близкого общения с пацанами моего возраста. Вот что интересно, взрослых я не боялся, а от детворы и подростков шарахался в сторону.

Но раз уж отпросился на прогулку, пришлось сходить на улицу. Потоптался возле подъезда, посидел на ступеньках, посмотрел, как точит ножи точильщик, пришедший к нам во двор, да и вернулся домой.

Оставшиеся три дня до приёма гостей я слонялся без дела по дому. Рисовать настроения не было, читать – тоже. Позже пристроился на табуреточке в углу кухни и развлекался лепкой из пластилина. Взрослых вполне устраивали мои тихие игры. Ещё я выяснил, что готовит маман весьма посредственно. Заготовленных продуктов ей стало не хватать, и она потащила отца в гастроном №1, где накупила деликатесов. Между прочим, большую часть из них нужно было хранить в холодильнике.

К моему изумлению, холодильник грузчики привезли под вечер этого же дня. Выглядел этот «Зил» примитивно. У него даже отдельной морозилки не было. Какая-то хреновина на верхней полке морозила лёд. Все, что лежало ближе, замерзало, а чем ниже полки, тем менее прохладно, но для этого времени вещь крутая.

– Дима, телевизор обязательно нужно купить, – щебетала маман. – Зиночка сказала, что после снижения цен КВН стоит девятьсот пятьдесят рублей. Макаровы брали по тысяче двести семьдесят пять и теперь локти кусают.

Отец на чириканье супруги не сильно отвлекался. Он засел в кабинете и что-то писал. Занят был настолько, что не замечал качества приготовленного обеда и ужина. Думаю, что ему и гости не были нужны, но против напора жены устоять не мог.

С утра в субботу бабушка пришла помогать дочери. Как же я по ней соскучился! Чуть слезу не пустил на радостях. Сам не ожидал от себя подобных эмоций и первым делом показал преобразования на кухне. Бабушка покачала головой, оценивая холодильник, а после самый настоящий электрический утюг. Мы свой грели на примусе, а тут утюг через шнур к розетке подключался. Гладили обычно на кухне, застилая стол пледом, а поскольку единственная розетка была занята, то пришлось временно отключать холодильник.

Маман презрительно кривилась на наш старый утюг, а я припомнил, что в новых электрических внутри имеется нагревательная спираль. Помню я такие утюги. Спираль будет перегорать, её потребуется заменять. И если родители не привезли с собой запчастей, то скоро вернутся к использованию того, что грелся на печке, поскольку ремонтных мастерских сейчас мало и там большие очереди.

Гости стали приходить ближе к пяти вечера. Семейная пара очкариков, которых я запомнил по предыдущему визиту два года назад, принесли в мне в подарок плюшевого медведя. Бабушка от удивления чуть половник не выронила. Она, как дед и Илья, давно считала меня вполне взрослой особью. Все мои старые игрушки бабушка давно раздарила соседям по коммуналке. Ничего, и медведя этого им отнесёт.

Зиночка, близкая подруга маман, заявилась со странным цветом волос. Меня таким оттенком, конечно, не удивить и не напугать, а от бабушки я узнал, что для такой покраски женщины используют красный стрептоцид. Выбора-то сейчас не особо много: хна, басма, пергидроль для осветления и, как вариант, чернила. Те, правда, быстро смываются, пачкают одежду и постель. На этом фоне красный стрептоцид для окраски волос был не самым плохим решением.

Гости продолжали прибывать. Никого из них я не знал и искренне обрадовался, когда в числе последних пришёл дядя Вова. Матери он преподнёс веточку мимозы, отцу – бутылку коньяка, мне – альбом для рисования на сорок листов.

Дальше народ стал усаживаться в столовой. Стол разложили, но за ним все бы не уместились, по этой причине принесли из кухни прямоугольный, пристыковав к овальному. Впрочем, никого такие несостыковки не смутили. Гости жаждали общения с прибывшими из капиталистической страны и буквально засыпали маман вопросами. Дядя Вова тоже слушал, очень внимательно. Думаю, ему будет чего написать в отчёте.

Потом был роскошный ужин. Стол заставили закусками и бутербродами с красной и чёрной икрой, балыком и сырокопчёной колбасой. Но главным блюдом подали плов. Это Илья научил бабушку его готовить, а я – Илью. Повезло, что они так и не разобрались, откуда и кто узнал рецепт. У бабушки плов получился изумительный. Никто из гостей в Средней Азии не был. Все ориентировались на свои посещения ресторанов, но заверили бабушку, что это настоящий самаркандский плов. Подъели все, и это несмотря на обилие продуктов на столе.

Во время ужина мужчины пили водку, дамы – красное вино, а мне налили лимонада, очень вкусного. Я так надулся напитком, что живот стал как барабан. И не только у меня возникли подобные проблемы. На вопрос бабушки о пирогах народ взвыл и попросил сделать перерыв. Мужчины попробовали покурить здесь же, распахнув форточку, но бабушке удалось их всех выставить на лестничную площадку. Дамы отправились в комнату родителей наводить марафет, но позже помогли бабушке унести грязную посуду и перемыть её.

Меня изначально посадили с краю кухонного стола, рядом с пианино и дядей Вовой, но потом он вместе с мужчинами удалился курить и, бьюсь об заклад, подслушивать разговоры расслабившейся интеллигенции. Я бы и сам послушал, да кто меня пустит?

А тут неожиданно подвыпивший отец обратил на меня внимание и, обращаясь к одному из гостей, изрёк:

– Алексей, видишь, как время летит. Не заметил, как сын вырос.

– Моргнуть не успеешь, а он уже будет женат, – хохотнул в ответ собеседник.

– Жаль, что я не принимал участия в воспитании сына, – пробило отца на сентиментальность. – Ну-ка, Шурка, давай с папой пообщайся.

Возражать пьяному мужчине я не стал, прикидывая, в чём наше общение будет выражаться, к тому же родителя как-то странно переклинило. Взяв с дивана вчерашнюю газету «Известия», он решил научить меня читать.

– Смотри, Шурка, это буква «А», это «Б». Здесь немного не так написано. Я тебе проще покажу.

Отыскав карандаш, отец начал на полях газеты показывать, как пишутся буквы. Как послушный мальчик, я стал повторять. До того времени, как гости накурились и вернулись к столу, мы «освоили» слоги.

– Мария Васильевна, а Шурик у нас молодец, – заявил отец бабушке, которая принесла чашки и стала расставлять их на столе. – Пятнадцать минут позанимался и научил его читать.

– На каком языке? – уточнила бабушка, занимаясь своим делом.

– На русском, великом и могучем, конечно, – пояснил отец.

Дядя Вова, заставший эту сцену, притормозил в дверях и его брови с удивлением поползли вверх. Я скромно улыбнулся и пожал плечами, мол, кто я такой, чтобы указывать взрослым на правильное воспитание детей? Бабушка тоже не уловила, в чём здесь юмор, но отвлекаться от своих дел не стала и поспешила за пирогами на кухню.

К слову сказать, тортов я в это время не ел ни разу. Не готовят их не по той причине, что не умеют, а потому что дорого и проблематично доставать продукты даже на рынке. Проще приготовить пироги или напечь пирожков с разной начинкой. Это и сытнее, и дешевле.

Бабушкины пироги с мясом и яблочным вареньем как всегда удались. Я налопался так, что еле выполз из-за стола, решив, что хватит обжираться. Гости после сытного ужина собрались устроить танцы и мне здесь было не место. Зиночка уже просматривала пластинки, согласовывая с народом репертуар.

– Катюша, вам обязательно нужно посетить ресторан при кинотеатре «Форум». Сейчас в нем поёт сама Шульженко, – поделилась женщина столичными новостями.

Я же незаметной мышкой прошмыгнул в кабинет, решив переждать в нём взрослые увеселения. Где-то на третьей полке видел сказки Салтыкова-Щедрина. Почитать, что ли? Достоевский в руках ребёнка будет выглядеть странно, а Салтыков-Щедрин в самый раз.

Сижу, значит, читаю, никого не трогаю. За стеной музыка фокстрота сменилась иностранными мелодиями Элвиса Пресли, что привезли родители из-за границы. Гости танцевали или подпевали хором: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка», и всем было весело. Увлёкшись книгой, я не сразу среагировал на открывшуюся дверь. Оказалось, это отец с дядей Вовой зашли.

– Товарищ майор, брось свои… – продолжил отец начавшую фразу и был остановлен собеседником.

– Уже подполковник, – сообщил дядя Вова.

Меня они наконец-то заметили, но решили, что я им не помешаю. Хотя отца заинтересовало, что я делаю.

– Читаю «Премудрого пескаря», – показал я книгу.

– Как это – читаешь? – опешил родитель.

В голове выпившего мужчины что-то не состыковывалось. Не может ребёнок, час назад изучивший буквы, сидеть и читать Салтыкова-Щедрина.

– Да ты врёшь, – подобрал он приемлемую для себя версию. – Ну-ка вслух давай.

– «…но он, пескарь-сын, отлично запомнил поучения пескаря-отца, да и на ус себе намотал. Был он пескарь просвещённый, умеренно-либеральный, и очень твёрдо понимал, что жизнь прожить – не то что мутовку облизать. «Надо так прожить, чтоб никто не заметил, – сказал он себе, – а не то как раз пропадёшь!» – зачитал я громко, чётко проговаривая сложные слова, и посмотрел на мужчин, мол, хватит или ещё?

Недоумение на лице отца было такое, что он не сразу нашёлся с ответом. Затем открыл дверь и прокричал в коридор:

– Мария Васильевна! Можно вас на минуточку?

Бабушка материализовалась на пороге кабинета через пару секунд.

– Мария Васильевна, а что, Шурка читать умеет? – задал он вопрос.

– На русском и английском, в том числе, и говорит без акцента, – вместо бабушки ответил дядя Вова и, уже не сдерживая себя, захохотал.

– На английском? – продолжал испытывать шок родитель. И тут же обратился ко мне: – Do you speak English?

Я закатил глаза, прикидывая, какую проверку мне сейчас устроят родители, знающие этот язык.

– Sometimes[1], – буркнул в ответ.

– Позвольте, Мария Васильевна, а почему я не знаю? – продолжал недоумевать отец.

– Без понятия. Катерине я писала о Сашиных успехах, – недовольно поджала губы бабушка.

Повезло, что разбираться и тестировать меня прямо сейчас отец не стал. Гостей полон дом, нужно их развлекать, к ним он и пошёл, оставив нас с дядей Вовой. У меня же настроение читать пропало. Отложив Салтыкова-Щедрина, я перебрался на свой диван и решил последить за взрослыми. Дядя Вова пристроился рядом и явно делал то же, что и я: наблюдал и анализировал.

– Санёк, что нового нарисовал? – вскоре поинтересовался он.

– Натурщики у меня были прежние, показать?

– Давай, мне нравится сравнивать, как растёт твоё мастерство.

Нижние ящики комода давно были освобождены от игрушек, теперь здесь хранились мои художественные принадлежности и готовые работы. Выудил несколько штук сверху и показал товарищу подполковнику.

– Сангину, смотрю, освоил, – перебирал он мои листы. – А что пастель?

– Не нравится, – честно ответил я. – Вы мне когда позировать согласитесь?

– Как-нибудь потом, – в очередной раз отказался дядя Вова запечатлевать себя. – Но ты рисуй-рисуй. Знаменитым художником будешь.

– Обязательно, – пообещал я. – Хочу с выставками по разным странам путешествовать. Интересно же, как они живут! Ну и показывать иностранцам жизнь нашей страны. Правильно, дядя Вова?

– Правильно, – кивнул подполковник, а взгляд такой оценивающий, словно в голове калькулятор щёлкает, как можно это всё использовать хоть для встреч с осведомителями, хоть для чего другого. Прикрытие идеальное. По крайней мере, я так подумал.

– Есть ещё одна работа, – продолжил я, убирая обратно в комод рисунки. – У меня иногда бывают озарения.

– Неси своё «озарение», – усмехнулся дядя Вова.

Насчёт этого рисунка я долго размышлял. Планы на КГБ и свою работу в этой структуре у меня были большие. Чтобы уж совсем посадить «на крючок» своего куратора, по-другому не могу назвать этого «друга семьи», я решил выдать ему кое-что из будущего.

– Сразу скажу, что это я придумал. Не знаю, почему решил, что важно.

Дядя Вова покрутил портрет и, естественно, ничего не понял.

– Не гарантирую, что лицо похоже. У меня перед глазами как в тумане всё было. Вроде бы и вижу, но нечётко. Я вам дарю эту картинку.

– Спасибо за подарок. – Дядя Вова свернул в трубочку мой рисунок и убрал во внутренний карман пиджака.

На дворе пятьдесят восьмой год. До полёта человека в космос ещё три года. Именно лицо Гагарина в скафандре с надписью «СССР» я и изобразил. Ещё и подписал: «Поехали!» Кому нужно, тот поймёт в будущем. Ещё дядя Вова не увидел, а я заострять не стал, что на листе с обратной стороны стоит дата 12 апреля 1961 года.

Будет ему потом сюрприз, если не выкинет рисунок, конечно. Хотя не думаю, что он так поступит. Не зря же он в течение двух лет столько внимания мне уделял. Это родителям по большому счёту наплевать, а подполковник давно взял меня в разработку и ненавязчиво ведёт. Собственно, я сам его в этом стимулировал.

Глава 8

Следующие два месяца до начала лета стали для меня настоящим кошмаром. Маман по какой-то причине не оставляла меня дома одного, таскала за собой по парикмахерским, портнихам и магазинам. Думаю, что возможность отпроситься к бабушке у меня была, но некоторые аспекты жизни столицы пятидесятых годов казались мне познавательными.

К примеру, я узнал, что самой модной сейчас является причёска «Артишок», которую имеют Элизабет Тейлор и Эдита Пьеха. Ещё я подсмотрел в парикмахерской некий «пыточный» аппарат для дам, используемый для перманента – это предок химической завивки. Выглядел механизм жутко. Волосы дам накручивали на латунные трубочки, затем на них ещё надевались трубки, соединённые с проводами, и всё это подключалось к электросети. К моему глубокому удивлению, дамы после этого пыточного устройства выживали и даже приобретали завивку якобы на шесть месяцев.

Повезло, что бабушка меня не забывала и раза два в неделю забирала для прогулок. Так мы с ней посетили выставку Рериха, открывшуюся в Москве в середине апреля. Конечно же, сходили в кино. Репертуар отбирал я, ориентируясь на своё послезнание или просто на название фильма. На какую-то «Юность наших отцов» я отказался идти, зато согласился на фильмы «Добровольцы» и «Мистер Икс».

Родителям и в голову не приходило развлекать меня культурной программой, но я не обижался. Хотя деятельность маман и её прыть, с которой она перемещалась по Москве, изумляла.

Надо сказать, определённый толк от этих забегов был. Через каких-то Зиночкиных знакомых появилась возможность купить дачу в подмосковном посёлке Валентиновка. Где это и как далеко от столицы, я совершенно не представлял, но, послушав похвальбу маман, что в сороковом году в этом посёлке жил САМ (!) Вертинский, решил, что место достойное.

На самом деле маман вначале требовала от супруга ведомственную бесплатную дачу. Отец пояснил, что на них сейчас очередь. Можно ещё вступить в строительный кооператив, но тогда приобретение дачи растянется года на три. По этой причине он согласился купить владение у кого-то из творческой интеллигенции.

Меня больше интересовало, как и сколько времени до той дачи добираться, есть ли рейсовый автобус или другой транспорт? Оказалось, что зря я думал так приземлённо. Чрезвычайному и полномочному послу СССР (от маман услышал про работу отца) купить за шестнадцать тысяч автомобиль «Победа» вполне по карману. Уже в середине мая у нас появился личный автомобиль. Единственное, что маман не нравилось, так это загруженность супруга работой. Отец же заверил её, что частично взял компенсацию за положенные ему дни отпуска деньгами и выберет летом время для полноценного отдыха, конечно же, на машине.

Документы на дачу оформляли без моего присутствия. Хоть я и поканючил, чтобы взяли посмотреть, но мне отказали по причине того, что ребёнку нечего делать там, где взрослые решают свои дела. Зато бабушке сообщили о том, что в этом году мы не просто проведём время летом на природе, а на своей даче в Валентиновке. Нас отвезёт отец на машине, поэтому вещей с собой можно брать много.

Про то, что я якобы рисую, родители были в курсе. Отчего-то никто из них не поинтересовался моими успехами. Вероятно, подумали, что ребёнок, которому нет и семи лет, ничего достойного не изобразит, а я свои работы специально не демонстрировал. Честно говоря, обиделся за такое невнимание. И не за себя, а за того маленького мальчика Сашу, ставшего ненужным для родителей, делающих карьеру.

Правда, маман пока не работала. Она ждала, когда освободится место делопроизводителя где-то в МИДе. И вообще, она собиралась провести хорошо время летом, не сильно торопясь приступить к трудовой деятельности. Дед на этот счёт высказался ёмко, матерно, и с сожалением отметил, что воспитывать дочь ремнём уже поздно. Четыре года на фронте и год после войны пришлись на подростковый возраст Катерины. Тогда-то и сложилось её мировоззрение. Чего уж говорить, избаловала её бабушка.

Приходил Илья. Мы с ним один раз погуляли немного. У него начинались выпускные экзамены, а я сказал, что на днях уеду на дачу. До конца лета мы не вернёмся, а Илья не сможет к нам приехать.

– Последняя наша встреча, – заметил я, взгрустнув.

– Выше нос, братишка! Жизнь долгая. Увидимся ещё, и не раз. Пришлю тебе открытку, чтобы ты не скучал и помнил. Боюсь, что от тебя писем мне не передадут.

– Служи, нас не забывай, – вздохнул я и стал прощаться.

В первых числах июня отец отвёз на дачу бабушку со всеми баулами, посудой и сухими припасами в виде круп, макарон и риса. Затем был нанят грузовик и туда же на дачу отправили часть мебели, включая мой диван и холодильник. Это меня немного озадачило, и я попросил пояснений. Как оказалось, отцу вот-вот дадут квартиру в новом доме на проспекте Мира, и по всей видимости, я в этот дом уже не вернусь. В новую квартиру будет куплена другая мебель, которую маман уже присмотрела.

Пользуясь тем, что на дачу ехал грузовик, я собрал из своих художественных принадлежностей всё, что хотел. Оставил дома в ящике комода только готовые рисунки, а материалы, бумагу и альбомы забрал полностью.

Нас с мамой отец повёз туда на «Победе» в субботу. Он планировал вернуться в воскресенье вечером домой, а насчёт супруги ещё не решил.

Где расположена Валентиновка, я не знал. Выдвинулись мы вначале на северо-восток столицы и начали удаляться дальше от Москвы в том же направлении. Проехали Мытищи, и я стал немного ориентироваться. Наконец сообразил, что мы приближаемся к будущему Королёву. Отец обмолвился, что это закрытый город Калининград и рядом с ним имеется ряд посёлков, один из них дачный – Валентиновка.

Настроение как-то сразу поднялось, да и природа здесь отличная. Ехали мы по дороге, по обеим сторонам от которой рос смешанный лес: сосны, ели и лиственные деревья, местами попадались берёзовые рощицы. Светлые такие и листва будто изумрудная. М-м-м… уверен, что пленэр в этом году получится не хуже прошлогоднего. Как раз хорошо, что такое разнообразие. Мне на даче у Дарьи Ивановны уже нечего было изображать. Вокруг озера все места вдоль и поперёк исходил, а здесь, в Валентиновке, мы словно в настоящий лес въехали, столько было зелени.

В наш дачный дом я влюбился сразу и безоговорочно. Дача выглядела как на картинке: ухоженная, большая, именно дача для отдыха творческой интеллигенции и прочих бездельников. Никаких тебе грядок и фруктовых деревьев. Вся растительность а-ля натюрель – высоченные сосны, травка и что-то ещё из кустарников, аккуратно подстриженное и облагороженное. Плюс птички щебечут-чирикают, где-то собаки подтявкивают и прочие деревенские звуки доносятся со стороны. И всё это на фоне буйной зелени, безоблачного голубого неба и яркого солнечного света. Идеальное место для художника!

– Через дом от нас соседи постоянно здесь проживают, – не то для отца, не то для меня сказала маман. – Присматривают, но сторожей нужно будет оплачивать самим.

Дом был деревянный, как я понял, бревенчатый, обшитый сверху деревянным декором с претензией на художественность. Над средней частью дома возвышалась надстройка второго этажа, обильно украшенная резьбой.

«Бедная бабушка», – подумалось мне, когда я оценил размеры нашей собственности. Конечно, нас никто не заставляет пользоваться всеми комнатами и часть из них лучше всего закрыть. Но имеется маман с друзьями и подругами, которые наверняка захотят приехать на дачу. Убирать и обстирывать всю эту толпу придётся бабушке.

– Здесь своя колонка, а не колодец, имеется электричество. Соседи говорят, что можно покупать самим баллоны с газом, – щебетала маман. – Пока, конечно, керосинки для приготовления еды хватит. Магазин возле платформы «Валентиновка». Там и хлеб, и керосин покупают.

Вышедшая нас встречать бабушка особо уставшей не выглядела. Она отчиталась, что грузчики всё расставили, холодильник подключён и вообще в доме полный порядок, можно заселяться и выбирать понравившиеся комнаты. Чмокнув бабушку в щёку, я побежал смотреть дом, радуясь как самый настоящий ребёнок. Ожидаемо меня привлекла комната в мансарде. Тёплая, светлая и, главное, с мягкой кроватью, а не с диваном для сна.

В доме было два входа: один, главный, с крыльцом и ступеньками, а второй позади, он выходил из большой стеклянной веранды. Там установили наш старый обеденный стол и стулья вокруг. Думаю, вечерами здесь будет очень уютно сидеть, распивать чаи и любоваться закатом.

Мне дача очень понравилась, а маман скривилась на примитивный душ и туалет во дворе. Она с нами не осталась и на следующий день уехала с отцом в Москву. Как я и предположил, дача ей нужна была для развлечений с толпой друзей. Забегая вперёд, скажу, что за всё лето никто из родителей так и не приехал нас проведать. Впрочем, ни я, ни бабушка не расстроились. Дед добрался до Валентиновки своим ходом на каких-то попутках и целый месяц провёл с нами. Я много рисовал и как-то не обзавёлся знакомствами в посёлке.

Контингент, проживающий на местных дачах, был несколько другой, в отличие от того, к которому мы привыкли. Поблизости проживали солидные люди, кажется, даже артисты. Если они и привозили детей, то ненадолго, или вообще не было у ближайших соседей детворы. Меня не донимали вниманием, а сам я далеко не уходил.

В этом году меня потянуло на натюрморты. Рисовал я всё, что попадалось на глаза, но в изображениях больше всего оказалось цветов. Бабушка проявляла потрясающую фантазию, собирая мне из того, что росло у заборов, в удивительные букеты. Были у меня и простые одуванчики в стеклянной банке, и сирень, и благородные розы (дед где-то приобрёл). Один и тот же букет я изображал несколько раз акварелью и гуашью, к тому же менял освещение – то вечернее, то ясный полдень, то букет на фоне окна, за которым идёт дождь.

Наш дачный домик был запечатлен в обязательном порядке с разных ракурсов. За неимением достаточного количества натурщиков донимал деда. Он этим летом получил рекордное количество своих портретов. Чтобы ни ему, ни мне не было скучно, я заводил разговоры про войну, разводя деда на воспоминания.

– Война, Санёк, это грязь и смерть. Дрянь полная эта война, – рассуждал дед, позируя мне в очередной раз. – От постоянной грязи, сырости и холода у многих язвы на ногах открылись, загноились. Зимой завшивеешь, а помыться толком негде. Мы, когда в Германию вошли, первым делом в домах подушки и постельное бельё таскали. Устали спать с вещмешком под головой. Хотелось немного уюта и комфорта.

– Местные не мешали отбирать у них добро? – выспрашивал я.

– Там, куда мы заходили, уже никого не было. Связисты же не в первых рядах шли. Наше дело связь наладить, а не на амбразуру кидаться.

Про героические подвиги дед не любил рассказывать, больше ругался на фильмы, что шли в кинотеатрах, где чистенькие герои в отглаженной форме распевают бравые песни и бьют фашистов.

– А ещё помню весну сорок третьего, мы только вошли в Харьков, все измученные. Оно, конечно, наступление, но стольких сил требовало. Нам-то, связистам, попроще было. А в один из вечеров я вдруг понял, что ослеп.

– Как ослеп? – не удержался от восклицания.

– Ну, так показалось, потому что не видел ничего. Днём вроде как нормально стало, а под вечер у нас половина личного состава ослепла.

– Симулянты? – не поверил я.

– Не… внучек, это болезнь такая весенняя, на войне особенно часто проявлялась – куриная слепота.

Про куриную слепоту я раньше читал. Основной причиной проблемного сумеречного видения являлся недостаток витамина А. На войне и с другими витаминами было проблематично. Так что ничего удивительного в том, что дед познал все прелести куриной слепоты.

Отпуск у деда закончился, и мне пришлось перейти на автопортреты. Как-то я забыл совсем, что могу и себя нарисовать. Чего я обижался, что фотографий имею мало? Зато могу себя во всех ракурсах изобразить.

И если я был полным затворником, то бабушка с кем-то из соседей своего возраста свела знакомство. Потом рассказывала мне, что посёлок этот получил название в начале двадцатого века от имени основательницы – Валентины Дашковой, супруги какого-то присяжного. Соседи были несколько удивлены сменой владельца дачи. Выспрашивали бабушку, кто в нашей семье артист. Оказывается, по решению самого Сталина дачи в этом посёлке строили в основном артисты Большого, Малого и Художественного театров.

Мы в эту творческую братию вписывались весьма условно. Бабушка, как старая подпольщица, так и не назвала место службы зятя, порекомендовав особо любопытным самим спросить.

Один раз за всё лето мы прогулялись до Клязьмы. Виды там, возможно, и интересные, но ходить со всем моим художественным барахлом и далеко, и тяжело. Изобразив акварельный этюд Клязьмы с обилием лодок у берега, я решил, что оно того не стоит. Да и купаться в реке мне бабушка не позволила. Сама плавать она не умела, а облагороженных для купания мест поблизости не было.

Отец приехал забирать нас в Москву в середине августа. Как выяснилось, весь июль месяц они с маман провели в пансионате Гурзуфа. Летали самолётом и машину не брали, отдохнули в Крыму хорошо, загорели и в целом остались довольны. Мы с бабушкой переглянулись и никак не прокомментировали действия родителей. Похоже, они и вправду отвыкли от того, что имеют ребёнка, и забывают, что их семья состоит не из двух человек.

Привёз нас отец уже на проспект Мира. В квартиру они вселились всего неделю назад, но основное уже было сделано и куплено.

– Пятый этаж, четыре комнаты, газ, центральное отопление, – рассказывал родитель. Школа пока далековато, пешком минут пятнадцать-двадцать вглубь кварталов. Но у нас практически позади дома строится новая школа. Обещают через два года сдать.

Здание на проспекте Мира произвело на меня неизгладимое впечатление. Конечно, я помнил из своего времени эти восьмиэтажные дома с башенками, с рустованными первыми этажами в стиле итальянского палаццо, с обилием на фасаде карнизов, художественных загогулин и арок. Все эти дома объединяло наличие на первом этаже магазинов и заведений для оказания бытовых услуг населению.

И никак я не ожидал, что доведётся самому жить в подобном доме. Шика-а-арно! Родители, конечно, неидеальные, зато с такими возможностями, что я сам себе завидую. Бабушка порадовалась вместе со мной, прошлась по всем комнатам и послушал чириканье дочери.

– Ты видела, здесь всё рядом: и магазины, и парикмахерская, и автобусы. А этот проспект! Выглядываешь из окна, и вот она – столица! До станции метро Рижской пешком дойти всего ничего.

С её заявлением я был полностью согласен. Никакой эстакады в той стороне, где Рижская, ещё нет. Автомобили на проспекте Мира, с точки зрения человека двадцать первого века, считай, отсутствуют. По всем показателям расположение дома идеальное.

Мои восторги немного стихли, когда я внимательно осмотрел свою комнату. Планировка квартиры была такова, что две комнаты выходили окнами на юг, то есть с торцевой стороны дома. Притом что здание в целом ориентировано вдоль проспекта Мира, главный фасад обращён на запад. Нам в этом плане повезло, мы имели южные и восточные окна, куда не доносился шум с проспекта. Сейчас это не сильно актуально, но в будущем загруженность Москвы транспортом будет такая, то комнаты с противоположной стороны от дороги станут самыми тихими.

Мне как раз выделили комнату с окнами на восток. Мало того, что это было самое маленькое помещение из четырёх, но сюда зачем-то пианино поставили. И зачем оно мне? Хорошо, что диван заменили на полноценную кровать и поставили письменный стол со стулом. От оценки комнаты меня отвлёк возглас маман:

– Ах какая прелесть?! Это откуда?

Бабушка что-то ответила, я не разобрал, и тут же от меня потребовали подойти.

– Саша, это что такое? – перебирала родительница папку с моими летними работами.

– Так это… – никак не мог я сформулировать ответ. Хорошо, что бабушка взялась пояснять.

– Дима! Иди сюда! – теперь уже и отца привлекли к просмотру. – Дима, смотри, как Сашенька хорошо рисует!

– Мария Васильевна, а вы сами видели, как он это рисовал? – с сомнением вытащил один из цветочных натюрмортов отец. – Пусть я не специалист, но могу отличить профессиональную работу от детских рисунков.

– Закажите сыну портрет и узнаете всё сами, – не стала бабушка ни спорить, ни упрекать зятя. Старая закалка, интеллигент до мозга костей. – Комод где поставили? Там в нижних ящиках рисунки, – всё же пояснила она.

– В моей комнате, – ответил я.

– Посмотрите старые рисунки внука. По ним хорошо видно, как шло развитие ребёнка, – посоветовала бабушка.

Мои работы посмотрели, но восторги были умеренные. Родители никак не принимали ситуацию. Мне же на их мнение было наплевать, я больше радовался огромной ванне и горячей воде, которую не нужно греть в титане. Наплескался и намылся до такой степени, что кожа на пальцах сморщилась. А тут как раз ужин подоспел. Меня накормили, напоили и внимательно осмотрели. Маман пообещала сводить в парикмахерскую и вообще заняться вплотную гардеробом для школы.

Хорошо иметь машину и практически свободные улицы столицы. Отец отвёз бабушку домой, обернувшись туда и обратно минут за пятнадцать. Саму машину ставил он во дворе, что тоже очень удобно.

Следующий день был воскресенье, но у родителей оказались с утра свои дела. Меня оставили дома, велев вести себя хорошо, и уехали. Я по старой привычке исследовал все комнаты, поковырялся у отца в кабинете, проверил запасы на кухне и в новом холодильнике. Затем набрал номер домашнего телефона дяди Вовы и очень обрадовался, когда он взял трубку.

С восторженными интонациями ребёнка рассказал ему про нашу новую квартиру, пригласил посмотреть мои пленэрные работы, похвастался, что в этом году у меня натюрморты. И как бы вскользь пожаловался на то, что из четырёх комнат мне выделили самую маленькую и тёмную. А я ведь когда-то начну маслом писать. И где всё это хранить? У меня в спальне пианино стоит, и мольберт даже приткнуть будет некуда.

Насчёт пианино я уже всё выяснил. Маман, оказывается, собиралась меня в музыкальную школу отдать. Про это я тоже стуканул, сообщив дяде Вове, что при всех моих способностях разорваться не могу. Музыка потребует много времени и труда. В этой ситуации или живопись, или пианино. К последнему предмету тёплых чувств я не испытываю и очень переживаю, что родители меня не понимают.

Товарищ подполковник не подвёл. Он в течение дня успел созвониться с отцом, и вечером «друг семьи» пришёл в гости. После вежливых расшаркиваний попросил меня показать летние работы и удостоил похвалы, особенно за автопортреты. В ответ я пригласил мужчину в свою комнату. Мы словно два заговорщика отыгрывали давно расписанные роли.

– Дмитрий, не маловата ли комната для Сашки? – первым делом спросил дядя Вова. – Ему же место не только для сна, но и для рисования требуется.

– Зачем ему больше? – отмахнулся отец.

– Пойдём-ка поговорим, – увлёк подполковник родителя в кабинет.

Разговаривали они долго. До чего они договорились, я имею в виду не только комнату, а вообще мою жизнь, я не узнал, но предположил по тому, как стали повышаться голоса в кабинете.

– Александр, подойти к нам! – выкрикнул дядя Вова.

Топтался я поблизости и уже через мгновение был в кабинете.

– Скажи отцу насчёт музыки.

– Право, Владимир Петрович, смешно спрашивать у ребёнка семи лет о музыке. Он ничего в этом не понимает, – скривился отец.

– Музыкой заниматься не хочу, – всё же ответил я.

– Хорошо, вот это что? – схватил бумагу и карандаш со стола дядя Вова. – Что это, по-твоему?

– Теорема Пифагора, – ответил я.

– Таблицу умножения на семь, – потребовал от меня дальнейших «выступлений» подполковник. Отбарабанил и её. – Из Пушкина и Лермонтова что-нибудь, – продолжался этот импровизированный экзамен.

Прочитал несколько стихов и тут же мне было подсунуто уравнение с двумя неизвестными. Решил их и поспешил заметить:

– Дядя Вова, математиком я тоже не хочу быть.

– Отчего же? – заинтересовался он.

– Скажите сами, какую пользу даст мне прикладная математика, так чтобы я проникся.

– Математика нужна во многих аспектах жизни, – начал было подполковник, но я его перебил.

– Те самые «аспекты» не возражаю изучать, а не отдельно математику как науку.

Прифигевший отец в нашу беседу не вмешивался и нервно тёр линзы своих очков.

– Дмитрий, думаю, что не нужно больше продолжать демонстрацию. Твоего сына я давно хорошо знаю и слежу за мальчиком.

– Лучше скажи, что твоя контора следит, – водрузил очки на нос отец и побарабанил пальцами по столу. – И что мне теперь делать?

– Развивать дальше неординарную личность, и да, мы будем присматривать и помогать.

– Госбезопасность выделит ресурсы для этого? – усмехнулся отец, явно не веря в серьёзность намерений подполковника.

– Я тебе, Дмитрий, больше скажу: и деньги, и ресурсы, и людей.

– И машину с личным водителем, – поддакнул отец, переводя разговор в шутку.

– И машину, – совершенно серьёзно подтвердил дядя Вова.

– Интересно зачем? Будете его со школы домой возить?

– До этого дело не дойдёт, но если Сашке потребуются выезды на природу для его рисования, то будет машина с сопровождающим. Сам я не всегда смогу уделить ему время. Но повторю, что для Александра Дмитриевича Увахина выделены сотрудники моего управления. Осталось определиться с планом, – и уже обращаясь ко мне: – Санёк, что думаешь делать в этом году?

– Дядя Вова, идей и задумок много, но вы же видите, что меня серьёзно даже папа не воспринимает. Мелковат я. Оставим этот год просто на учёбу и ознакомление со школой. Немного подрасту, окрепну и на следующий год хотел бы посещать занятия в художественном институте. Буду переходить в живописи на масло.

– Институт художественный, – сделал себе заметку в блокноте подполковник. – Подумаем на эту тему. Может, просто в мастерскую к кому-то из художников?

В ответ я пожал плечами.

– Сотрудника, когда будете выделять, подберите такого как Илья, чтобы весёлый и вообще… свой парень, – дополнил я.

Подполковник голову поднял, оторвавшись от блокнота, и мою последнюю фразу никак не прокомментировал.

– Вы Илье наш новый адрес не передадите? – продолжил я. – Он обещал открытку прислать с видами Биг Бена или чего-то там.

– Адрес я передам, обязательно. Насчёт открытки в ближайшие три года не жди ни с Биг Беном… – подполковник выдержал паузу и всё же добавил: – Ни с кенгуру.

Мы с отцом отреагировали одинаково, синхронно приподняв брови. Чрезвычайный и полномочный посол вести подобные завуалированные разговоры умел. Он услышал то же, что и я – Илья в Австралии. Я кивнул, подтверждая, что понял, не произнося ничего вслух.

– И ты продолжаешь считать, что твой сын обычный среднестатистический ребёнок? – покачал головой дядя Вова.

– Уже не считаю. Выдели пяток своих сотрудников на завтра, как я понял, бездельников у вас много, нужно мебель из моего кабинета перенести, освободив для Шурки большую комнату.

Ну наконец-то! Я уже переживал, что начало разговора мужчины позабыли. Удобно иметь у себя за спиной сильную и грозную контору, решающую любые мои проблемы.

Глава 9

Первый раз в первый класс!

Я, конечно, уже во второй раз, но кто в курсе этого? Провожали меня в школу родственники почти полным составом, кроме отца, который был на работе. Он мне на прикроватной тумбочке оставил поздравительную открытку и ушёл на службу. Дед заявился в форме с орденами, бабушка вся нарядная, с высокой причёской. Ну и маман… тут можно долго перечислять и описывать. Платье всё такое из себя воздушное, с покатыми плечами и юбкой колокольчиком. Оно сильно отличалось от того, что сейчас носило большинство женщин. Кроме шляпки и туфель на шпильке, она ещё и кружевные перчатки под цвет сумочки надела. В общем, «королевна».

На днях я её рисовал, так она прониклась осознанием того, что только у неё, такой всей выдающейся, мог родиться подобный ребёнок. К слову, бабушка была уверена, что это её гены сказались, ну а дед заверял, что это их петровская порода и крепость духа во мне усилились.

Провожать меня в школу вся родня притащилась, чтобы запечатлеть у себя в памяти старт признания их дитятка широкой общественностью. Эта общественность во мне ничего гениального не замечала, носилась с криком по школьному двору и никак не хотела упорядочиваться, несмотря на усилия учителей и родителей.

– Пятый «Б», пятый «Б»! Построились! – взывала к дисциплине одна преподавательница.

– Седьмой «В», встали по росту! – выкрикивала другая.

Моим классом был первый «А», и где искать его, я пока не понял. Дед, как самый опытный из нас, быстрее всех рассмотрел, что асфальтовая площадка перед центральным входом подписана мелками, и вообще, нужно следовать логике – первый, он и в Африке первый. И уж первый «А» тем более.

На всякий случай бабушка уточнила у одной из мамаш, здесь ли наш класс и подтолкнула меня в нужную сторону, в мой первый класс. Группа будущих одноклассников собралась разномастная. Пацаны явно чувствовали себя не совсем уютно в школьной форме и поглядывали друг на друга со странным выражением на лицах. Скоро начнут выяснять, кто «главнее» и круче. Пока же присматривались, оценивали и ёрзали в непривычной одежде.

Школьная форма этого времени достойна отдельного описания. С девочками все понятно – коричневое платье и белый передник (на повседневные дни чёрный). А для мальчишек дизайном одежды занимался чуть ли не сам Сталин и до сих пор эту форму не отменили. Вместо обычной рубашки полагалась гимнастёрка наподобие солдатской, только серого цвета и с ремнём. Брюки тоже были серые, а обувь разрешалась чёрного или коричневого оттенка (как будто в магазинах были другие цвета!). Но самый писк и вишенка на торте – это фуражка с кокардой!

Стоящий неподалёку от меня белобрысый и лопоухий пацан удерживал сей предмет гардероба на голове только за счёт ушей. Рукава гимнастёрки ему были также велики. Пусть она и выглядела новой, но родители явно купили одежду с запасом на вырост. У меня таких проблем не было: брюки подгоняли у маминой портнихи, поэтому форма сидела на моей фигуре идеально.

Во всей этой гомонящей толпе я увидел одно знакомое лицо. На нашем этаже, в квартире напротив, жила семья из трёх человек. Несколько раз доводилось сталкиваться у дверей или в подъезде, и я слышал, как девочку называли Светой.

– Привет, – протиснулся к ней, – ты же Света? А я Саша.

– Здравствуй, Саша, – очень вежливо ответила она и снова занялась разглядыванием центрального входа в школу, на ступенях которого стало выстраиваться руководство этого учебного заведения.

– Внимание, классы! – привлёк к себе внимание мужчина.

Голосистый такой оказался. Он без микрофона, без рупора сумел призвать к порядку толпу школьников и родителей. Мужчина представился директором и толкнул краткую приветственную речь. После него взяли слово завучи и старшая пионервожатая. Дальше всё пошло по давно заведённой традиции: первый звонок для первоклассников и сопровождение их на первый урок.

– Ба! Не ждите, я сам домой приду, – успел я крикнуть своим напоследок, прежде чем нас построили по парам и повели в школу.

*Пару я сам себе выбрал, взяв за руку Свету. Девчонка симпатичная, к тому же соседка. К гадалке не ходи, и так понятно, что в ближайшие годы нам вместе курсировать по маршруту школа-дом. Встав по двое, первоклашки продолжали галдеть, обсуждая увиденное, и все усилия нашей учительницы призвать нас к порядку, были проигнорированы.

А уж какой бедлам начался в классе, словами не передать! Детвора хлопала крышками парт, перескакивая с одного места на другое, то и дело меняя парту и соседей. У некоторых чуть до драки дело не дошло. Предполагаю, я был единственный, кто спокойно подвёл свою «даму» к первой парте среднего ряда, усадил её и сам разместился рядом. Почти сразу за мой спиной сел мальчишка, который тоже не стал метаться по классу и скакать с места на место.

– Миша, – представится он, заметив мой интерес к себе.

Предположу, что Мишу дома называют Мойшей, впрочем, это было неважно. Мы с ним познакомились и по-взрослому пожали друг другу руки. Тем временем шум в классе начал стихать.

– Я жду, – чуть повысила голос учительница. – Встали у своих парт и окончательно успокоились.

С хлопаньем крышек и мы поднялись.

– Здравствуйте, дети!

Тишина…

– Отвечайте мне: «Здравствуйте!» – потребовала женщина.

Примерно с десятого раза мы сумели слаженно поздороваться с учителем и нам разрешили сесть на место.

– Меня зовут Татьяна Валерьевна Денисова, – представилась учительница. – Теперь познакомимся с вами, я по журналу буду каждого называть, и тот, чьё имя прозвучит, должен встать со своего места.

Моя фамилия в самом конце, можно расслабиться, в классе человек сорок. Так что пока я с интересом наблюдал за одноклассниками, отмечая, как класс чётко разделился на мужскую и женскую половину. Мальчишки в большинстве своём оккупировали задние парты.

Лопоухого звали Олег Зверев, уже предвижу, какое погоняло ему достанется. Миша, сидящий позади меня, ожидаемо имел фамилию Левинсон, Светочка была Романова. Остальных я не запомнил.

После переклички выяснилось, что наша учительница уже знакома кое с кем и даже успела поработать с ними, подготовив небольшое выступление.

– Сейчас Лена Скворцова прочитает нам стишок.

Леночка вышла, поправила фартук и начала декламировать:

– До свидания, мишки, не скучайте, куклы,
У меня в портфеле чистая тетрадь.
Вот вернусь из школы, покажу вам буквы,
Научу читать вас и писать.
После Скворцовой ещё трое одноклассников продемонстрировали знание поэзии.

– Молодцы, ребята, – похвалила всех Татьяна Валерьевна. – Ещё нам нужно выбрать в классе санитара, того, кто будет следить за чистой рук и иметь при себе бинт и зелёнку.

«М-да-а-а… Как всё грустно!» – подумалось мне. Когда же услышал, что сейчас класс разделят на октябрятские пятёрки, а после выберут звеньевых, совсем расхотелось в эту школу ходить. Мои печальные мысли прервал первый звонок на перемену. Нас снова построили, чтобы показать школу. Выше первого этажа Татьяна Валерьевна класс не повела, сообщив, что там располагаются старшие классы, учительская и кабинеты завучей. На данном этапе важно узнать, где раздевалка, столовая и туалеты. Посещением последних мы и были озадачены.

Второй урок начался с того, что нас учили сидеть правильно за партой – спина прямая, ноги на подставке, между корпусом и партой должно быть расстояние, соответствующее размеру кулака. Все примерились и замерли испуганными сусликами, гадая, как в таком положении тела что-то делать и писать.

Насчёт письма Татьяна Валерьевна просветила нас отдельно. Не меньше месяца, а то и дольше, мы будем отрабатывать написание букв карандашом. Когда натренируемся, она разрешит использовать перьевую ручку. Пока же чернила и ручку доставать из портфеля не стоит, оценки в первые дни нам ставить не будут.

– Взяли карандаш в правую руку так, как я показываю. Кончик карандаша или ручки всегда должен смотреть на правое плечо, – поясняла Татьяна Валерьевна.

Интересное правило и вполне обоснованное для перьевой ручки. Когда повсеместно станут использоваться шариковые, а после и гелевые, этот метод перестанет быть актуальным. Сейчас же в школах чистописанию уделяют особое внимание. С приходом шариковых ручек изменится немного и написание букв. Сам я в прошлой жизни уже учился по программе, где практиковали так называемое безотрывное письмо.

Помню, как-то помогал одному приятелю англичанину, изучающему русский язык, писать прописные буквы. Он тренировался на слове «дышишь». После пребывал в полном восторге, делал фото и рассылал своим друзьям, хвастаясь и поясняя то, что штакетник из вертикальных крючочков на самом деле несколько букв.

Первоклашки под руководством Татьяны Валерьевны пока тренировались писать наклонные палочки и до букв им было очень далеко. Жуть! И чего я, дурак, за первую парту сел? Нужно было к Звереву на «Камчатку». Там хоть какие-то развлечения можно себе позволить.

После преподавательница стала выяснять, кто из нас знает буквы. Прикиньте, буквы! Честно, я решил, что она пошутила, но вскоре мне самому стало не до шуток, когда увидел всего четыре поднятых руки. И ведь это не означает, что дети тупые. Просто с ними не занимались. Нет сейчас развивающих игр и программ. Через пятьдесят лет их сверстники не только буквы будут знать и писать ещё в детском саду, но и лихо играть на телефонах.

Третьим уроком у нас была математика, если можно назвать таким словом перекладывание деревянных палочек. Я еле высидел, умирая от скуки, и искренне порадовался, что первые три-четыре недели у нас будет всего по три урока.

На выходе из школы наш класс «А» пересёкся с параллельным.

– Ашки-какашки! – крикнул кто-то из класса «Б».

Зверев решил достойно ответить обидчикам и заявил:

– Бэшки… – И тут фантазия пацана дала сбой.

– Тоже какашки, – подсказал я.

– Бэшки-какашки, – не совсем уверенно повторил Олег. Похоже, музыкальный слух у мальчишки имелся, и он почувствовал некую фальшь в слогах, но задора не потерял и продолжил донимать представителей другого класса.

Я же выбрался из школы и с интонацией анекдотичного Вовочки произнёс:

– И эта бодяга на десять лет?

Вернее, сейчас на одиннадцать. Я был сильно удивлён, когда узнал, что полное среднее образование с этого года включает одиннадцать классов. Преобразований в школе за последние несколько лет произошло много. С 1954 года отменили раздельное обучение мальчиков и девочек. По словам бабушки, труднее всего эти изменения дались учителям, привыкшим работать с определённым контингентом учащихся.

Очередным сюрпризом для меня стало то, что до пятьдесят шестого года за обучение в старших классах, средних специальных и высших учебных заведениях платили. Последние два года образование стало бесплатное. И с этого же года постепенно школы страны начали переходить на обязательное восьмилетнее обучение вместо семилетнего. Недовольных этими нововведениями было много, хотя большинство нахваливало Хрущёва, давшего возможность учиться в институтах бесплатно. Лет через пятнадцать это приведёт к тому, что качество специалистов, выпускаемых высшими учебными заведениями, резко снизится. То, что даётся бесплатно, мало ценится. Пока же народ радовался успехам своей страны во всех их проявлениях.

Дома мы договорились, что первую неделю я адаптируюсь. После бабушка или кто-то из родни сходят в школу и поговорят на тему талантливого ребёнка. Вообще-то поход бабушки в школу уже стоял под вопросом. Дядя Вова нашёл ей место преподавателя по английскому языку у себя в конторе. С завтрашнего дня она выходит на работу. Маман тоже с понедельника начнёт трудится в МИДе. Из всех доступных взрослых остался лишь дед или тот же дядя Вова.

Меня после школы никто не встречал, а Светочку ждала мама. Я поплёлся за ними следом, предаваясь мрачным мыслям. Закончить школу экстерном не вариант. Конечно, проблем с ускоренным обучением у меня не будет. Уже сейчас, без всякой подготовки, я могу сдать все темы за пятый и шестой класс. И что делать дальше? Прийти таким, какой я есть, в седьмой класс и стать объектом для насмешек? Подростки не поведутся на то, что я умненький-разумненький. Они будут судить по внешнему виду. Так что этот вариант отпадает.

Не подходит мне и домашнее обучение по той причине, что нужна социальная адаптация: пионерия, комсомол. Без них в это время никуда. Меня не поймут прежде всего комитетчики. Придётся учиться в школе, других вариантов нет. Дядя Вова намекал на какие-то интернаты для одарённых, но я это отмёл по той причине, что уже через год собираюсь заняться серьёзной живописью и дома у меня для этого все условия.

Двигаясь за мамой и дочерью Романовыми, я не сразу сообразил, что на меня обратили внимание.

– Твой сосед? Саша? – уточнила у дочери женщина и притормозила, чтобы дождаться меня.

– Светочка говорит, что ты её сосед по парте, – улыбнулась женщина. – Саша, где ты живёшь?

– Я ваш сосед, мы на одной лестничной площадке проживаем, – поправил я женщину, удивляясь, как можно быть такой невнимательной.

Или она меня в школьной форме не узнала? Подобная одежда плюс головной убор делают всех мальчишек на одно лицо. У нас и стрижки похожие. Очень короткие, такие нынче правила в школе.

Романовой-старшей наличие соседа, по умолчанию «из хорошей семьи», понравилось. Она сразу подключила меня к беседе. У Светы уже что-то выспросила, но остались вопросы, на которые и я не смог ответить.

На следующий день до начала урока я отловил Мишу Левинсона и усадил на своё место к Свете. Перед девочкой извинился и сказал, что перейду на последнюю парту. Кажется, она немного обиделась, но мне было наплевать. Зверев моему перемещению, напротив, обрадовался и выяснять, чем это вызвано, не стал. Разве что Татьяна Валерьевна внимательно проследила за мной и тоже промолчала.

Набор предметов в этот день был схожий. Я откровенно скучал, добросовестно «писал» палочки, а на уроке математики складывал яблоки и шарики. Чтение в этот день было последним уроком и нас даже поспрашивали. Я два раза ответил. Зверева подняли трижды, но безуспешно.

– Ты буквы не знаешь? – шёпотом уточнил я и, получив отрицательный ответ, решил с этим делом разобраться.

На выходе из школы я притормозил Мишу и Олега, провёл быструю проверку и сообщил пацанам, что они у меня скоро отличниками станут.

– Кого дома ждут и будут проверять? – спросил я.

Миша поднял, как прилежный ученик, руку.

– Идём к твоему дому. Сбегаешь, предупредишь своих, чтоб не переживали. Скамейка во дворе найдётся?

Скамейка нашлась, и я приступил к дрессировке выбранных подопытных. Зачем мне это нужно было? Сам не знаю. Скучно оказалось в классе. Пусть будет такое разнообразие на фоне школьных будней. Продублирую роль родителей и учителей вместе взятых.

Не менее часа я донимал парней алфавитом. Мишка его знал, но слоги складывал плохо. Олег быстро догнал его по знанию букв и даже опередил со слогами. Я ему предложил петь две буквы, и он сразу въехал с систему. Точно с музыкальным слухом у пацана полный порядок.

Дальше мы учились счёту. Как-то давно мне одна преподавательница рассказывала, как обучают детей с отсталым развитием. Какой бы он ни был идиот, но подсчёт денег осваивает быстрее всего. С этого я и начал, выудив из кармана мелочь: копейка, две копейки, три и так далее. После написал цифры и, убедившись, что новые приятели запомнили цифры от единицы до десяти, отпустил их.

Дома меня ждал холодный суп и пустая квартира. В смысле никого из взрослых не наблюдалось. Маман заявилась, когда я уже пообедал, и радостно согласилась попозировать у окна. Попутно сообщила, что новоселье будем отмечать в воскресенье. Хотели в субботний вечер, но бабушка же теперь работает, кому на кухне готовить?

Злиться и возмущаться на маман смысла не было. Бабушка – её мать, что воспитали, то и получили. Понимаю, что бабушка вначале просто помогала Катеньке, а позже ей на шею сели. Не моё это дело и говорить что-то бесполезно. Кто ребёнка послушает?

– Нам домработница нужна, – всё же изрёк я, надеясь, что меня услышат.

Неделя до субботы прошла нормально. После уроков я тренировал подопечных и добился неплохих результатов. Старшая сестра Миши даже спустилась во двор на меня посмотреть и узнать, кто это с братом так хорошо занимается. Зверева же на уроках похвалила Татьяна Валерьевна. В школе мы разбирали гласные и согласные буквы, а Олег у меня уже читал «мама мыла раму», потому на уроке с буквами справился легко.

В субботу случилось некое разнообразие в предметах. В расписании стояла физкультура, после рисование.

– Давайте нарисуем собачку, – предложила Татьяна Валерьевна.

Почти сразу она выяснила, что треть детей пришла без альбомов и ещё большее количество без цветных карандашей. Ей пришлось изыскивать свои резервы, обеспечивая первоклашек всем необходимым. И урок почти был сорван. Девочки вообще-то пытались нарисовать собачек, а пацаны, почувствовав слабину (пока Татьяна Валерьевна раздавала листы и карандаши), никак не могли успокится после физкультуры и гавкали друг на друга, предпочтя театральное представление рисованию. Один я добросовестно занимался делом.

– Дай позырить, дай, – первым стал приставать ко мне Зверев.

– Сам рисуй, – отнимал я у него свой альбом.

– Увахин Саша, ты уже всё закончил? Мои пояснения не нужны? – заметила нашу возню Татьяна Валерьевна.

– Не нужны, – честно ответил я, не подумав о последствиях.

– Тогда сдавай рисунок, я поставлю оценку.

Отобрав у Зверева альбом, понёс его учительнице.

Смотрела она всего несколько секунд, а затем вывела жирную такую единицу красным цветом.

– За что?! – не понял.

– Нужно самому рисовать, а не подавать мне картинки старших товарищей.

– Я сам рисовал! – возмутился я такой несправедливостью.

Ответом мне стал суровый взгляд преподавателя. Это отчего-то здорово завело.

– Внимание, класс! Рисуем собаку! – громко объявил я и, взяв мел, подошёл к доске. – Для начала определяемся с размером туловища. Намечаем голову, лапы, хвост. Теперь прорисовываем детали…

За пять минут я закончил изображение животного, напоминающего лабрадора и положил мел на место.

В классе стояла тишина. Никто не рисовал, все продолжали на меня смотреть.

– Татьяна Валерьевна, со мной два года занимаются рисованием и живописью, – решил я пояснить, чуть слукавив. – Я хорошо умею это делать.

– Садись на место, Увахин, – пробормотала она в ответ.

Альбом я свой забрал, а вот оценку в нём никто не изменил! Зверев встретил меня с немым восторгом.

– Сиди рисуй, не поворачивайся, – шикнул я на мальчишку и стал рисовать его портрет.

Как раз до конца урока успел. И пусть кто скажет, что это не мой рисунок, а чужой!

Правда, предвидя реакцию детей, я сразу объявил, что портреты рисую для своего удовольствия, раздаривать и вырывать листы из альбома не буду, просить бесполезно и мне ничего не нужно взамен. Разочарованные возгласы раздались со всех сторон. Меня этим не пронять, опыт имелся большой, и уступать я не собирался.

Глава 10

– Санёк, Санёк, хочешь, я перочинный ножик тебе подарю? – канючил Зверев после уроков. Я был непреклонен. – Ну давай ты со мной домой сходишь, я твой рисунок покажу дома и верну альбом обратно.

– Ладно, пойдём, – не стал я совсем отказываться, решив заодно узнать адрес приятеля. Как оказалось, Зверевы проживали в двухэтажном доме барачного типа.

– Снесут нас на следующий год, – хвастливо сообщил Олег. – Мамка говорит, хорошую отдельную квартиру получим.

В районе проспекта Мира в это время много чего строилось, сносилось и преобразовывалось. Самосвалы и грузовики колоннами двигались по проспекту, подвозя стройматериалы и вывозя обратно мусор. Вполне вероятно, что такое жилье, где обитали Зверевы, скоро снесут.

К большому сожалению Олега, дома ещё никого не было и продемонстрировать рисунок не получилось. Чтобы он не стал снова меня уговаривать, я предложил нарисовать повторный портрет в его альбоме и, уже заканчивая рисунок, привлёк внимание более старших пацанов, возвращающихся из школы.

– Зверёк, это кто тут с тобой? – тут же поинтересовался один из мальчишек. – Наш, Мещанский, или из соседнего района?

– Наш-наш, – заверил Олег, не отвлекаясь от позирования. Я его замучил своими замечаниями. Сидеть смирно мальчишке было сложно. Только мои угрозы прервать творческий процесс подействовали и он стал сидеть смирно, перестав постоянно почёсываться и вертеться.

– Зыко! – оценили моё творчество подошедшие пацаны.

Уйти, избежав внимания этой компании, сразу не получилось. Пришлось ещё три портрета-наброска на скорую руку изобразить у себя в альбоме и подарить их пацанам. Этот альбом с позорной единицей я лучше выкину, чем буду им пользоваться. Ничего, у меня альбомов много. Главное потом, в школе занять чёткую позицию и больше не рисовать ни во время уроков, ни на переменах. А после придёт дядя Вова и проведёт беседу с преподавательским составом.

Он, кстати, наносить визит на новоселье в воскресенье не планировал. Мало того, бабушка помогать готовить не пришла. Невольно я возгордился тем, как она отбрила дочь, сообщив, что уже не в том возрасте, чтобы работать всю неделю, а потом пахать в выходные дни. Маман сильно разозлилась. Готовить-то толком она не умела. Это же не суп варить или макароны. Для гостей нужно более сложные блюда приготовить. Она даже попыталась отца настропалить против бабушки.

– Катенька, ты бы меньше по подругам бегала, а больше занималась домашним хозяйством и ребёнком, – не поддержал её отец.

– Что?! Да я только этим и занимаюсь! Зиночка чуть не каждое воскресенье в ресторане бывает, а мы за всё лето всего два раза сходили! – послышались вопли в ответ.

Слушать скандал я не стал и ушёл к себе в комнату, а после вообще собрался гулять, сообщив родителям, что иду к другу, взял блокнот, карандаш с резинкой и вышел из дома. Нужно налаживать отношения с местной шпаной. А у Зверева много приятелей среди пацанов близкого нам возраста.

Уже подходя к его дому, заметил знакомую группу мальчишек.

– О, это тот пацан, что нас рисовал! – обрадовались они. – Давай ещё нарисуй.

– Сами учитесь, – беззлобно огрызнулся. – Олег где?

– Щас похавает и вернётся.

Зверев пришёл в разгар нашей с пацанами дискуссии по поводу умений рисовать. Я заверял их, что любой может научиться, если будет тренироваться. Тут как раз мой натурщик подошёл, и усадив Олега на пенёк рядом со скамьёй, я стал рисовать его, поясняя свои действия. Мальчишки, которым было от силы десять-одиннадцать лет, закурили и притихли, слушая мои пояснения.

Закончив портрет Олега, я сообщил, что пришёл к другу подтягивать его по математике, некогда ерундой страдать и занялся этим делом.

– Ну ты прямо как учитель, – оценили пацаны мои потуги научить Зверева хоть чему-то. – Приходи ещё.

На этом мы попрощались, и я, решив, что воскресных прогулок достаточно, поспешил к себе.

Дома был полный караул и уже в коридоре ощущался запах чего-то горелого. Госпожа Увахина домохозяйкой оказалась весьма посредственной. Я, чтобы не попасть под руку, прошмыгнул в ванную, помылся, затем сам погладил брюки и рубашку, переоделся и, взяв сказки Андерсена, уселся в зале читать.

– Зиночка, ничего не успеваю, – встретила маман первую гостью. – Собой заняться некогда. Ты же знаешь, как много времени занимают дети. А я теперь работаю и весь дом на мне.

Подруга поспешила на кухню, и они на пару что-то там стали запекать и готовить. Следующих гостей отправился встречать отец. Вскоре был полный дом народу, а к столу никого не звали. Отец сам развлекал гостей.

– Сколько лет вашему мальчику? – поинтересовалась одна семейная пара.

– Семь, – ответил я.

– Нашей Наташеньке тоже. В этом году в школу пошла. Ты читать уже умеешь?

– Умею, – ответил я, пряча книгу со сказками за спину.

– Антонина Романовна, он у нас и на английском читает и разговаривает, – прихвастнул отец.

– Надо же! – обрадовалась женщина. – Точно как Наташа. Мы её с собой в Лондон привезли, когда ей и годика не было. В пять лет она уже свободно щебетала на английском. А Сашеньку кто учил?

Отец начал рассказывать, невольно привлекая внимание всех гостей. Отчего-то основной упор он сделал на то, что маман переводчица.

Я же вспомнил известную статистику о детях, рождённых в смешанных семьях. К примеру, мама русская, а папа англичанин, ребёнок в такой семье начнёт говорить на английском языке. Мало того, в семьях иммигрантов, где оба родителя русскоговорящие, дети очень быстро осваивают английский, просто общаясь в языковой среде. По сравнению с русским, это более простой язык. Взять те же существительные, которые имеют только единственное и множественное число. И всё! Есть немного слов-исключений, но с нашими существительными, изменяющимися по родам, числам и падежам, не сравнить.

Гостей тема воспитания и образования детей заинтересовала. Они стали вспоминать свои истории и случаи и обмениваться ими. Пользуясь тем, что гости от меня отвлеклись, я сбежал из зала следом за отцом. Он же проследовал на кухню, узнать как дела.

– Зиночка, помоги с сервировкой, – металась маман. – Ничего не успеваю.

– Катерина, – прошипел отец, как только Зиночка вышла. – Мы пригласили уважаемых людей, и я не знаю, как и оправдываться перед ними.

– Мама не пришла.

– Мария Васильевна не обязана готовить для наших гостей. Ты сама все утро провела в парикмахерской, вместо того чтобы начать готовить. Я привёз продукты, загрузил в холодильник, и где ужин?

– Сам бы готовил, – возмутилась маман.

– Это последний раз, когда мы приглашаем таких важных гостей. Белохвостиков, заведующий Вторым европейским отделом МИД, с супругой пришёл, а ты меня позоришь, – уже рычал отец.

Ужин, пусть и сильно запоздавший, состоялся. Маман выручило обилие деликатесов, купленных на рынке и в коммерческих магазинах. Холодных закусок расставили много, выглядело это изобильно. За общий стол меня, понятное дело, не позвали, но это не мешало мне наблюдать за гостями со стороны. Фамилия Белохвостиковых показалось знакомой. Вначале я пытался вспомнить, откуда знаю её. Позже сообразил, кого мне этот мужчина напоминает. Конечно же, Наталью Белохвостикову, которая станет известной артисткой! Оказывается, мы с ней одногодки, и маленькая Наташа в этом году пошла в школу.

Танцев в этот раз не было, гости больше беседовали и выпивали. Фоном звучала музыка новой пластинки Бернеса «Я люблю тебя жизнь». Поев на кухне, я ушёл к себе и вскоре уснул, не дожидаясь, пока гости покинут квартиру.

В понедельник хмурый и раздражительный я отправился в школу. Надеюсь, что мне скоро дадут некое послабление. Вместо деда на беседу с преподавателями пришёл дядя Вова. Наверное, это было удачное решение. Комитетчик покрутил своей корочкой перед директором и, забрав меня со второго урока, устроил привычную демонстрацию моих способностей. Чуть позже к нам присоединилась Татьяна Валерьевна. Ей также сообщили, что мальчик я уникальный, буду сидеть на последней парте и заниматься чем захочу. При желании меня можно спросить, но он, то есть я, готов ответить на все вопросы до шестого класса включительно прямо сейчас.

– Во втором классе расписание для Саши поменяем. Он будет два дня в неделю проводить в художественной мастерской. Как вы знаете, для художников важно освещение. По этой причине учиться с утра в школе он не сможет, – неожиданно сообщил дядя Вова. – Имеются возражения?

Возражений не последовало, на этом встречу завершили.

Определённую свободу действия я получил. Татьяна Валерьевна проверила мои навыки владения перьевой ручкой и разрешила использовать её для записей. Было бы ещё, что там писать! Палочки сменились крючочками и до полноценных прописных букв ученикам далеко.

Свои внеклассные занятия с Мишкой и Олегом я продолжал, за что получил в школе погоняло «учитель», обзавёлся знакомствами и связями среди местных «мещанских» пацанов. Удивительно, но меня слушались и не пререкались мальчишки разных возрастов. Похоже, понятие «взрослый человек» – это не внешний вид, а другие качества, которые невольно ощущают дети и интуитивно подчиняются. В принципе, я неплохо влился в местную жизнь и среду. В классе стал звеньевым октябрятской пятёрки и ответственным за дежурных по кабинету.

Жаль, с бабушкой мы виделись редко. Обычно они с дедом водили меня в кино, помня, что я из всех видов развлечений предпочитаю этот. Маман демонстративно дулась и праздновать Новый год вместе родителей не позвала. Зато я выбрал коммуналку с знакомыми соседями и приятелями. Бабушка мне потом по секрету сказала, что это последний Новый год в этой квартире. Дядя Вова похлопотал за них. Дед ветеран, бабушка тоже имеет какие-то заслуги, к тому же преподаёт в высшей школе КГБ. Ей и деду должны выделить однокомнатную квартиру где-то в районе Белорусской. И главное, там будет телефон, как и положено сотрудникам таких ведомств.

– Дед, а как же твоя работа? – озадачился я сменой их места жительства.

– Будет. Меня комендантом в общежитии обещали устроить. Хорошая работа. Сиди себе, следи за людьми, и ещё треть ставки электрика дадут.

Такие новости не могли не радовать. Не только у меня жизнь устраивается. Если бы не школа, то совсем было бы хорошо.

Чтобы хоть как-то разнообразить это нудное дело, я придумал себе занятие – анализировал, как Татьяна Валерьевна ведёт уроки. Подмечал её ошибки и исправлял их. Стал заниматься не только с Мишкой и Олегом, но и другими учениками, кому это требовалось. Моё прозвище «учитель» здесь сыграло не последнюю роль. Я был строг и непреклонен. Это учительнице можно по ушам ездить, а со мной номер не пройдёт, поскольку я и в воскресенье домой приду, и с родителями (даже алкашами) беседу проведу, но добьюсь того, что мой подопечный будет сидеть и корпеть над написанием букв и читать вслух на скорость. Особо отличившимся дарил портреты. Это в классе оценки, которые для большинства первоклашек нечто абстрактное. И совсем другое дело – хвалиться рисунками.

– У меня в этом месяце четыре штуки, – демонстрировал кто-то из детей свою добычу.

– А у меня пять. Сашка за чистописание два рисунка подарил.

Чтобы не было совсем обидно тем, кто сам хорошо учился, я их тоже проверял. Светочку Романову поощрил четырьмя рисунками в апреле. Пусть с ней не я, а мама занималась, но девочка-то училась хорошо. Романова-старшая меня потом встретила в подъезде, высказала восторги касательно моих художеств, поинтересовалась, в курсе ли родители того, что я хорошо рисую. Заверил даму, что все кому нужно знают о моих талантах.

В целом обязанность, которую я взял на себя, давала результаты.

Представьте себе, май месяц, последняя четверть. Подводятся предварительные итоги, и вдруг засуетились, забегали завучи. Что такое? Что случилось? Оказывается, в первом «А» у Денисовой поголовно отличники в классе. Не все круглые, но близко к этому. Как Татьяна Валерьевна сама не заметила, что ставит в основном пятёрки, я не понял, но завуч проявила бдительность и устроила проверку.

Хорошо, я узнал о ней за день. Группу из самых отстающих одноклассников после уроков собрал и все темы, которые должны мы ещё только будем рассматривать, прошёл, натаскивая детвору до автоматизма.

Называется это «метод опережающего обучения». Годится он для небольших групп и школьных классов, не превышающих десяток человек. В этом случае преподаватель, видя, кто отстаёт, успевает подтянуть учеников до нужного уровня путём дополнительных занятий с небольшим опережением общей программы обучения.

Нашей Татьяне Валерьевне уследить за таким количеством учеников времени не хватало, но для этого имелся я. Нужно было видеть выражение лиц комиссии в лице двух завучей и директора, когда они стали нас проверять! Да и сама Татьяна Валерьевна немного озадачилась. Кого ни спросит, кого ни поднимет, все на пятёрки отвечают!

Мы так и закончили учебный год всем классом дружно на отлично[2]. Небывалое событие не только для школы, но и для Москвы. Корреспондент приезжал, нас всем классом фотографировали для статьи. Взрослые так и не поняли, в чём именно был стимул учеников. Так-то они узнали, что я за хорошую успеваемость картинки дарил. Но не поняли, что я за каждым одноклассником следил, делая основной упор на домашнюю подготовку.

Класс ещё три раза проверяли, устраивая внеплановые контрольные работы. И все отлично. По чистописанию были огрехи у некоторых, но я с ними отдельно занимался, заставляя по три раза домашку переписывать, пока не получалось идеально. Жаль, мне не удалось поприсутствовать на том родительском собрании, где наша Татьяна Валерьевна объявляла родителям итоги первого года обучения, а маман ничего не рассказала, кроме того, что костюмчик у нашей преподавательницы давно из моды вышел.

В газете «Вечерняя Москва» вышла статья об инициативе учителей школы номер такой-то. Под руководством партии и Правительства… бла-бла… растим советского человека… бла-бла… Про меня ни слова, Денисова тоже всего один раз упоминалась, и вся заслуга почему-то принадлежала директору.

Дядя Вова, конечно, потом спросил, зачем мне это всё было нужно? Кого-кого, а его обмануть не получилось. Он сразу сообразил, чьи «уши торчат» из истории о поголовной успеваемости.

– Эксперимент, да и скучно в школе. Вы же сами знаете мою ситуацию, – ответил я.

– Чем летом хочешь заняться? – продолжил он расспросы.

– А есть варианты? – спросил, округлив глаза, особо ни на что не рассчитывая.

– С бабушкой и одним нашим сотрудником в июне на море.

– Прекрасно, – моментально согласился я, не скрывая радости. – Что за сотрудник?

– Познакомлю, – пообещал дядя Вова.

Родителей никто не спрашивал, их поставили перед фактом. Бабушка как сотрудник получила путёвку. Экзамены у своих студентов она успеет принять в первую неделю июня и дальше уже повезёт меня на море в Ялту.

Вот вроде бы я взрослый человек внутри маленького тела, но порой забывал, что товарищи из Комитета ничего просто так не делают. Не подумал, что для меня это будет очередная проверка.

Первые два дня на море я был в восторге от всего: у нас с бабушкой комната на двоих, рядом море, пляж. И вообще, это же Крым! С Алексеем Константиновичем, «сотрудником» и моим сопровождающим, познакомились уже на месте. Он нас встретил в Симферополе и помог добраться до дома отдыха. Уточнив, не будет ли он обижаться, стал его звать просто Алексеем. Молодому мужчине было двадцать семь, своё звание он не назвал, а я не стал расспрашивать. Оно мне надо?

Дом отдыха был ведомственный, но не комитетчиков, а деятелей культуры. Вопросов у меня не возникло, я, наивный чукотский мальчик, решил, что куда достали путёвки, туда мы и поехали. У Алексея на этот счёт было другое мнение, вернее, задание. Рисующий мальчик ни у кого подозрения не вызывал. Сидит себе под зонтиком, наброски делает. Рядом разложенный этюдник с подсыхающими морскими видами.

– Мужчина с синим в белую полосочку полотенцем, – тихо пояснил Алексей. – Можешь нарисовать его и того, с кем он будет разговаривать?

– Легко, – подтвердил я.

Сам Алексей рядом со мной не сидел. Хватало бабушки, чтобы присматривать.

Ту парочку мужчин я потом ещё несколько раз рисовал. Для чего – не понял, но наброски передал Алексею. Что-то неправильное чувствовалось в поведении тех мужчин. Были бы на дворе двухтысячные, я бы предположил, что это парочка гомосексуалистов. В местных реалиях скорее стиляги или кто-то из «творческих».

Ещё Алексей проверял, как я могу по памяти запечатлеть тех или иных людей. В основном это были наши соседи по столовой или из числа тех, кто загорал на пляже поблизости. Когда случались дождливые дни, я находил себе развлечение в шахматном павильоне. Сейчас народ очень увлечён этими играми. К тому же в доме отдыха имелись большие напольные шахматы, которые я с трудом поднимал, но мне больше всего нравилось ими играть. Алексей похвалил меня за умение играть в шахматы.

Бабушка иногда устраивала уроки английского, чтобы я не забывал язык. А Алексей предложил мне ознакомиться с испанским языком. Особого желания учить новый язык не было, но чего не сделаешь скуки ради, когда погода не позволяла выйти на пляж. Да и на обратном пути в поезде эти уроки скрашивали долгое путешествие.

Отпуск закончился, и мы вернулись в Москву. Оказалось, что на дачу в этом году меня никто не повезёт. У родителей с летним отдыхом не состыковывалось. Маман проработала меньше года и отпуск ей ещё не полагался. Отец же без Катеньки никуда ехать не планировал. Поэтому на выходные они на дачу ездили и гостей приглашали, а у нас полноценного дачного отдыха в этом году не получилось.

Тот факт, что я в оставшиеся дни лета должен сидеть в городе, никого не волновал. Алексей остался приглядывать за мной и приходил каждый день с утра, составляя план прогулок и занятий испанским языком. Я его тоже учил. Он у меня плов стал готовить.

– Знаешь, что было самое сложное в приготовлении плова? – задал я вопрос и, получив недоуменный взгляд, пояснил: – Уговорить бабушку купить казан.

Отец, сообразив, кто готовит дома обеды, решил, что это неправильно, и согласится нанять домработницу. И о чудо! Нужная дама нашлась через день. Я хмыкнул, но высказываться на этот счёт не стал, и без того понятно, кто нам прислал ещё одного соглядатая. Впрочем, у меня никаких секретов нет. А домработницу я могу и в качестве натурщицы задействовать. Пока же у меня Алексей отдувался. От портретов я перешёл к рисованию фигуры, отметив, что у сотрудника прекрасно развита мышечная масса. Не так, как у Ильи, но тоже неплохо.

– Раздевайся, – попросил я Алексея в один из дней, подготовив подходящего размера планшет.

Он безропотно снял вещички, раздевшись до трусов, и сел в ту позу, которую я задал.

Представьте себе такую ситуацию в 2021 году. Родителей дома нет. С малолетним ребёнком в комнате сидит посторонний молодой мужчина в трусах… Продолжать? Или и так понятно, куда свернут мысли любого человека начала двадцать первого века? Зато в конце пятидесятых нас никто в извращениях не заподозрит. Маман с работы пришла, заглянула – сынок дядю почти голого рисует, вот и хорошо.

Вообще-то мы с Алексеем редко оставались одни дома. У нас же теперь Оксана Николаевна – домработница – появилась. Пять дней в неделю она убиралась, готовила и стирала. Тётка была компанейская, легко располагала к себе. Как начнёт меня нахваливать, так еле язык успевал прикусить, чтобы не разболтать ей всё на свете. Чувствуется опытный сотрудник.

Не знаю, что думал отец на этот счёт, но он с домработницей практически не сталкивался. Приходила она в девять, заканчивала работу в пять вечера. Отдельно с ней оговаривалась помощь в выходные дни. Тогда-то родитель с Оксаной Николаевной и пересекался, испытывая на себе всё её обаяние. Маман к домработнице относилась со снисхождением. В её взгляде читалось некое сочувствие. Мол, чго взять с женщины, которой не повезло родиться красивой? Мало того, что фигура мужеподобная, так и лицо всё в оспинах.

Удивительное дело, но когда наша Оксана Николаевна начинала говорить, спрашивать или шутить, я словно не замечал её внешних недостатков. Врождённая харизма, однако. В уме я поставил очередной плюс дяде Вове. Умеет он кадры подбирать. И маман не ревнует, и своё дело тётка знает. С Алексеем у меня таких лёгких отношений не получилось. Нет-нет да я сравнивал его с Ильёй, замечая отличия не в лучшую сторону. Алексей был старше моего «братишки» лет на пять. Чувствовалось, что я для него лишь задание, и не более того.

Пусть он добросовестно сопровождал меня в кино или куда-нибудь на набережную, если мне взбрело в голову порисовать, все равно это было не то. Работа вместо доверительных отношений.

Хотя куда-то в интересные места он меня водил. Алексей отчего-то решил, что меня увлекут новинки советской промышленности. С прошлого года на вокзалах и улицах установили многочисленные аппараты с питьевой водой. Маман рассказала, что сам Диор снимал своих моделей на их фоне.

Кстати, в магазинах наметился некий дефицит промышленных товаров. С чем это связано, я не понял. Но на нашей семье это никак не отразилось. Продукты в основном покупались на рынке, а всевозможными шмотками и тканями маман затарилась в Канаде на несколько лет вперёд.

Кроме того, такие предметы, как телевизоры, народ не сильно-то и покупал. Мы этот КВН приобрели ещё до Нового года. Я посмотрел пару раз, обплевался про себя и больше смотреть не стал. Экран размером со смартфон, а общая бандура – как радиола. Чтобы что-то увидеть, нужно сидеть достаточно близко. Из программ телевидения – «Физкультура и спорт», «Для вас, женщины» и прочая чухня. А новости я и по радио могу послушать без лицезрения дикторов.

Алексею я уже высказал своё видение телевидения в будущем. Пусть бежит докладывает. Хотя пока в мои прогнозы никто не верит и не воспринимает серьёзно. Ничего, я подожду.

Глава 11

Второй год обучения в школе я ждал с большим нетерпением. Наконец-то начнутся какие-то серьёзные подвижки в моей жизни. Товарищ подполковник, обсудив со мной учебное заведение, выбрал художественный институт имени Сурикова. От частных художественных мастерских я отказался, пояснив куратору, что хочу общаться со студентами и преподавателями, так сказать, в их естественной среде обитания. Мой ответ дядю Вову вполне устроил.

Подробностей я ему не сообщил, не хотел выдавать все свои планы. На самом деле я собирался после школы поступить в институт Сурикова и закончить его экстерном. Специфика подобного учебного заведения не предполагает подобного. По этой причине меня должны запомнить уже сейчас и не препятствовать ускоренному обучению в будущем.

Само учебное заведение располагалось где-то в Товарищеском переулке. За неимением карты я даже не представлял, где находится институт. Дядя Вова сказал, что нужно примерно ориентироваться на станцию метро «Таганская», а дальше пешком, но меня этот вопрос не должен волновать по той причине, что ко мне прикреплён Алексей, который будет отвозить и забирать меня в определённые дни.

С директором института (иностранное слово «ректор» пока не используют) подполковник разговаривал сам. Думаю, что его удостоверение могло кого угодно убедить в правильности действий, но проверку мне обещали устроить по полной программе, как только начнутся занятия в институте. И первую неделю я, как примерный ученик, буду посещать школу.

Ох уж эта школа… выть хотелось от той безнадёги, что меня ждала. Ещё и одноклассники за лето растеряли все те умения, которые я прививал им весь предыдущий год. Никто из детей летом не писал, не читал. Да и пофигу! Пусть учителя и директор, расписывающий свои успехи корреспонденту «Вечерней Москвы», занимаются с учениками. Лично у меня в этом году вторник и четверг будут посвящены художественной деятельности.

Линейка в честь первого сентября прошла без особых впечатлений. Зато в родном кабинете одноклассники шумно радовались встрече, галдели и пересказывали друг другу события лета, пока Татьяна Валерьевна не упорядочила это дело и не стала вызывать к доске. Как-то сразу красноречие учеников сошло на нет. У доски разом забывались слова и то, чем только что хвастались соседям по парте. Светочка Романова рассказала, что провела лето у дедушки и бабушки в Ленинграде, Лена Скворцова – в деревне Московской области. Павел Лещук месяц наслаждался морем в Геленджике. Я тоже сообщил о том, как провёл время в Крыму.

В качестве домашней работы мы получили задание написать четыре предложения на тему летних каникул. А после прослушали небольшую лекцию на атеистическую тему, после которой Татьяна Валерьевна предложила всем хором произнести: «Бога нет!»

– Громче, дружнее! Бога нет! – подбадривал она нас. – Миша, ты чего еле шепчешь?

– Если бога нет, зачем кричать? Никто там не услышит, – логично ответил Левинсон. – А вдруг всё же есть, к чему заранее портить отношения? – мудро изрёк еврейский мальчик и получил по полной программе от Татьяны Валерьевны.

Лекция атеизма затянулась и я немного заскучал. Зверев под это дело стал донимать меня вопросами: «Когда-когда?» В смысле, когда я начну рисовать портреты.

– Хватит вам прошлогодних или в зеркало смотритесь, – огрызнулся я.

И если с одноклассниками на эту тему ещё предстояло беседовать, то после уроков меня поджидала группа учеников второго «Б». Я специально обошёл родителей, встречающих первоклашек, и покинул школу со стороны боковой калитки. И тут же был окружён пацанами из параллельного класса.

– Слышь, Учитель, мы думаем, что наш класс ты тоже должен нарисовать, – притормозил меня рыжий пацан.

– Почему только ваш класс? А как же другие, включая одиннадцатый? – поинтересовался я, начиная заводиться. Как меня достали эти желающие запечатлеться на бумаге! – Давайте посчитаем, в школе около семисот учащихся. Каждому по портрету…

Второклассники зависли, прикидывая сколько это. Считать до ста они уже научились, но дальше для них цифры были запредельные.

– Потому никого рисовать не буду, – закончил я фразу.

– Да ты чё?! – начался конкретный наезд.

Дискуссия развернулась, и мальчишки конкретно перешли к угрозам.

– Тогда меня будет дядя Лёша в школу водить, – привёл я аргумент.

– Чё, зассал? – сплюнул в пыль под ногами рыжий.

– Конечно, зассал. Вас семь человек, а я один.

– А западло один на один? – тут же предложил рыжий.

Мысленно я тяжело вздохнул, но кивнул головой, подтверждая согласие на драку. Отказаться будет не «по-пацански». Здесь ведь главное не победа, а участие. Рыжий, судя по внешнему виду, боец опытный. Явно в уличных драках не в первый раз участвует. Сбитые костяшки на руках и старые пожелтевшие синяки на физиономии тому свидетельства. К тому же он был крупнее и выше меня.

Отложив в сторону портфель и фуражку, я продемонстрировал, что готов сразиться «за свою честь». Думаю, стоит поговорить с дядей Вовой на эту тему. Пусть попозже мне тренировки по самбо организует.

Рыжий налетел быстро и резко сразу после команды одного из пацанов. Отскочить в сторону я не успел, но уклонился, и кулак просвистел мимо. Какие-то приёмы самообороны в прошлой жизни я изучал. Применить их доводилось только на тренировке, но правильно падать и делать подножки я умел. Рыжий последним умением тоже обладал. Как-то лихо умудрился сбить меня с ног. В последний момент я успел чуть поменять положение тела и, упав спиной, лихо сделал кувырок. Вскочить, правда, не получилось. Рыжий оказался шустрым противником и успел меня повторно толкнуть ногой. Зато я перекатился в бок и из положения лёжа сделал ногами уже ему подсечку. Как говорится, борьба перешла в партер.

Из прошлого опыта я знал, что борьба в таком положении более энергозатратная, и почувствовал, как стал уставать, не успевая сопротивляться каким-то финтам рыжего. Он умудрялся лупить меня кулаками и коленями. К тому же навалился на меня всей массой, не позволяя что-то предпринять в ответ. Калечить мальчишку подлыми приёмами я не хотел, потому и пыхтел, сопротивляясь по мере сил.

Левую руку удалось освободить и бил ею своему противнику куда-то в бок , но без особого результата. А кругом же пылища! Дождей давно не было, и мы подняли буквально клубы пыли. Я её уже наглотался так, что в горле запершило.

– Дай, дай ему!

– По сопатке, до юшки! – выкрикивали болельщики.

Последний совет мне понравился, и я стукнул лбом куда-то в район носа мальчишки. Попал удачно, расквасив ему нос до крови. Отчего-то понадеялся, что от боли соперник ослабит хватку. Куда там! Рыжий будто озверел и усилил натиск. Я же почти выдохся и проклинал себя за то, что согласился на драку.

– Мы же до первой крови! – пытался урезонить противника.

– Ага. До твоей первой, – не прекращал меня мутузить рыжий.

И как нарочно, никого из взрослых и того, кто бы нас урезонил, не наблюдалось.

– Сдаёшься? – рычал мальчишка.

– Иди на х… – сопротивлялся я.

Даже удачно переместился так, что я оказался на левом боку, освобождая правую руку из захвата. Но противник оказался опытнее и сильнее. Двинув мне в ухо, он подмял под себя, заломив правую руку. В голове от удара в ухо зазвенело и на захват я не успел отреагировать. Было жутко как больно, и как нарочно из горла, першащего от пыли, кроме хрипа, ничего не выходило. Слово «сдаюсь» я еле прошептал.

– То-то же! – отпустил меня пацан и поднялся на ноги.

Второклассники из группы поддержки загомонили, обсуждая зрелище и нахваливая рыжего. А я остался сидеть в пыли, баюкая правую руку. Боль в связках была такая, что я не на шутку испугался. Мне через неделю демонстрировать свои умения в художественном институте, а если травма серьёзная, то я выйду из строя на долгое время.

Представляете, каким я заявился домой? Консьерж в подъезде всплеснул руками и поинтересовался, нужна ли помощь. Буркнул в ответ, что до квартиры дойду сам, прикидывая, как выгляжу со стороны – форма мятая, грязная, в крови (не моей), правое ухо опухло, левый глаз заплыл, куча синяков на теле, да ещё проблема с рукой.

Оксана Николаевна меня как увидела, так чуть не села на пол мимо табуретки.

– Сашенька, Саша! Да кто же тебя так?! – раскудахталась она.

– С пацанами были разборки, – пояснил я.

– В ванную мыться, – приказала домработница. – Сам одежду снимешь?

– Не знаю, рука болит, – пожаловался я.

Оксана Николаевна стала помогать, выспрашивая детали происшествия. За то время, что я переодевался и обедал, она успела позвонить дяде Вове. Алексей появился у нас дома в рекордно короткие сроки.

– В травмпункт, – коротко сообщил он.

Приехал он на автомобиле «Москвич-400», сообщив, что это, можно сказать, моя служебная машина. Что мы её будем часто использовать и желательно не по такому поводу. Снова и снова он выспрашивал о причине конфликта. Мягко попенял за то, что я согласился на драку.

– В противном случае меня бы посчитали трусом, – напомнил я, какие сейчас понятия у детворы. Алексей промолчал, понимая, что, собственно, выбора и не было.

В травмпункте просидели долго. И это ещё притом, что Алексей своим удостоверением везде засветился. Долго пришлось ждать результата рентгена и повторного осмотра врача. На самом деле врач сразу сообщил, что ни перелома, ни трещины у меня нет. Всего лишь растяжение связок кисти, без разрывов, но Алексей был непреклонен – достал свои корочки и настоял на проведении полного обследования.

Дома охи-вздохи достались уже от мамы. Кисть забинтовали, а отёчность на лице через несколько часов увеличилась. Не помог тот лёд, что мне прикладывали в травмпункте. Ну и вокруг глаза все расцвело разноцветными красками. К утру стало ещё хуже. Я попытался пойти в школу, но приехавший с утра пораньше дядя Вова эту попытку пресёк, сообщив, что дома я буду сидеть до тех пор, пока он не решит, что можно выходить в школу.

– Это сколько же времени? – не понял я.

– Сколько нужно будет. Справками я тебя обеспечу, – категорично припечатал он и ушёл.

Про то, что происходило в школе, я не знал. Спасибо, Светочка Романова пришла вечером проведать. Ладошки к своим щекам прижала, рассмотрев меня такого красивого, и затараторила, рассказывая, что сегодня в школе происходило. Дядя Вова с помощником вначале директора посетили, затем во второй «Б» пришли. Рыжего вычислили по распухшему носу. Как с ним беседовали и воспитывали, Света не знала. Сказала, что рыжий на самом деле второгодник и теперь его переведут в другую школу за недостойное поведение.

– Нам всем в классе сказали, чтобы мы у тебя не просили рисунков, – пожаловалась она.

– Я и без того не смогу рисовать долгое время. Травма, – показал я на свою руку.

Врач вообще-то дал благоприятный прогноз. Всё же сил у рыжего было не так и много, чтобы серьёзно мне повредить. Но в моём случае и частичная потеря движений скажется на качестве рисунков.

Светочка ушла, пообещав навещать и передать от меня приветы в классе. Зато маман устроила истерику. Она уже видела себя в мечтах матерью гения, а тут кто-то посмел поставить её надежды на грань срыва! Отец был более сдержан в оценке ситуации, понимая, что упаковать меня в ватный чехол и оградить от жизни на улице не получится. Бабушка, конечно, тоже подключилась к всеобщему квохтанию над моей тушкой. Дед категорично заявил, что драки для пацанов естественное дело и здесь важно научить меня давать сдачи, а не сюсюкаться.

Как и ожидалось, к середине сентября рука уже работала исправно, синяки прошли, но врач настаивал на том, чтобы я оставался дома. Товарищ подполковник своё слово сдержал и нужными справками обеспечил.

– Если придёшь в школу в октябре или позже, немногое потеряешь, – напомнил он о том, что я и без того прекрасно осваиваю учебный план.

Алексею было дано задание возить меня ежедневно в Сокольники. Там мы бегали по парковой зоне, подтягивая мне общефизическую подготовку. Позже обещали занятия в крытом спортивном зале. Не борьбу или самбо, как я попросил, а направленные на общее укрепление тела. Рисовать по городу в сопровождении комитетчика я тоже ходил. Порой он выбирал странные места и время для прогулок. Улицу Горького, к примеру, рекомендуя делать зарисовки людей.

На бывшей (и будущей) Тверской мы и с бабушкой раньше гуляли. Помню своё первое впечатление весной пятьдесят седьмого. Тогда здесь тусовалось очень много так называемых стиляг. Раньше я читал, что стиляги – продукт середины шестидесятых. Оказалось, мода носить укороченные брюки-дудочки и яркие галстуки появилась гораздо раньше. Почему-то спустя два года стиляг на Горького почти не встречалось. Это не могло меня не заинтересовать.

– Наши парни считали, что подражают американской молодёжи, – охотно стал пояснять Алексей, отвечая на мой вопрос. – А во время Всемирного фестиваля неожиданно выяснилось, что тамошняя молодёжь предпочитает скромные хлопчатые штаны синего цвета. Кроме того, ярких оранжевых и прочих расцветок галстуков американцы не носят.

– А эти? – кивнул я на группку стиляг, пристроившихся неподалёку на скамейке.

– Провинциалы, недавно приехавшие в столицу. Их как раз таки можно зарисовать.

Мои наброски Алексей обычно забирал. Трудно сказать, для чего их могли использовать. Это же не фотографии, похожесть довольно условная. Или это меня таким образом ненавязчиво натаскивали на нужную деятельность? В общем, КГБ вёл какие-то свои игры. Меня это несильно волновало, главное, я тренировался в рисунке, повышал свой художественный уровень и не торопился в школу.

Светочка Романова забегала пару раз узнавать о моём самочувствии, я ей показал рентгеновский снимок и наплёл нечто умное. Типа я такой больной, такой больной, что никак не могу в школу ходить! От визитов одноклассников отбрыкался, поведав о специальных дневных процедурах. На самом деле я уже вовсю восстанавливал умение рисовать карандашом. Натурщики у меня были прежние, все опытные и терпеливые.

Олег и Миша всё же пришли проведать. Зверев пересказал то, что я уже знал, и сообщил, что Скворец (в смысле Леночка Скворцова) классная! Он ей по спине портфелем стукнул, а она даже не обиделась. Ого! Неужели первая любовь и первые симпатии намечаются? Не рано ли? Миша был более интеллигентен в своих суждениях и высказываниях по отношению к женскому полу. Деликатно уточнил, не имею ли я виды на Свету? Так-то он с ней по-прежнему сидит за одной партой, но решил узнать моё мнение. Про что именно, я не понял. Миша пояснил, что мама ему сказала, нельзя терять время. Женщины со временем умнеют и шансов с каждым годом становится всё меньше. Нужно столбить заранее ту, что понравилась. Я чуть не ляпнул: «Совет вам да любовь». Вовремя сдержался, вспомнив, что передо мной дети. По поводу того, когда я вернусь в школу, ответил нечто неопределённое, у меня другие планы и заботы.

В четверг первого октября мы поехали знакомиться с директором художественного института и демонстрировать меня в роли юного дарования. Алексей тащил все мои принадлежности: планшет с натянутым ватманом, сумку с красками и папку с акварельными листами. Я шёл налегке, выслушивая последний инструктаж дяди Вовы.

– Саша, ты сам определяешь, что будешь рисовать, – пояснял он. – Не стесняйся, ничего не бойся. Фёдор Александрович в курсе, он будет нас сопровождать.

Модоров Фёдор Александрович, директор института, оказался мужчиной колоритным. И бас имел такой, как у певца. Ни иронии, ни насмешки во взгляде. Мне руку пожал, спросил, в класс рисунка или живописи я хочу идти.

– Рисунок, – попросил я, разглядывая этого дядьку.

Не припомню такого художника, и это притом, что историю искусства советского периода я хорошо изучал. Скорее всего Модоров прославляет в своих работах передовиков, пишет работы с Лениным и коммунистами. Поощряемые в это время картины, на этом творчестве многие поднялись, но так и не остались в памяти потомков.

– Первый курс? – уточнил у меня директор и, получив утвердительный кивок, предложил зайти в класс, где сейчас рисуют натюрморт с капителью.

– Лучше гипсовую голову – попросил я.

Оказалось, есть и такая постановка. В одной из аудиторий рисовали Давида и Антиноя. Студенты разделились на две группы, выбрав на своё усмотрение гипсовую голову. Наше появление вызвало некоторое оживление у присутствующих. Фёдор Александрович кивнул преподавателю и пояснил причину такого паломничества на урок.

– Пусть мальчик выбирает, – не стал возражать преподаватель.

Мой выбор пал на Антиноя. Сколько раз я его в прошлой жизни рисовал, уже и не припомню! И на данный момент мне было проще всего изобразить эту гипсовую голову.

Пока Фёдор Александрович доводил до сведения студентов, что здесь намечается, я взял стоящие у стены стулья и потащил на выбранное место. Мольберт для меня был слишком большим. Да и не увижу я ничего за спинами студентов. По этой причине нагло расположился впереди всех, поставив один стул как подставку для планшета и сев на второй. Алексей, будто адъютант, отрепетированным жестом протянул мне два карандаша и резинку.

Директор как раз закончил своё выступление, и студенты сосредоточили всё внимание на мне. Те, что рисовали Давида, отвлеклись и столпились позади мольбертов. Мне же на такое обилие зрителей было наплевать. Привык за три года не обращать внимания. Важно сейчас не опозориться. Вообще-то главное не показать, что я где-то учился. Мол, самородок в чистом виде. Потому исключительно тонально-живописный метод. Никакого конструктивного подхода, демонстрации знаний симметрии и тому подобного.

Привычным жестом я начал растирать грифель мягкого карандаша между пальцами. Тишина за спиной стал оглушительной. Все ждали с большим вниманием.

Лёгким движением указательного пальца наметил верхнюю часть головы, затем уровень подбородка. И погнали! В начале работы я немного расфокусировал зрение, чтобы передать исключительно свет и тень. Спустя несколько минут у меня на листе появился узнаваемый силуэт головы Антиноя. Со стороны послышались сдержанные вздохи и замечания. В общем, конкретно этим студентам учебный процесс я немного подпортил. Своими работами они уже не могли заниматься. Сидели, стояли, раскрыв рты, и наблюдали за моими действиями. Какими бы они не были успешными и талантливыми, но это всего лишь первый курс, а я буквально на их глазах творил настоящее чудо!

До конца урока я успел выполнить рисунок неплохого качества. Штриховкой можно ещё доработать, но передо мной стояла иная задача – поразить и удивить. И не студентов, а главу института. Мне необходимо в будущем получить доступ в это заведение и желательно по моим правилам. Удивить и ошеломить получилось. Директор выглядел потрясённым. Одно дело выслушивать пожелание подполковника КГБ, а другое – увидеть своими глазами всё, о чём говорилось.

– Очень неплохо, очень, – поставил моё творение у стены Фёдор Александрович и отошёл на пару шагов. – Сколько Саше лет?

– Восемь лет, – ответил за меня куратор.

– Восемь лет… – продолжал разглядывать рисунок директор. – Чувствуется опытная рука, свой стиль и уверенность в каждом движении.

– Он много рисует. Одну-две работы в день, – просветил Алексей.

– Нашим студентам такое усердие не помешало бы, – вклинился в разговор преподаватель группы.

– Ну что ж, продолжим в классе живописи, – повёл нас на выход Фёдор Александрович.

Насчёт живописи я решил сразу пояснить, что у меня с собой материалы для акварели, но пришёл я сюда учиться работе маслом.

– Будет тебе и масло, – не стал спорить Модоров. – Но хотелось бы посмотреть акварель в твоём исполнении.

После всех проверок нас с Алексеем отправили погулять по корпусу, а дядя Вова остался решать какие-то свои вопросы с директором института. Безусловно он сразу довёл до сведения, что КГБ заинтересовано в моём обучении, но он и что-то ещё собирался обсудить. Как потом оказалось, товарищ подполковник захотел послушать оценку и отзыв Фёдора Александровича.

– Очень тебя хвалил, – расплылся довольной улыбкой комитетчик – Я-то и сам видел, что ты хорошо рисуешь, а тут мнение самого профессора! Собирай свои кисти, краски и что там требуется для вашего «масла».

– Давно всё куплено, – заверил я и продолжил: – Мы с Алексеем посмотрели расписание и поговорили на кафедре живописи. Лучше мне по пятницам приезжать. Я же начну с натюрмортов, а у выбранной группы нет занятий в четверг.

– Пятница так пятница, – покладисто согласился дядя Вова. – До конца октября у тебя освобождение. Как втянешься в учёбу в институте, возобновишь занятия в школе.

Маман в этот вечер трындела по телефону часа два. Обзвонила, наверное, всех своих знакомых, хвасталась, как сынок скоро начнёт ходить в институт. С трудом я прорвался к телефону, чтобы позвонить деду на работу. Отчитался в успехах, спросил, как у них дела.

– К Новому году сдают дом, нам в нём квартиру выделяют, – порадовал дед и поинтересовался, когда загляну в гости.

– Нескоро, – ответил я. – Приходите к нам сами.

– На ноябрьские праздники, – подсказал мне отец, и я озвучил приглашение.

Глава 12

В класс я вернулся как герой-победитель после смертельной и затяжной болезни. Татьяне Валерьевне сообщил, какие у меня изменения в расписании, и занял своё место рядом с Олегом. А на первой же перемене был атакован одноклассниками.

– Мы так напужались, прямо жуть! Светка говорила, что тебя чуть не убили. С бэшками директор разговаривал, им всем накостыляли, – первой сообщила мне Скворцова.

– Нормально всё у меня, – заверил я и поспешил уйти от темы своей личности. – Как у вас с математикой?

– Та… – скосил глаза в сторону Олег.

– Бездельничали без меня? Мне в этом году некогда с вами заниматься.

– Я не бездельничал! – возмутился Зверев. – Не понял я. Там, знаешь, как сложно!

Про сложности я не успел узнать, урок по чистописанию начался.

Совсем в двоечники никто в классе не скатился, но отсутствие моего контроля было заметно. В этом году выполнять работу родителей и учителей я не собирался. У меня в планах серьёзные занятия живописью. Дома собран стеллаж, где ждут своего часа подрамники с загрунтованными холстами, готовые к работе. Картонки для этюдов тоже сложены, как и прочие материалы.

Маман порхала по дому, с придыханием произнося незнакомые для неё слова: «мастихин», «пинен» и прочие.

Алексей тоже «подковался» в области специфических терминов. Он, в отличие от родственников, обязан присутствовать на всех моих занятиях в институте, отгоняя назойливых и любопытных из числа студентов. В институт я приезжал как мажор на «Москвиче-400». По словам Алексея, это почти идентичная копия автомобиля Opel Kadett сороковых годов. Ещё существовали улучшенная версия «Москвич-401» и кабриолет из той же серии.

С этими кабриолетами отдельная история. Не раз и не два я наблюдал, как по проспекту проезжали подобные автомобили, заполненные молодыми людьми под завязку. Какие там ремни безопасности! Они только что не выпадали из кузова, и никому из дорожной инспекции дела до них не было. Не берусь утверждать, что такие поездки законные, но кто там будет спорить с золотой молодёжью?

Сам я по умолчанию стал подобным «золотым мальчиком». В институте про меня все знали и ходили всевозможные слухи. Никто из студентов не удивлялся, когда Алексей припарковывал автомобиль на площадке перед корпусом. Зато дома у подъезда в первое время это вызывало некий ажиотаж. Консьерж почти сразу поинтересовался, куда это мальчика возят. Алексей сунул ему под нос удостоверение и сказал, что эта информация не входит в круг обязанностей вахтёра. Предполагаю, что комитетчик в курсе его обязанностей, наверняка товарищ вахтёр постукивает на жильцов и их гостей.

В институте тому, что меня сопровождает некий сотрудник, никто не удивлялся. Им хватало того, что в группе учится ребёнок. Между прочим, в классе живописи я сразу стал любимчиком у преподавателя. Глядя на меня, великовозрастные мальчики и девочки, многие из которых успели поучиться в художественном училище, удваивали усилия. Стыдно им было лениться, когда я рядом работаю.

Работать мне приходилось много. То, на что студентам выделялось шестнадцать-двадцать часов, я должен был успеть за восемь-десять. И ведь успевал же! На перерывах за пару минут посещал туалет и снова садился за мольберт. Никаких буфетов и долгих отлучек. Спасибо домработнице, которая стала собирать нам с Алексеем небольшой перекус в виде пирожков и термоса с чаем, иначе я совсем бы захирел с этой учёбой. Дядя Вова высказал опасения по этому поводу, и я попросил обеспечивать мне по утрам витамины и глюкозу в порошке.

И если в классе живописи я работал по плану со всеми студентами, то занятия по рисунку выбирал спонтанно. Мог вообще выпросить на кафедре у лаборантов в скелет и, отыскав свободный уголок, засесть за изображение различных костей скелета и ракурсов черепа. Или, как вариант, ходил в библиотеку и зарисовывал из анатомии.

На следующий день после института я словно попадал в другой мир – галдящие школьники, тупые шутки и подколки, непонимание, отчего у меня особый режим учёбы. По мере своих возможностей я занимался внеклассной работой. К Новому году подготовил большой плакат, старшеклассникам стенгазеты помогал оформлять. И очень тяготился тем, что приходится ходить на занятия.

Тут ещё у студентов сессия и каникулы, не совпадающие с моими, образовались. Все эти дни я посещал школу без перерывов и готов был завыть от тоски. По собственной инициативе к 23 февраля большую и красочную стенгазету нарисовал. После простыл и с чистой совестью просидел дома неделю, включая восьмое марта. Зато на весенних каникулах я все шесть дней неделю ходил в институт. Даже лекции по истории искусств Древнего мира прослушал. Историю искусств можно изучать бесконечно. Разные преподаватели доносят одну и ту же информацию по-своему. Сейчас же в Москве работают самые лучшие специалисты и посещать лекции было безумно интересно.

Так медленно и не спеша тянулась моя учёба.

Насчёт планов на лето я стал задумываться в мае. Кстати, в этом месяце случился небывалый ажиотаж в столице. Четвёртого мая 1960 года вышло постановление совета министров СССР «Об изменении масштаба цен и замене ныне обращающихся денег новыми».

Народ будто с цепи сорвался. Маман помчалась золото покупать, раскрутила отца на каракулевую шубу и зимнюю шапку ей в стиль. В магазины было страшно заходить. Не только промышленные товары исчезли с полок, в продуктовых повыгребали всё, что было длительного хранения: консервы, соль, даже длинные макароны, которые всегда плохо раскупались, и те исчезли с прилавков.

Что именно происходит и для чего нужна девальвация рубля, простой народ понимал смутно, но имел хорошие инстинкты. Без посторонней помощи смекнули, в какую сторону изменятся цены и что обмен денежных купюр может стать ещё той проблемой. Под это дело те, кто имел накопления, понесли их в сберкассы, выстаивая в длиннющих очередях.

В целом страну залихорадило, а ведь обмен денег начнётся с начала следующего года. Последующие правительства будут действовать по-другому. Многие из моего поколения, думаю, помнят январь 1991 года, когда в девять вечера по московскому времени объявили о том, что пятидесятирублёвые и сотенные купюры изымаются из обращения. Хоп! На тебе, страна, такой сюрприз! Никаких месяцев на осознание и подготовку. И всего три дня для обмена денег при условии, что у тебя на руках не больше тысячи.

Говорили, что больше всего потеряли на обмене криминальные авторитеты, хранящие воровскую казну именно в этих купюрах, но по мне так этот «каток» проехал по всем. Особенно по людям, находившимся в командировках и в больницах. Они физически не успели обменять деньги. Больше всего бесило, как Павлов за несколько дней до реформы во всеуслышание заявил, что ничего не планируются. А затем оба-на! Шок во всей стране. Люди, имеющие серьёзные накопления на сберкнижке, могли снять не более пятисот рублей в месяц. Карета превратилась в тыкву.

На этом фоне реформа Хрущёва выглядела гуманной. Народ с мая месяца знал, что случится. Единственное, о чём не догадались, что мелкие монеты не сразу изымут из обращения и какое-то время они будут в ходу. Бабушке я посоветовал собирать пятачки. Она отмахнулась, не поверив в мои предсказания. Я же себе небольшую копилку устроил. Собственно, у нашей семьи было хорошее обеспечение, но небольшая жадная жаба сподвигла меня на этот дело. Скрутив из плотной картонки цилиндрик, я сделал себя копилку. Вдруг чего приобрести понадобится или то же мороженое купить, пусть будет.

Поддавшись всеобщей панике, я попросил приобрести художественных материалов с запасом. Пока масляные краски не сильно разбирали, но кто его знает? Пусть у меня будет небольшой склад. Дома моя комната пропиталась насквозь запахом скипидара, красок и вернисажного лака. Маман слегка морщилась, но молчала. Мне самому казалось, что я весь пропах характерным ароматом. По-хорошему, мне бы мастерскую свою, но кто её даст? Мастерские сейчас имеют члены Союза художников, и то самые-самые. В стране острый дефицит жилья и выхлопотать помещение для мастерской невероятно сложно.

К концу года у меня накопилось приличное количество работ, которые я никому не дарил и не разрешал маман развешивать по стенам по той причине, что в мае месяце меня ждало участие в традиционной забаве всех художественных заведений, называемой «Просмотр». Просмотр – это нечто! Это особая атмосфера, предвкушение, ожидание и азарт.

Студенты выгребают все свои работы, выполненные в течение семестра, срочно дорисовывают, доделывают, истерят и надеются произвести хорошее впечатление. Для этого рисунки облагораживаются в паспарту, наброски прикрепляются на большие картонные листы. Живописные творения обретают подобие рамок из реек или просто тонких, миллиметров пять шириной полосок бумаги, наклеенных по периметру холста.

Далее все эти «шедевры» развешивают в аудиториях. На такой случай давным-давно закреплены трубки под потолком, за которые нужно крепить экспонаты. Работ у каждого студента накапливалось приличное количество. По этой причине в одном помещении вывесить своё творчество могли от силы пять-шесть студентов. Таким образом весь этот бедлам с просмотром растягивался по всем возможным аудиториям.

Порой до середины ночи продолжалась эта катавасия, чтобы на следующий день преподавательский состав выдвинулся оценить этот самый «просмотр». Естественно, что просматривали один только курс. На следующий день история повторялась для другого курса.

Моё участие в проверке оговаривалось заранее. Невольно я разволновался, разнервничался, сам не понимая почему. И ведь видел, что многие мои работы были сильнее студенческих первого курса. Впрочем, были и сыроватые. Мне не хватало времени закончить их на занятиях. Алексей, заметив моё настроение, всячески успокаивал. К тому же он взял фотоаппарат, чтобы запечатлеть меня и работы. Предполагаю, что для отчёта.

Как потом оказалось, дядя Вова согласовал с Модоровым и мне всё же поставили оценку по отдельной ведомости. Забегая вперёд, скажу, что по живописи получил «отлично», а по графике «хорошо». И это был серьёзный успех, ведь оценивали меня без дураков, не делая снисхождения на возраст. Нигде в прессе меня не похвалили, но на то были свои причины. Я не обиделся. Мне хватало тех комплиментов, которыми одаривала родня.

Дядя Вова пришёл домой с поздравлениями. Грамоту принёс за успехи в учёбе. Он, кстати, уже полковника получил (Алексей обмолвился). Я со своей стороны комитетчика тоже поздравил. И вот такие мы довольные друг другом стали строить планы на лето. Мне предложили Кавказ в составе группы студентов института, убывающих на пленэр, и я согласился.

Больше времени «взрослые» потратили на подготовку. Меня не коснулось то, где закупали консервы, крупы, как отправляли грузовик и обустраивали лагерь на месте.

Поездка сама по себе оказалась интересной и познавательной. Дружной толпой мы выгрузились из плацкартного вагона в Горячем Ключе. Стоянка была всего три минуты, мы весело и с шутками вышвыривали свои вещи, чтобы успеть покинуть вагон до отправления поезда. Палаточный лагерь располагался чуть дальше Горячего Ключа, на реке Псекупс. Условия что ни на есть первобытные, зато природа и прочие студенческие радости. Готовили всё сами, но меня эти дежурства не коснулись. Алексей тоже не дежурил по кухне, но был задействован на обеспечение лагеря дровами.

Утро у голодных студентов обычно начиналось с зарисовок того, как дежурные готовят на костре нам кашу. После преподаватель проверял работы, сделанные в предыдущий день. Карандашных набросков должно быть не менее десятка. Кто не успел, то как раз до завтрака набирал недостающее число. После собирались и дружной толпой шли на этюды. Здоровенный этюдник и раскладной стульчик (как у рыбаков) мне таскал Алексей. Студенты беззлобно подкалывали и шутили на этот счёт. По утрам над Псекупсом бывало стелился туман, и тогда я заменял масло на акварель. До обеда компактной группой рисовали в одном месте. Преподаватель ходил, делая замечания, поправляя и советуя.

Затем был обед и свободное время. Кто что хотел, то и делал. Могли уйти на этюды, могли спать завалиться, могли смотаться к местным за спиртным (это было запрещено, но втихаря пили). Потом ужин. Самое интересное начиналось в сумерках! Студенты же! Песни под гитару у костра, истории, обсуждение работ. В целом непередаваемая атмосфера художников на пленэре. Я как-то легко в неё вписался и искренне сожалел, что не могу закадрить весёлую хохотушку Ольгу Грачёву или признанную красавицу курса Нину Ракитину. Маловат ещё для флирта.

С удивлением я узнал, что нет знакомых мне бардовских песен, никто не поёт Высоцкого или Окуджаву. Студенческий фольклор пока не сложился. Наши горланили песни из кинофильмов «Кубанские казаки», «Весна на Заречной улице», «Картошку», любимого всеми «Мишку» или «Не кочегары мы не плотники».

Через две недели я возненавидел макароны, рыбные консервы и тушёнку. Мечтал о привычном комфорте и бабушкиных пирогах. Зато привёз в Москву много работ и воспоминаний. Показал это всё богатство родственникам и, загрузив багажник «Москвича», велел Алексею увозить на дачу. Дома для моих картин уже нет места. Какие-то натюрморты поприличнее маман оформила в рамочки, развесила по стенам. Что-то и из пленэрных с видами гор забрала оформлять, но такими темпами свободных стен в квартире скоро не останется.

Этим летом на даче я несильно надрывался. Много гулял, отдыхал. Дед к нам не смог приехать, но бабушка и Алексея неплохо запрягла. Невольно я сочувствовал молодому мужчине, у которого не осталось времени на личную жизнь. Сплошная служба и присмотр за юным гением. Хотя недовольным после бабушкиной стряпни Алексей не выглядел. Иногда мы брали лодку, катались по Клязьме, купались, загорали, ловили рыбу (мало той рыбы было). У меня были каникулы и я их использовал по полной.

Снова сентябрь. И уже третий класс.

Нас приняли в пионеры, весь класс и сразу осенью. Обычно перед седьмым ноября поощряют тех, кто хорошо учится. Отстающих принимают в пионеры весной на день рождения Ленина. В нашем классе таких не было. Рекорда отличников, как было на первом году обучения, не случилось, но и троечники отсутствовали. Удивительным образом я дал разгон для своих одноклассников, и они по-прежнему учились лучше параллельного класса.

Собственно, третий класс мне ничем особенным не запомнился. Учёба в институте стала рутиной как для меня, так и для преподавателей. «Моя» группа, те, с кем я провёл время на пленэре, считали, что я с ними учусь. По этой причине скакать между группами курса я перестал и немного изменил расписание. Теперь я ездил в институт три раза в неделю. Два с утра и один после учёбы в школе, попадая на занятия по композиции со своей группой. К удивлению преподавателей, я вместе со всеми взял курсовую, а по теории живописи написал работу «Линия горизонта в произведениях великих живописцев». Писал сам, а печатал Алексей на машинке, что стояла у отца в кабинете.

Бабушке я эту тему работы не просто озвучил, но и попросил помочь в реализации. Новый бабушкин портрет был в полный рост. Писал я её сидя на полу, создавая монументальный образ советского учителя. Примерно как портрет Ермоловой кисти Валентина Серова. Мне потом и за теоретическую часть, и за бабушку поставили отлично.

Денежная реформа в стране прошла по плану. Второго января начали обменивать денежные купюры. С первых же дней новые купюры стали называть Хрущёвскими фантиками. Они были меньше по размеру и выглядели не так солидно, как старые. Население в целом не обратило внимания на тот факт, что деньги номиналом в один, три и пять рублей назывались «государственными казначейскими билетами», а остальные купюры хоть и назвались похоже – «билеты государственного банка», но по сути были банкнотами, обеспечиваемыми золотом.

Снова народ запаниковал, когда вдруг выяснилось, что покупательная способность рубля изменилась не в лучшую сторону. Такие «бабушки», как моя, пытались доказать на рынке, что если пучок зелени до реформы стоил пять копеек, то после должен стать дешевле. Ан нет. Ту же зелень продавали по прежней цене. Мясо и молочные продукты стали дороже и их стало меньше. В целом изобилие в магазины не вернулось. Большинство населения ещё не поняло, что именно случилось, почему нет ни денег, ни продуктов. Даже если бы захотели приобрести в государственных магазинах, то не могли это сделать из-за отсутствия товара.

Пользуясь знаниями из будущего, я понимал, что происходило. Когда в 1953 году власти разрешили и всячески поощряли рабочих и служащих держать мелкий скот и птицу, то пошло насыщение рынка. Излишки продавались, обеспечивая мясом и молоком горожан. Но уже летом 1956 года Хрущёву пришла в голову светлая идея взимать с живности налог. К примеру, за свинью старше двух месяцев налог составлял сто пятьдесят рублей. И при этом за каждую голову, имеющуюся в хозяйстве сверх одной, налог был двойной. То есть за вторую свинью уже триста рублей.

Обойти налог можно было, если сдать государству мясо по фиксированным закупочным ценам и установленным нормам. Если же в составе семьи – владельцев скота – имелись трудоспособные лица, неработающие на государственных предприятиях и учреждениях, то обязательные поставки молока и мяса повышались на пятьдесят процентов. Но даже этого Хрущёву показалось недостаточным. Для окончательного разгрома «частнособственнических настроений» он запретил содержание скота у населения в городах.

И началось «хрущёвское чудо»! Мяса на рынке и в магазинах было хоть завались! Почему-то никто из умников в Кремле не подумал, что идёт банальное забивание скота, а не получение излишков мяса, как они надеялись.

Горожане и поселковые жители продали мясо на рынке, выплатили положенный денежный налог и удовлетворились полученному доходу. В деревнях и сёлах, забивая скот, отдавали налог мясом и сами же потребляли, что оставалось. Собственно, к началу 1961 года закончилось и «чудо», и мясо, и молоко. Плюс прошла денежная реформа. Частично по стране ввели нормированное распределение продуктов и карточки.

Хорошо быть сыном советского работника МИДа. Меня эти проблемы никак не коснулись. Отца перевели из Отдела Скандинавских стран заместителем заведующего Отделом Юго-Восточной Азии, но на зарплате это никак не отразилось. В холодильнике всегда имелась колбаса, мы ели каждый день мясо, да и с покупкой молочного проблем не имелось. А вот в школьной столовой на обед был жиденький суп, голубцы с морковью, винегреты и прочие вегетарианские блюда. В школе я никогда не обедал, но узнал о меню от своих одноклассников и того же Олега Зверева. Для них изменение рациона в столовой стало не самым приятным сюрпризом.

Вообще-то в последнее время я вообще мало вникал в школьную жизнь, не стремясь заработать себе очков. Новая школа рядом с домом будет сдана к сентябрю. В четвёртый класс я пойду в другую школу и тянуть какие-то общественные нагрузки в этой никакого желания не было.

В тот апрельский день, в среду, я вернулся из школы домой чуть раньше обычного. Последними уроками шли чистописание и рисование, с которыми проблем никогда не было. Татьяна Валерьевна специально отправила меня с двух уроков, чтобы я не смущал детей и не привлекал к себе ненужное внимание на рисовании. Домработница, выглянув в коридор, поинтересовалась, чего так рано со школы, и вернулась к своим делам на кухню, предварительно спросив:

– Саша, какао будешь?

– Буду, – согласился я. – Сейчас только форму сниму.

Домашнюю рубашку я натягивал, уже заходя на кухню. Радио на кухне постоянно играло, мы его и на ночь не выключали. И вдруг голос Левитана сообщает:

– Говорит Москва. Передаём сообщение ТАСС…

– А-а-а! – заголосила Оксана Николаевна. – Война началась!

С чего это война, не понял я, вслушиваясь в речь известного диктора. Заодно вспоминая, какое сегодня число. Блин, забыл! 12 апреля 1961 года! Совсем я заработался и не вспомнил о такой дате.

– Тише, тише! – прикрикнул я на домработницу. – Дайте послушать!

– 12 апреля 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту Земли первый в мире космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту. Пилотом-космонавтом космического корабля-спутника «Восток» является гражданин Союза Советских Социалистических Республик летчик майор Гагарин Юрий Алексеевич. Старт космической многоступенчатой ракеты прошел успешно, и после набора первой космической скорости и отделения от последней ступени ракеты-носителя корабль-спутник начал свободный полет по орбите вокруг Земли. Период выведения корабля-спутника «Восток» на орбиту космонавт товарищ Гагарин перенес удовлетворительно и в настоящее время чувствует себя хорошо. Системы, обеспечивающие необходимые жизненные условия в кабине корабля-спутника, функционируют нормально. Полет корабля-спутника «Восток» с пилотом-космонавтом товарищем Гагариным на орбите продолжается.

– Саша, а чего это?! – никак не воспринимала информацию Оксана Николаевна.

– Советский человек полетел в космос, – пояснил я. – Мы первые!

– Ох, батюшки, – прислонилась к косяку двери домработница. – Да неужели?

От радио мы не отходили, так и сидели на кухне. Я-то знал, что всё будет хорошо, а Оксана Николаевна сильно переживала и даже всплакнула. ТАСС пока сообщило о начале полёта и запуске. Гагарин ещё летел в космосе. Наконец, без пяти минут одиннадцать:

– После успешного проведения намеченных исследований и выполнения программы полета 12 апреля 1961 года в 10 часов 55 минут по московскому времени советский космический корабль «Восток» совершил благополучную посадку в заданном районе Советского Союза.

– Как там насчёт какао? – напомнил я, прикидывая, через какое время активизируется дядя Вова.

Он не позвонил, а приехал с моим старым рисунком.

– Помнишь? – формально поинтересовался у меня.

– Дядя Вова, не поверите, забыл! Слушал сообщение ТАСС и пытался вспомнить сегодняшнюю дату.

– Сашка, ты же не дурак, сам понимаешь, что это значит.

– Владимир Петрович, вам виднее.

– Сашка, Сашка, тебе же ещё нет и десяти, – приобнял меня товарищ полковник.

– Вы говорили, что я неординарный ребёнок.

Все свои так называемые «озарения», – опомнился комитетчик и покрутил мой рисунок, – сразу, немедленно, ты понял! Немедленно мне!

В глазах полковника его «золотой мальчик» покрылся ещё одним слоем драгметалла.

– Так точно, – шутливо козырнул я.

Примерно я понимал, куда свернули мысли полковника. КГБ этого времени активно исследовала всё паранормальное. Скоро появится Нинель Кулагина и прочие экстрасенсы. Помню, давно читал одну статью, как КГБ на полном серьёзе спонсировал лабораторию, исследующую возможность телепатии у собак. Пять лет! Пять лет тратились деньги на то, чтобы подтвердить или опровергнуть подобное. На телепатов у КГБ были особые планы. Всё надеялись, что кто-то сможет передавать секретную информацию на расстоянии. «Подопытных» людей самолётами доставляли в разные места страны и пытались получить какой-то результат.

На этом фоне я комитетчикам обходился недорого. Зарплату Алексею со мной или без меня платили бы, автомобиль был служебный, бензин дешёвый. Затраты на мои художества легли на плечи родителей. Зато у полковника появились реальные доказательства моей неординарности. Под это дело я рискнул кое-что выпросить. Наглеть так наглеть!

– Можно просьбу? – обратился я.

– Говори.

– Хочу Гагарина нарисовать.

– Где же я тебе его возьму? – невольно опешил дядя Вова.

Я скромно улыбнулся: мол, а это уже ваши проблемы.

Глава 13

Москва словно сошла с ума. Под вечер народу высыпало на улицы столько, будто они собрались на парад. Мне сверху из окна было видно, как люди шли прямо по центру проспекта с самодельными, выполненными на скорую руку плакатами: «Слава первому советскому космонавту!» и подобными. Машины еле ползли, прижимаясь к обочине, не мешая этому стихийному митингу. Всеобщее ликование не поддавалось контролю.

Вернувшийся с работы отец со смехом рассказывал, как москвичи хватали военных в лётной форме и начинали качать, подбрасывая в воздух. Других разговоров, кроме как о первом космонавте, в этот день не было. Да и на следующий тоже. Какая математика, когда наш человек полетел в космос?! Мало того, на следующий день я приехал в институт и никого не застал! Группа полным составом рванула встречать Гагарина. Кто-то рассказал, что первый космонавт прилетит во Внуково и оттуда отправится к Мавзолею.

– Поехали домой, – сказал я Алексею, оценив ситуацию.

– Домой? Не будем Гагарина встречать? – с усмешкой уточнил он.

– Владимиру Петровичу я сказал, что хочу нарисовать портрет первого космонавта. Так что ещё увидим его, не переживай.

Алексей безмолвно открыл и закрыл рот, гадая, отчего мне такая честь. Я же переключил его внимание на другое. Раз уж не получилось занятий в институте, то можно сегодня посвятить день испанскому языку. Пусть и не люблю я его, но дело нужное.

– Саша, ты самый необычный ребёнок, которого я встречал, – выдал всё же Алексей. – Мало кто из взрослых людей может похвастаться таким рвением в учёбе.

Уже дома, в подъезде, встретили Свету Романовну. Эта тараторка сразу выдала все новости. Оказывается, из школы тоже сбежали многие ученики.

– Директор бежал следом и кричал: «Только бы не было как в пятьдесят третьем, когда Сталин умер, там же будет толпа. Вас раздавят!» – рассказывала Света. – Меня мама никуда не пустила. Зверь умчался в числе первых, пообещав рассказать про Гагарина.

– А мы вертолёты видели, которые разбрасывали голубые и розовые листовки, – похвастался я, показывая ей один листок.

– Это что? – не поняла Романова.

– Биография первого космонавта.

– Подари мне, – стала выпрашивать Светка.

– Ещё чего! – не отдал я свою добычу. – Это уже история и уникальная листовка. А биографию Гагарина я тебе и так расскажу.

Пока ехали в лифте, кратко изложил давно известные мне факты. Светочка успокоилась и перестала листовку просить. Зато переступив порог нашей квартиры, мы были атакованы Оксаной Николаевной. Она разузнала заранее, что торжественная встреча Гагарина будет транслироваться по телевидению. Особых восторгов у меня это не вызвало по той причине, что рассмотреть лица в маленький экранчик сложно. Обычно владельцы КВН-ов докупали себе линзу, чтобы увеличить размер экрана. В нашей семье телевизор смотрела одна маман, ей и без линзы было нормально.

Потоптавшись рядом с телевизором, я решил, что оно того не стоит, и уступил своё место Алексею. Эти кадры войдут в историю, их ещё не раз покажут. Пусть домработница и Алексей смотрят, приглядываются, пытаясь запомнить черты лица Гагарина.

Ажиотаж вокруг первого космонавта не стихал до конца весны. На этом фоне все остальные события в мире и стране отошли на задний план. Меня же волновало другое.

Приближалось лето, и нужно было решить, как и где его провести. Неожиданно неплохую идею подала бабушка, посоветовав съездить в Ленинград. Московские выставки я посещал регулярно, но есть же ещё в Ленинграде много чего интересного – музеи, Эрмитаж и сам город, конечно.

Бабушка по какой-то причине считала, что я интересуюсь работами современных художников и должен иметь полное представление о них. На самом деле я не сильно рвался лицезреть полотна советских живописцев. У картин этого времени довольно однотипные сюжеты: прославляется советский народ в целом, всевозможные передовики в частности, стройки, счастливые и радостные колхозники, примерные, трудолюбивые дети, читающие книги.

Отдельной строкой шли художники монументальной живописи. Здесь, как правило, были представлены всевозможные вариации выступающего Ленина, спортсмены и всё те же счастливые колхозники. Более-менее приличный колхозный дом культуры должен был приобрести нечто из этого списка.

Безусловно, уже появился так называемый «суровый стиль». Позже он попадёт в категорию искусства развитого социализма. На этих полотнах изображались «суровые» парни – полярники, строители Братска или плотогоны (те, кто плоты гоняет по рекам). При всей моей широте взглядов этот стиль я никогда не воспринимал как высокое искусство живописи. И их лозунги о выражении героического в повседневном меня не вдохновляли. На картину тех же «Плотогонов» можно посмотреть раз, ну два, затем эта вся «колористическая стихия» начинала напрягать.

Да чёрт с ней, с цветовой подачей и экспрессией! Художники этого направления на такие незначительные, с их точки зрения, детали, как композиция, не обращали внимания. Мне, только что написавшему курсовую работу по теме «золотого сечения и цветового равновесия в живописи», хотелось стонать от всех этих обрезанных конечностей на картинах молодых художников. А прикиньте, когда картина размером со стену? Видимо, подразумевалось, что зритель должен ощутить, как к нему с полотна вот-вот снизойдут все эти суровые парни и девчата.

В общем, лицезреть современное искусство я не жаждал, но сам Ленинград привлекал меня другими музеями. И будет странно, если любознательный ребёнок откажется от поездки. К тому же мы туда ехали с бабушкой всего на две недели. Нам выделили служебную квартиру и даже никого из сопровождающих не дали. Алексей в кои веки получил отпуск, а других сотрудников Владимир Петрович не спешил задействовать. Оставалось самим неспешно насладиться городом Петра.

На Эрмитаж мы потратили три дня, на Русский музей два. Можно было и в один день уложиться, но я не захотел смешивать впечатления от классиков и современной живописи.

С погодой в Питере всегда сложно. Много гулять не получалось, но мне был интересен этот город начала шестидесятых. К тому же от дяди Вовы я получил задание научиться пользоваться фотоаппаратом, выставлять правильную диафрагму и так далее. По этой причине я много фотографировал, чтобы после, в Москве, продемонстрировать свои умения.

Запечатлел крейсер «Аврора», многочисленные памятники и всё остальное, что обычно фотографируют туристы.

Поездка в Ленинград стала моим единственным развлечением этим летом. На пленэр со студентами я не поехал, на дачу отец возил меня только в выходные. Мы с ним неплохо пообщались в эти дни. Даже пару раз затеяли шашлыки во дворе. Почему-то их сейчас мало готовят. Я подал это под предлогом впечатлений от Кавказа. Прутья, заменяющие шампуры, пришлось поискать, но кое-что приспособили и откушали шашлыков.

Среди недели я был предоставлен сам себе. Ходил много в кинотеатры, без чьего-либо надзора. Кажется, все самые известные и популярные картины шестидесятых вышли в этом году. Здесь и комедии Гайдая со знаменитой троицей: Никулин, Моргунов и Вицин, и «Человек амфибия», и «Алые паруса» с Анастасией Вертинской в главной роли.

Я наслаждался летом, каникулами и радовался тому, что наконец уже достиг такого возраста, когда могу сам относительно свободно передвигаться по Москве.

Полёт Германа Титова шестого августа прошёл более спокойно. Второй космонавт – это уже не первый. Советские люди уверовали в успехи советской науки и запуск «Востока-2» восприняли как само собой разумеющееся. Самое интересное, что я действительно не помнил даты полёта Германа Титова. Да что там дата! Я не помнил, кто из космонавтов был вторым. Отчего-то думал, что это Алексей Леонов. Потом-то в памяти высветилось, что Леонов первым вышел в открытый космос, и тоже всё без дат. И предсказаний дядя Вове я не рисовал.

В конце августа мы забрали документы из старой школы и оформили меня в новую, рядом с домом. Некоторое сожаление я испытывал, привык и классу, и к Татьяне Валерьевне. Правда, у неё в этом году новый первый класс.

– Из наших всего пять человек перевелось, – сообщила вернувшаяся с отдыха Светочка.

Это я и сам уже знал. Вместе со мной будут учиться Мишка, Лена Скворцова, Света и Паша Лещук. С Пашей мы особо не дружили, и я плохо его знал. С другой стороны, хорошо, что в классе все будут новичками. Ещё познакомимся. Олег Зверев переехал с родителями куда-то в район станции метро Красносельская.

Новая школа пахла краской, цементом и чем-то ещё таким, что невольно создавало праздничное настроение. Мои друзья-приятели сразу заложили меня по полной программе. Про то, что я учусь два раза в неделю в «самом настоящем институте», обладаю отличнымм знаниями по всем предметам, а стенгазеты и прочие художества можно безбоязненно поручать мне – сделаю на высшем уровне.

Ожидаемо, что наша новая классная Ирина Павловна отнеслась к этой информации с недоверием, но после беседы с товарищем полковником мнение своё поменяла. Предметов в этом году в школе прибавилось, но это никак не отразилось на моих успехах. Автоматически меня избрали в члены совета дружины, нагрузив всевозможными обязанностями, например, поручили организовать по месту жительства клуб по интересам. Я сразу заявил, что это будет спортивная секция и не по месту жительства, а на базе нашей школы. Пока никто не сообразил и не понял, я пришёл к учителю физкультуры и поставил его перед фактом, что у нас вводятся занятия по самообороне для четвёртого и пятого классов. И то, что преподаватель такими навыками не обладал, меня ничуть не смутило. Подключу дядю Вову, чтобы нашёл подходящего тренера.

Дальше всё пошло по обычному плану – школа и институт.

И вдруг через неделю привычный ритм моих занятий прервался. Позвонил дядя Вова и задал странный вопрос, как быстро я могу предоставить лучшие свои работы для выставки.

– Персональной? – не понял я.

– Размечтался, – спустил меня с небес на землю товарищ полковник. – Нужно срочно выставить твои картины в одной из аудиторий института. Комиссия приедет.

Чего-то подобного я ожидал. Комитетчики и так меня давно прятали. Вернее, не стремились к широкой огласке и не приветствовали размещение статей о юном даровании в газетах.

Весь день я был занят сортировкой работ. За некоторыми пришлось смотаться на дачу. Что именно комиссия будет смотреть, мне никто не пояснил. Рисунки и прочую графику я решил не брать. Это не так эффектно. А если будут спецы такие, как дядя Вова, то и не поймут ничего в изображении тех скелетов. Лучше я им букетики яркие да портреты разнообразные предоставлю. Даже прошлогодние пейзажи с горами брать не стал, собирая больше портретов и самый лучший из них – бабушку в полный рост.

Моё удивление происходящим стало усиливаться, когда на следующий день за картинами прислали рафик, а не обычный автомобиль. И всё это делалось в такой поспешности, что меня это начало беспокоить, но оделся я как пионер-отличник – белая рубашка, галстук, школьные брюки, идеально начищенные туфли. Дядя Вова оценивающе на меня глянул, кивнул одобрительно и поторопил народ с выгрузкой работ. Расставляли и развешивали картины без моего участия. Я лишь давал советы, что с чем будет лучше сочетаться, но помощники в виде трёх крепких парней с армейской выправкой очень торопились.

– Стоишь тихо, отвечаешь, когда спросят, – дал последнее напутствие дядя Вова. – Прибудет сам Серов и кое-кто из важных чиновников.

На самом деле меня потом из аудитории выставили. К членам комиссии добавились директор института Модоров и парочка преподавателей. От одного из них я узнал, что прибыл Владимир Александрович Серов, академик, первый секретарь Союза художников РСФСР.

Имя и фамилия мне были знакомы. Этот тот самый Серов, который «Ходоков у Ленина» написал. У нас в школе репродукция этой картины возле кабинета директора висела. Надо же, каких людей я сподобился увидеть! Почти звезду. Не удержавшись, я приоткрыл дверь и стал подглядывать в щёлочку.

Звезда эта вела себя соответствующе. Серов курил, чуть ли не стряхивая пепел на мои работы. Покрутил в руках один из натюрмортов и вынес вердикт:

– Весьма посредственные работы.

– Мальчику десять лет, – вставил Владимир Петрович.

– Вот эти работы прошлого года, – добавил один из преподавателей. – Саша занимается в группе со студентами, которые пришли в институт после художественных училищ.

Серов ещё раз прошёлся вдоль ряда моих картин, что-то поднёс к окну и вернул на место. Все молчали, ожидая его решения.

– Я не подпишу, – наконец заявил Серов и широким шагом двинулся на выход.

Еле успел отскочить и занять место рядом с Алексеем, который неодобрительно покачал головой, подразумевая, что подслушивать нехорошо.

За Серовым на выход потянулись преподаватели и директор, решая на ходу с академиком какие-то вопросы института. В аудитории остались только комитетчики. Все в гражданке, но, по словам дяди Вовы, среди них был важный чин. Меня позвали обратно, чтобы вынести вердикт. Похоже, закончилась моя халява с личным автомобилем и водителем.

– Ну что, Александр, посмотрели мы на твои картины, – начал один из мужчин в стандартном сером костюме, – выслушали мнение первого секретаря, приняли его во внимание и вынесли своё решение.

Я стоял, понурив голову, прикидывая, чем смогу ещё заинтересовать комитетчиков. Или пусть катятся куда подальше? Пашу как проклятый уже пять лет! Детства не видел, с пацанами в футбол не гонял! Всё впустую. Да хрен с ними! Книжки начну писать. Тоже непаханое поле в плане сюжетов. Комитетчик тем временем продолжал:

– Готовься, через неделю вылетаешь в Симферополь. Я подпишу тебе документы, и мы согласуем их со смежниками.

И о чём это он? Я так и не догнал. Серов заявил: «Не подпишу», этот совершенно противоположное. И куда чего?

Стоило высокопоставленным лицам удалиться, как дядя Вова вынул из кармана платок и отёр вспотевший лоб.

– Сашка, ты как задашь задачку, хоть помирай, – изрёк он неопределённую фразу и наконец сообразил, что я не в курсе, по поводу чего все эти «выступления с клоунами». – Разрешили, летишь Гагарина рисовать.

Оба-на! Дара речи я лишился надолго. Можно сказать, я пошутил, а оно вон как повернулось!

– Бери всего с запасом, чтобы хватило. Сам Шелепин тебя поддержал, – начал давать указания подполковник, наблюдая за тем, как помощники собирают обратно картины и грузят в рафик. – И пока никому ни слова! Родителям я скажу, что… в общем, скажу что-нибудь.

– А Серов сказал, что я посредственность, – не преминул нажаловаться на «плохого дядю».

– Пусть он у себя в Союзе художников решает, кто талант, а кто нет, – припечатал подполковник. – Главное, соберись в Крым как положено. Вот эту рубашку с галстуком можно взять.

– И фотоаппарат, – дополнил я. – Мечтаю с Гагариным вместе сфотографироваться.

– Алексей, проконтролируй, фотоаппарат и несколько плёнок, – улыбнулся дядя Вова. – Я тоже хочу с Гагариным.

Собирался я вдумчиво. Лучше действительно пусть останется лишнее, чем не хватит. С холстом и подрамником может что угодно случиться во время перелёта. Надеюсь, что мы не будем сдавать мои вещи в багаж. В любом случае возьму четыре подрамника с загрунтованными холстами. Кроме того, завершить полноценную картину я не успею. Значит, заранее нужно придумать ракурс и подготовить черновик. Для этого у меня Алексей есть, его и посажу для наброска на картоне.

Считаем дальше. Первый день рисунок углем и подмалёвок, второй день я успею прописать лицо. Два-три дня понадобится, чтобы просох первый слой. Третий сеанс по-любому нужен. Заполнить фон, добавить одежду я и без Гагарина смогу. В любом случае грунтованные картонки для эскизов тоже возьму. Плюс этюдник, краски и разбавители. Хорошо, что на дворе не двухтысячные. В наше время с такими химикатами меня бы на борт не пустили. Сейчас вези что хочешь, никто багаж не проверяет.

Родителям сообщили, что у меня ответственное задание по художественной части в Крыму.

– Саша, панаму не забудь, – подсуетилась маман.

Плавки я тоже взял, вдруг будет время для того, чтобы искупаться в море?

Пятнадцатого сентября наша группа товарищей «в серых пиджаках» вылетела в Крым. По пути Владимир Петрович просветил, что Гагарин и Герман Титов отдыхают с семьями в Форосе, на бывшей даче Максима Горького. Нас там не примут, проживать мы будем в Ялте. С кем нужно уже согласовали и космонавты предупреждены.

Как хорошо, что я взял четыре подрамника. Почему мне сразу не сказали, что и Титов будет в Крыму? Не… я и космонавта номер два не пропущу. Пока летели, я делал почеркушки в блокноте, прикидывая, как полноценный диптих с космонавтами изобразить.

Служба у комитетчиков в Крыму была поставлена на широкую ногу. Нас встречали на двух «Победах» и одной новенькой «Волге». Мои принадлежности погрузили со всеми предосторожностями и доставили в один из ведомственных санаториев Ялты. Заселили также быстро и без вопросов. Никто даже документов не спросил. И уже на следующий день вся эта кавалькада повезла нас в Форос.

Кто-то предварительно провёл беседу с космонавтами, и меня действительно ждали.

Представляете, захожу я в павильон, а там самый настоящий, живой Гагарин! Очуметь! Я так и сказал, чем рассмешил всех присутствующих. Поздоровались, познакомились. Я сразу заявил, что и Германа Титова не обойду своим вниманием. Если у него и не было в планах позировать, то придётся изменить распорядок дня.

– Юное дарование, – напомнил всем дядя Вова.

С Гагариным мы договорились достаточно быстро. Его светло-голубая рубашка меня вполне устроила и менять ничего не стали. Ему я сообщил, что фон дело десятое, могу хоть поверхность Марса изобразить за спиной. На данный момент важно правильное освещение и ракурс, а не фон и одежда. Показал эскиз-заготовку. И мы определились с местом для позирования. Мой личный адъютант за десять минут всё устроил: этюдник разложил, подрамник закрепил, мне стульчик придвинул. Я в это время устраивал Юрия Алексеевича, настраивая его на позирование. Вот что значит военный человек! Приказали, сел, выполнил. Отдельно оговорили его лучезарную улыбку.

– Я сейчас набросаю общий контур. Когда мне понадобится, я вас предупрежу, и вы осчастливите меня улыбкой.

Гагарин хохотнул и расплылся этой самой улыбкой.

Работал я быстро, на пределе своих возможностей. За полчаса набросал углём основу и приступил к подмалёвку, поясняя Гагарину, что делаю и для чего. Сам я вопросы тоже задавал. Думаю, что Гагарину они уже поперёк горла встали, да и отвечал он словно давно заученный текст. Мне же для поддержания образа простого мальчишки нужно было спросить его о впечатлениях.

Гагарин между делом вспомнил, что одним из самых распространённых вопросов был, видел ли он там, в космосе, бога?

– И что, даже библию с собой не брали, чтобы автограф у бога получить? – поинтересовался я, чем сильно насмешил Юрия Алексеевича.

Затем я поднапрягся и припомнил слышанные когда-то анекдоты:

«Рыбак рыбака видит издалека. Космонавт рыбака тоже видит издалека», «Почему космонавтам на орбиту не дают бутылку водки? Потому, что потом некуда бежать за второй!», «Дорогой, ты скоро станешь отцом! Эхх, а я хотел стать космонавтом», «Мам, я хочу стать строителем! Нет, сынок, собирайся в школу – будешь космонавтом».

Улыбка Гагарина получилась озорной и естественной.

– На сегодня всё, большое спасибо, – поблагодарил я и продолжил работу. Здесь и без натурщика дел хватало. Фон, в смысле парковую зону, я решил не менять – симпатичная зелень, естественные цвета.

Лицо Гагарина я больше не трогал. Заметил, кстати, кое-что интересное. Сколько раз видел его изображения на плакатах, марках, календариках и прочей полиграфии и никогда не задумывался об этой самой улыбке. Теперь же ближе рассмотрел.

То, что в первые космонавты выбирали не только по физическим и профессиональным навыкам, но и по внешним данным, не секрет. Все понимали, что на долгие годы этот человек станет лицом страны. Сейчас, когда рисовал, я заметил, что переносица Гагарина немного широковата, глаза, напротив, не очень крупные, но из-за глубоких глазниц при правильном освещении дают чуть ли не классический образ древнегреческих скульптур. И конечно же, зубы, демонстрируемые во время улыбок! Для тех, кто не помнит биографию Гагарина, напомню, что парень вырос в селе в семье потомственных крестьян, а после колхозников. Допустим, хорошие зубы можно списать на экологию, но идеальный прикус – нет. Такое впечатление, что прикус ему правили. Вполне может быть. Фотографии и киноплёнки с Гагариным разлетелись по всему миру. Это лицо страны Советов, которое требовалось довести до идеала.

С подмалёвком я занимался до обеда. После отнёс подрамник в парковый павильон, чтобы просыхал до завтра. Вообще-то одного дня для этого будет недостаточно, но я чуть схитрил, добавив в разбавитель немного вернисажного лака. С этим наполнителем первый слой просохнет быстрее.

Нас, в смысле меня и сопровождающих, накормили обедом, и после я продолжил работу уже с Германом Титовым. Отличный парень оказался! Простой, без заносчивости. Впрочем, и у Гагарина я той самой звёздной болезни не заметил.

Герман болтал без перерыва, вгоняя меня то и дело в краску своими подколками и вопросами на тему того, какие девочки мне нравятся, предпочитаю я блондинок или брюнеток. И так со знанием дела спрашивал, что я в уме ему диагноз поставил: бабник. Но обаятельный, чёрт!

Всего у меня получилось с товарищами космонавтами по три сеанса. Больше никак не выкроили. У них же свои обязанности и своя программа помимо отдыха. То с моряками в Севастополе надо встретиться, то с пионерами в Артеке. А у меня зависимость от освещения и времени суток. Но кроме портретов, я успел написать и достаточно этюдов. Особенно пляжных, где сам Гагарин угадывался с трудом, но были жёны космонавтов, море и солнечные пейзажи.

Зато у нас получилось много фотографий. Дяде Вове я сказал, что пусть это и не совсем профессионально, но я могу использовать фото для своих картин. Вот он и разошёлся, щёлкая на плёнку Гагарина, Титова и нас вместе с ними. Я уже прикидывал, какие могу ещё картины изобразить на основе имеющегося материала. В идеале мне бы на скафандр взглянуть. Смутно помню, как он выглядит.

– Даже не намекай, – притормозил полёт моей фантазии полковник. – Это секретные данные.

Космонавты закончили отдых третьего октября, а я седьмого – пришлось ждать, пока масляные краски подсохнут. Вообще-то там было ещё с чем поработать, но мы решили, что это я и в Москве сделаю.

Титов и Гагарин на двух моих полотнах диптиха будто смотрели друг на друга. Я ещё и задний фон такой подобрал, чтобы было видно, что они встретились в одном месте в парке и не то обмениваются своими впечатлениями о космосе, не то обсуждают брюнеток, которых предпочитал Герман. Не буду хвастаться, но мне самому понравилось, как получилось.

Меня выгрузили со всеми принадлежностями прямо у подъезда и пообещали фотографии через день.

– О! Будут фото! – обрадовалась маман. – Как погода в Крыму?

– Последние два дня дождливо, а до этого настоящее бабье лето. Тепло, солнечно, – ответил я.

– Ты много нарисовал?

– Написал, – привычно поправил я её. – Всего два портрета.

– Только два, – сморщила симпатичный носик маман и плавной походочкой удалилась на кухню.

– Папа, – позвал я, распаковав первый свёрток.

Отец не особенно спешил, я успел и портрет Титова выставить, когда он зашёл в мою комнату. Зашёл и замер, потеряв дар речи.

– Это что, прямо сам Гагарин? – наконец спросил он.

– Ещё и фотографии будут.

– Катенька, Катенька, бегом сюда! – крикнул отец.

Охи и ахи продолжались часа полтора. Замучили меня родственники вопросами. Отвечал уклончиво, сообщив только, что Гагарин и Титов самые лучшие космонавты. И если мои картины маман не могла куда-то унести, то фотографии поволокла показывать подругам на следующий день, как их принёс Алексей.

С самими работами ситуация получилась двусмысленная. Как только я довёл их до ума, покрыл вернисажным лаком и задумался о том, где рамку взять, пришёл дядя Вова и забрал картины в своё управление. После сказал, что повесили в актовом зале. Моё имя и возраст там фигурируют.

Хотел Гагарина порисовать – порисовал.

Глава 14

Школьники продолжали занятия, и моё отсутствие никак не повлияло на учебный процесс. К директрисе я, конечно, зашёл, доложился, подарил две фотографии – меня и космонавтов. Вопросы о пропусках отпали сами собой.

Позже узнал от Светочки Романовой, что в некоторых школах Москвы уже введена новая форма.

– Для девочек? – изумился я.

– Для вас, пацанов! – возмутилась Романова моей дремучести. – Со следующего года во всей стране будет новая школьная форма.

– Слава богу, – обрадовался я тому, что не нужно будет носить фуражку.

– Бога нет, Гагарин это проверил, – прервал меня Миша Левинсон. – Ты что, не атеист?

– Атеист, самый настоящий, – заверил я. – Это я так, нечаянно сказал.

– Смотри при Ленке Скворцовой не ляпни, – предупредил Мишка.

От одноклассников я свою встречу с Гагариным и Титовым скрывал ровно до того момента, пока наша директриса не обязала меня выступить на общем собрании школы, посвящённом сорок четвёртой годовщине Октября. Вступил, рассказал, и совсем не то, что запомнилось от встречи, а что желали услышать преподаватели и школьники. Получил новое за это погоняло «Космонавт».

После я по эскизам и фото написал новый портрет Гагарина, который повесили в ленинской комнате школы. Там же, на стенде, оформили мои фото, где я запросто общаюсь с героями страны. Определённый прок от этого всего был. Меня перестали задирать и общались исключительно вежливо ученики любых классов. Постоянно слышал вслед шепотки: «Увахин, это сам Увахин». Ага. Сам изволил прийти в столовую и выпить компот с пирожком.

Но дяде Вове от меня требовалось нечто большее, чем просто рисующий мальчик. Он снова завёл околонаучные разговоры на тему телекинеза и телепатии. Немного поразмыслив, я выдал ему картинку обелиска с надписью. Март (точную дату не помнил) 1967 года, «Ю.А. Гагарин. Погиб при испытательном полёте».

Полковник прочувствовался, рисунок к груди прижал и быстро ушёл. Я же стал прикидывать, чем ещё «родное и любимое» КГБ осчастливить? Примерную дату смещения Хрущёва я знаю. И как это художественно отобразить? Так и не придумал, решив, что времени у меня ещё достаточно. А чего-то другого важного, что произойдёт в ближайшем будущем, я так и не вспомнил.

Новый 1962 год я привычно отмечал с бабушкой и дедом. Единственные родные, по-настоящему родные для меня люди в этом мире. Всегда искренне радуются моим успехам, готовы безвозмездно помочь. Квартирка у них теперь своя, однокомнатная, и для меня в ней имеется мягкое раскладное кресло. Где только достали? Не знал, что у нас такие производят.

Бабушка перестала уже восхвалять Хрущёва, но на новогодней ёлочке игрушки в виде кукурузы висели. Кукурузная компания шествует по стране. Повезло, что с меня никто не требовал картин прославляющих сельское хозяйство.

Стены комнаты родственников сплошняком были увешаны моими живописными работами и рисунками. Бабушка гордилась, дед был более прагматичным, не воспринимал серьёзно мою живопись. На Новый год как раз пристал с вопросом, куда я дальше по жизни?

– В КГБ, конечно, – озадачил я деда. – Буду шпионов искоренять.

Дед эту, как он называл, «НКВДшную братию» никогда не любил, и вдруг я с такими заявками.

– Дед, прекрати, – не дал я ему высказаться. – Идёт холодная война и от того, как наша страна себя поставит, зависит будущее.

Родственник покряхтел, закурил и перечить мне не стал. На самом деле у меня были большие сомнения, что на Лубянке меня примут с распростёртыми объятиями. Пока я у них вроде ручной забавной зверюшки. Мальчик гениальный, но как это использовать, они, похоже, так и не придумали. Иначе к чему эти вопросы о телепатии?

У меня же были планы заявить о себе конкретно в этом году. Уже весной я стал готовиться к тому, что случится в ноябре–декабре. А именно к выставке, посвященной тридцатилетию Московской организации Союза художников РСФСР.

Алексей если и удивился странным ракурсам скелетов, которые ему приходилось держать на весу, то ничего не говорил. Я же, забравшись ногами на подоконник, рисовал много в графике, оставив временно живопись. У преподавателей института я был на особом счету и мне никто не мешал. Даже показалось, что годовую оценку выставили немного завышенную. Я очередной портрет Гагарина представил, скромно повесив рядом свои фото, это чтобы никто не усомнился в том, что я лично Гагарина видел.

По слухам, пока только художник Николай Бут из мастерской Грекова удостоился чести написать портрет Гагарина. Ну и я, конечно. Преподаватели оценили это и пожелали дальнейших успехов.

К лету я был готов подготовить серьёзную работу для будущей выставки в Манеже. По задумке, у меня был триптих (три картины). Назывался он «Почему люди не летают как птицы».

На первом полотне пожилой мужчина (дед в майке алкоголичке и мятых штанах) и название: «Почему люди». На второй картине будет изображена бабушка с сумками под названием «Не летают». Третья самая сложная и спорная – «Как птицы». В качестве натурщицы я присмотрел Светочку Романову. К пятому классу она похорошела и отрастила длинные косы. Невольно я стал завидовать Мишке, который первым подсуетился и застолбил за собой эту красавицу. Отбивать у друга девочку я не собирался, поскольку меня она интересовала в качестве натурщицы. И здесь потребовались долгие согласования с ее родителями.

Дяде Вове я расписал все роли и пожелания к будущему триптиху. Он своих бойцов куда-то на карьер за песком сгонял. Шесть мешков привезли и на даче в нужном месте высыпали. На сам карьер я с Алексеем тоже ездил. Сделал несколько этюдов при разном освещении. Мой сопровождающий уже давно ничему не удивлялся. Раз хочется мне песок запечатлеть в этюдах, значит, нужно для чего-то. Почему я выбрал именно песок? Мне требовалось для фона нечто нейтральное, но не искусственное. Песок и по цвету, и по фактуре подошёл лучше всего.

С начала лета я начал самую большую и серьёзную работу за всё время моего попаданчества

С дедом в качестве натурщика проблем вообще не возникло – он напялил на себя старую одёжку, встал где нужно и голову задрал. То, что внук с этюдником и прочими своими прибамбасами сидит на крыше веранды, его несильно взволновало.

И дед, и ракурс получились идеальные. Это не был вид точно сверху на фигуру. Дед стоял так, что его было хорошо видно с передней стороны. Разве, что ракурс был необычным. На фоне песка одинокая фигура в той самой майке-алкоголичке. В глазах безнадёжность и тоска. Для лучшей передачи тоски я рядом с собой бутылочку водки ставил, обещая отдать её после завершения сеанса позирования. Емкость была маленькая, так называемый «мерзавчик» на двести пятьдесят грамм, но у меня их было закуплено и припрятано много. Стимул сработал отлично.

С бабушкой пришлось дольше повозиться, чтобы получить нужное выражение лица.

– Ба, представь, что эти сумки тянут тебя вниз, – взвывал я – у бабушки в одной руке была сетка с картошкой, в другой объёмная сумка. – И ты не можешь с таким грузом взлететь.

– Саша, я и без этих сумок не взлечу, – посмеивалась бабушка.

– А ты сделай вид, что хотела! – приказывал я.

Третьего моего натурщика – Светочку Романову – на дачу пришлось привозить вместе с родителями. До этого мы подробно обсудили платье и его расцветку, вернее, полное отсутствие таковой. Я сам выбирал белый шёлк и так называемый газ, сам рисовал эскиз наряда и долго спорил с маминой портнихой. Романовы платье дочери оплатили сами и искренне недоумевали, зачем мне всё это. Рассказал им общую концепцию своего триптиха. Что Света будет символом молодых умов, мечтателей, которые не только мечтают, но и летают в своих фантазиях.

Изображение девочки, взлетающей над землёй, было самым сложным. Писал я её в два этапа. Вначале половину тела с поднятой головой и заведёнными назад руками, словно влетающую, а после её ноги и фигуру, приподнятую от поверхности. Здесь мне помогли анатомические заготовки скелета и сильный Алексей, придерживающий девочку на весу.

Семейство Романовых прониклось моим творчеством. А после бабушкиного ужина согласились, что мама и Света останутся здесь на ближайшую неделю или дольше, пока я не доведу до ума работу. Там-то будет много ещё чего, но Света мне для этого уже не понадобится. По задумке, на песке будут тени неких летающих двуногих существ. Прототипы были вырезаны из картона, Алексей их подержит на весу в нужном ракурсе. Типа кто-то всё же летает. Осталось только Светочке взлететь, и её мечты исполнятся.

Считай, всё лето я убил на три картины. Что и как происходило в стране я не был в курсе. Запоздало припомнил, что в начале лета была забастовка в Новочеркасске. Это событие не отразили в газетах, и до нас даже слухи не доходошли. У меня же в голове была одна живопись.

Без ложной скромности скажу, что получилось весьма достойно. Маман потом в зале триптих выставила, гостей позвала. Попутно моего Гагарина посмотрели и всё то, что я не увёз на дачу после просмотра в институте. Получился вернисаж на дому.

Романовы тоже попросили триптих, чтобы похвастаться. Пришлось отдать его на пару дней. У них были свои гости, перед которыми они хотели похвастаться дочью-натурщицей у молодого дарования, которое проживает по соседству.

О своём позировании Светка растрепала в классе в первые минуты, как только мы переступили порог класса первого сентября. Миша Левинсон насупился, и я поспешил его заверить, что у меня чисто эстетический подход к натуре. Наша классная Ирина Павловна попыталась стребовать картины в школу. Отказал ей категорично, сообщив, что не для этого они писались, и вообще, я ещё подправляю её. Оно так и было. У меня столько планов имелось на этот триптих, что я продолжал дорабатывать полотна всю осень. Кажется, только-только решу, что всё хорошо, отставлю работу к стене, а утром просыпаюсь и вижу, что там тень не такая по цвету, здесь нет воздушности и прочие мелочи. Попутно Светочка становилась всё прекраснее. Ресницы удлинил, глаза сделал чуть ярче и выразительнее. До анимешного образа не дошло, вовремя притормозил себя, но Светке понравилось.

Владимир Петрович был в курсе моих планов и обещал протолкнуть со своей стороны моё художество. Пусть я не член Союза художников, но имел хороший потенциал. И это притом, что мне одиннадцать лет. Попутно полковник обрадовал тем, что кто-то там из его руководства хотел бы портрет получить, заодно проверить мои умения. А поскольку среди чекистов не принято особо фотографироваться и позировать для картин, я буду работать «на месте». За картины заплатят, но вывесят где-то у себя в закрытых фондах.

Первые обещанные деньги меня заинтересовали и я заверил, что всё сделаю в лучшем виде. Тем более холстами и красками обеспечивает наниматель, а от меня требуется лишь качественный портрет. Дядя Вова ручки потёр и удалился довольный. Про сроки тех портретов не говорилось, но и я не особо спешил. Мне в институте дел хватало. По живописи пошла сплошная обнажённая натура, а времени у меня не так много, чтобы успевать со студентами заниматься.

И вдруг в конце октября пришёл Владимир Петрович и сообщил:

– Прости, Санёк, но на выставку в Манеже ты не попадёшь.

– Возраст? – предположил я.

– Серов сука! – ёмко высказался мой куратор.

Даже не знаю, как нужно было постараться, чтобы так вывести из себя всегда уравновешенного дядю Вову.

– Сашка, мы тебе персональную выставку весной организуем. Корреспондентов нагоним, вся Москва, да что там Москва, вся страна узнает, – успокаивал он меня.

– Согласен, – не стал я возражать и строить из себя оскорблённого в лучших чувствах художника, размышляя зачем всё это КГБ. – И Гагарина с Титовым выставим, которые у вас хранятся?

– Обязательно, – потрепал меня по голове дядя Вова. – Ещё про лето подумаем. Куда бы ты хотел?

– Куда угодно, – не стал я ставить рамки.

– А если в Лондон? С выставкой? Пусть иностранцы посмотрят, каких мы детей у себя в стране растим.

– Работ нужно больше, и на другую тему, – озадачился я, не проявляя особого восторга. – Определённо на другую тему. У меня есть портреты космонавтов, добавлю с десяток или больше холстов с видами космоса и фантастики.

– Санёк, ты молоток! Всегда знал, – похвалил меня товарищ полковник. – Значит, в июле Лондон. И пусть Фурцева суетится.

На выставку в Манеж со своими работами попасть не получилось, зато я мог её посетить и посмотреть. Для этого дела уговорил бабушку. Она у нас дама интеллигентная и обожает ходить со мной по выставкам. А тут такая значительная, к круглой дате! Должно быть много чего интересного.

Мария Васильевна, как человек старой закалки, предпочитала в изобразительном искусстве нечто классическое. Не совсем Брюллова или Левитана, но близко к этому. В Ленинграде мы с ней сходили посмотреть Юрия Подляского и Петра Бучкина с его пионерами и колхозниками. По какой-то причине бабушка решила, что на выставке в честь тридцатилетия союза Московских художников будут выставлены хм… более приличные работы, чем то, что мы ранее видели.

Бабушка долго разглядывала полотна, поправляла очки и всё больше поджимала губы.

– Саша, я ничего не понимаю в живописи? – всё же поинтересовалась она у меня.

– Ба, направлений в живописи много. Конкретно сейчас ты разглядываешь экспрессионизм.

– Да? И это вот так нормально?

– И кубизм, и экспрессионизм, и дадаизм общепринятые направления, они описаны во всех учебниках по истории искусств. У тебя может быть другое мнение и предпочтение, – пояснил я.

– На данный момент мне кажется, что я предпочитаю только Александра Увахина, – пробормотала бабушка себе под нос и двинулась дальше по экспозиции.

У картины Дейнеки она снова притормозила и внимательно перечитала имя автора.

– Это же тот Дейнека, который спортсменов изображал? – задалась она вопросом.

– Он самый, – подтвердил я, разглядывая монументальное полотно «Материнство».

Здоровая такая хреновина – два на три метра. Я бы ухайдакался просто кистями, без малярного валика, это всё закрашивать. У нас на курсе (с которым я занимаюсь) часть студентов уже ушла в монументалисты. Никогда не понимал, в чём кайф ваять такие полотна. Для слепых? Конкретно эта работа Дейнеки таких масштабов не оправдывала. Хрен с ними, с размерами и светопередачей. Дейнека, обожающий писать в контражуре, с этим справился. Но «Материнство» меня серьёзно разочаровало в плане композиции. Вернее, в полном отсутствии таковой. Типа тут скрыт особый смысл, и мы, приземлённые зрители, не в силах разгадать великий замысел художника? Не буду спорить, полнота замысла мне не открылась, зато я бы обрезал часть холста справа или добавил слева, чтобы композиционно уравновесить этот шедевр.

Бабушка, потрясённая масштабами картин монументалистов, где минимум сюжета, но много потраченной краски, вернулась в зал с произведениями помельче.

– Роберт Фальк, – прочитала она.

После долго бродила, пытаясь понять художника. Пришлось мне прийти ей на помощь и пояснить:

– Он начал работать ещё до революции. Его объединение «Бубновый валет» стало вызовом тому обществу. Бубновый валет – это некая каторжная символика у заключённых. Тёмный фон в большинстве полотен Фалька обусловлен временем. Плохое питание, плохое освещение. Некая тоска и беспросветность.

– Саша, тебе это нравится? – решила прояснить для себя данный вопрос бабушка.

– Мне – нет. И это ничего не значит. Художник жил, творил и умер четыре года назад, но мы его помним. Видишь, даже на выставку в Манеже привезли картины.

Саму выставку я обошёл всю и ещё два раза сходил с Алексеем в последующие дни. Дядя Вова наверняка ввёл Алексея в курс дела, и о том, что я мечтал попасть на эту выставку, он знал и терпеливо ходил за мной, не понимая, что именно я так долго разглядываю. А я искал, что могло возмутить Хрущёва. Я ведь помнил, что были на выставке какие-то скандальные скульптуры, и разгрому подверглись молодые художники. Не мог же Хрущёв обозлиться на того же Фалька, которого давно нет в живых? И тем не менее подходящих работ я не наблюдал.

Чувствуя некую вину за собой в том плане, что не смог переспорить, переубедить и как-то приструнить академика Серова, дядя Вова в конце ноября уделил мне особое внимание.

– Сашка, – позвонил полковник в один из вечеров. – Тут ещё одна выставка художников в Доме учителя на Большой Коммунистической намечается. Мне доложили. Хочешь посмотреть?

– Конечно, хочу, – не стал я возражать.

В самом деле интересно было посмотреть на художников, которые параллельно с Манежем решили провести свою выставку.

– Завтра вечером вместе сходим. Взглянем, что там такое, мне по ней отчёт писать.

Помещение в Доме учителя особо большим не было. Почти сразу я понял, что это какие-то самодеятельные художники организовали показ. Весёлые такие, задорные. Их толпилось больше, чем зрителей, которые пришли посмотреть картины. Полотна у всех художников были одного размера, примерно семьдесят сантиметров на метр. И развесили их на стенах шпалерно.

Как я выяснил у одного из участников выставки, бывший преподаватель Полиграфического института Элий Белютин выставил работы учеников своей живописной студии.

– Как тебе? – ходил за мной по пятам дядя Вова.

– Неоднозначно, – пробормотал я.

Возраст этих художников варьировался примерно от тридцати до пятидесяти лет. Большинство из них не были профессионалами в полном смысле этого слова. Мало кто рисовал часами анатомические скелеты, черепа и тому подобное. Не хочу говорить плохо об этом порыве что-то создавать, но, мягко говоря, это выглядело не совсем мастерски. Цвет, свет, экспрессия, какая-то самобытность присутствовали, но не более того.

Возле одной из картин я разговорился с её создателем. Леониду было почти сорок лет. Прошёл войну, был связистом, как и мой дед. Вернулся в Москву в сорок шестом.

– Хочется как-то украсить, разнообразить свою жизнь, – пояснял он свой порыв творить. – Мы по вечерам, после работы, в студии Белютина занимаемся.

Остальные художники имели схожие порывы рисовать. Со смехом рассказали мне, как они летом группой из двухсот человек наняли пароход, выгружались всей толпой в любом населённом пункте на причале и разбегались по городу на этюды. Этакий налёт художников. Живопись у них получалась яркая, солнечная, экспрессивная.

Дядя Вова уже далеко не нуб в этом деле и поинтересовался у меня.

– Это экспрессионизм?

– Около того, – не стал я вдаваться в подробности, чтобы не расстраивать художников.

А тут очередное оживление среди этой творческой братии. Оказывается Капица и кто-то еще из ученых физиков пожаловали на выставку. Наконец я узнал почему её вообще организовали. На Ленинском проспекте построено новое здание Физического института. Скульптора Эрнста Неизвестного пригласили украсить его, а он решил, что его работы не будут смотреться выигрышно, без картин соответствующей тематики на стенах, и предложил Белютину продемонстрировать работы учеников студии.

Для товарища же полковника по пути домой пришлось развернуть свой ответ по поводу выставки.

– Вы в курсе, кто такой Пикассо? – спросил я.

– Это тот, что кубиками рисует?

– Он самый, – подтвердил я. – У нас в институтской библиотеке есть репродукции его картин. Если посмотреть первые работы Пикассо, то это другая техника, где можно увидеть, что он прекрасный рисовальщик, имеющий за своей спиной классическую школу. После ему захотелось хм… выпендриться и он ушёл в этот самый кубизм. Но даже в тех работах всё равно видно основу, то, что не перекрыть так называемыми «кубиками». Он хорошо знает анатомию и прекрасно рисует.

– Я понял, – без дальнейших подсказок сообразил дядя Вова. – Эти, по твоим словам, «выпендриваются», не имея академической подготовки в рисунке и живописи.

– Примерно так, – подтвердил я. – По крайней мере, это моё видение их работ.

На самом деле не всё было так плохо. Если вспомнить, сколько лет я проработал дизайнером интерьеров, то мог принять много чего. Начнём с того, что все абстрактные работы очень удачно вписываются в качестве цветовых пятен на стенах различных интерьеров. Не стоит искать в них глубокий смысл, но как декоративное искусство я это воспринимаю нормально.

Другой вопрос, что многие «самобытные» товарищи пытаются втюхать то, чего в их творчестве нет. Была у меня в Лондоне одна знакомая девица с Украины. Хорошо знала английский, по специальности бухгалтер. Довольно смышленая, неплохо устроилась и зарабатывала. В какой-то момент её переклинило и она решила, что может попробовать себя в живописи.

Накупила холстов, красок и давай «малевать». Другого слова я её творчеству подобрать не могу. Реально это была мазня ни о чём. Просто мазки разных цветов. Но буду объективным, какую-то определённую цветовую гамму очередного полотна она выдерживала: то это красные мазки с чёрным цветом, то охристо-оранжевые или сине-бирюзовые.

– А лица у меня ещё не получаются, – заявила она мне.

Очень хотелось ответить: «Милочка, чтобы «получались лица», нужно хотя бы год в этом деле потренироваться», но я не стал высказываться.

Наклепав пару десятков работ, эта бухгалтерша сняла галерею (деньги были, почему не оплатить?), шедевры свои развесила, шампанского закупила и приглашения разослала. Типа выставка в Лондоне (Ах-ах! В самом Лондоне!). Я был так заинтригован, что решил сходить. Ну серьёзно. У меня пять лет художественной школы, пять университета. Потом было практики до фига, прежде чем я ушёл в компьютерный дизайн. А тут нате вам – художница за месяц! И ведь ходили некоторые зрители с умными мордами, что-то там пытались «осознать».

Каюсь, я даже спросил у девицы сколько стоит вон то с чёрно-белыми полосками и красными кляксами. Оказалось, пять тысяч. Покупать я ничего не собирался, но на определённые мысли меня работа навела. Как раз на тот момент я оформлял бар при ночном клубе. Общая стилистика и оттенки были металл, чёрный, белый цвета и вкрапление красных деталей. Мне показалось, что в коридоре неплохо было бы повесить подобную картину, а напротив точно такого же размера зеркало, оформив полотно и зеркало в идентичные рамки.

Купив нужного формата подрамник с холстом, я «намазюкал» свой шедевр не хуже, чем у бухгалтерши. Даже лучше. Я там местами мастихин использовал. Обошлось это произведение в сущие копейки. Провёл потом оплату лишь за материалы, поскольку мне хватало того, что платили за общий дизайн помещения.

Думаете, девица, решившая, что кто-то хочет купить картину, от меня отстала? Три недели названивала, снизила цену до четырёх с половиной тысяч, требовала дать ей телефон хозяев, чтобы она сама вела переговоры о продаже картины. Еле отбился.

К чему я это рассказываю? Да всё к тому, что к декоративному и абстрактному искусству отношусь нормально, но непрофессионализм не уважаю во всех его проявлениях.

Дядя Вова ещё больше уверился, что я необычный ребёнок, и больше с вопросами не лез. Зато Алексей на следующий день рассказал, как на ту выставку иностранцы приходили и снимали. Теперь её покажут по телевидению за рубежом, в газетах на Западе это событие тоже отражено.

– Люди работали, демонстрировали творчество, – деликатно ответил я.

Все вроде бы успокоились и занялись своими делами, как вдруг вечером тридцатого ноября раздался звонок по телефону. Трубку взял отец и почти сразу позвал меня.

– Шурка! Собирайся! Срочно на выставку.

– Какая выставка? – покосился я на напольные часы, демонстрирующие девять вечера.

– Твой триптих в Манеж берут, – сообщил отец.

Вот те номер!

Глава 15

За мной и за полотнами примчались пять человек на двух машинах — Алексей и Владимир Петрович со своими «орлами».

— Сашка, тех художников с Большой Коммунистической срочно в Манеже выставляют, — сообщил дядя Вова. — Сама Фурцева организовывает место для экспозиции. Я под это дело тебя воткнул. Там уже закуток отгородили, но лучше, чтобы ты всё сам посмотрел.

— Вот спасибо, — пробормотал я, кутаясь в пальто. — Чего так поздно-то? Нельзя, что ли, завтра?

— Завтра члены правительства с утра пойдут картины смотреть, — пояснил подполковник.

Та-а-ак… кажется, исторические события идут своим ходом. Точно! Разгром художников Хрущёв устроит первого декабря. И меня с ними под одну гребёнку? Впрочем, мы ещё посмотрим кто кого. В любом случае изменить я ничего не мог и меланхолично наблюдал в окно за пролетающими мимо улицами столицы.

Интересно будет поприсутствовать на знаковом событии. На самом деле юбилейная выставка МОСХ получилась скромной как по числу участников, так и по их уровню. На фоне грандиозных выставок предшествующих лет эта удивляла малым количеством представленных работ. По этой причине какого-то повышенного внимания к картинам со стороны москвичей не наблюдалось. Но мы всколыхнём это болото!

Машины припарковали возле здания Манежа, меня «под белы рученьки» взяли и повели. Дядя Вова по пути рассказывал то, что узнал ранее по телефону. Экспозиция выставки давно оформлена. Это я знал, сам посещал и видел. Для «всяких этих», кто успел на западном телевидении засветиться, выделяют помещение на втором этаже, в бывшем буфете. Кстати, нас по лестнице обгоняли резвые парни, несущие холсты с живописными работами как раз в ту сторону.

И почти сразу мы встретили кого-то из подручных товарища полковника.

— Первый зал — экспозиция студии Белютина, второй зал с картинами других художников, в третьем зале скульптуры Эрнста Неизвестного и отгорожена зона для Саши Увахина, — отчитался он.

К третьему залу мы и направились. Про отгороженную зону помощник явно пошутил. Это был какой-то стенд наподобие ширмы, стоящий у стены. Грязный, между прочим. То есть получалось, что зрители войдут в этот не слишком большой зал и сразу увидят этот стенд (мои работы будут за ним). Далее по помещению расставят скульптуры. Пока они были сдвинуты к стенам и рабочие заносили какие-то кубы для экспонатов. Посетители зала должны дойти до середины, после оглянуться и увидеть мою работу в своеобразном закутке.

— Темно, — сообразил я. — Нужны софиты, подсветка.

Размер стены, выделенный для моего творчества, меня вполне устраивал, а вот грязная ширма — нет.

У Эрнста Неизвестного возникли схожие проблемы. Постаменты не выдерживали критики. Скульптор ходил вокруг этих кубов, переворачивал, пытаясь найти более-менее чистые стороны. В группе помощников я заметил знакомое лицо Леонида Рабичева, с которым познакомился на выставке в Доме учителя, и поздоровался с ним.

— Нужно закрасить белилами, — первым сориентировался Леонид насчёт грязных кубов.

Кто-то из парней сорвался с места и куда-то ушёл.

— Стенд тоже покрасить, — скомандовал я.

Владимир Петрович отправился звонить, чтобы раздобыть для меня софиты, провода, если понадобятся таковые, и белила с кистью. Пока решались эти вопросы, я пошёл посмотреть, что вообще выставляется. В втором зале представляли свои полотна Владимир Янкилевский, Юрий Соболев и Юло Соостер. Краем уха я услышал, что это не студийцы Белютина, а друзья Эрнста Неизвестного, решившие поддержать его. Подразумевалось, что скульптуры, далёкие по сюжету от социалистического реализма, на фоне работ эпического экспрессионизма будут смотреться в тему.

Владимир Янкилевский казался из всей творческой братии самым молодым, зато представлял самые большие картины, включая здоровенный шестиметровый пентаптих из пяти огромных картин. Называлась эта его работа «Атомная станция»[3]. Из материалов — картон, масло. Своеобразное видение автором того, как преобразуется атом в энергию. С точки зрения человека двадцать первого века, нормальная работа для украшения интерьера цветовым пятном, не имеющая особого смысла. А если учесть, что изначально Эрнст Неизвестный хотел привлечь художников для декорирования холлов здания Физического института, то этой работе там самое место.

У Юло Соостера меня привлекла картина «Глаз яйцо». Это был тромплей — иллюзия трёхмерного пространства в изображении. Края формы яйца будто сделаны из металла и в целом создавалось впечатление оптической иллюзии. Казалось, что следующая оболочка внутри внешней вот-вот моргнёт, за ней другая и так далее.

Определённая мультимедийность в работах Соостера и Янкилевского присутствовала, и я решил посмотреть, в какой тематике другие полотна экспозиции.

В самом первом зале рабочие под руководством кого-то из художников развешивали работы из той студии, что выставлялась на Большой Коммунистической. Леонид Рабичев рассказывал про летнее путешествие по Волге на арендованном пароходе. Похоже, это были картины с того пленэра. Вполне узнаваемые пейзажи, но, блин, большинство в технике экспрессионизма и постимпрессионизма! Куда там Хрущёву разобраться с такими нюансами. Это я Ван Гога от Сезана отличу, а здесь же все «непризнанные гении».

Буду объективным, смотрелось всё ярко и колоритно. А то, что у некоторых художников присутствовала в полотнах обратная перспектива, так это вообще мелочи. Безусловно, это было изобразительное искусство, так называемое торжество выразительности, когда натуральность отходит на второй план, уступая место сюрреализму, символизму и откровенному виженари-арту.

Я ходил, смотрел работы и всё больше убеждался, что, несмотря на выставку на Большой Коммунистической, а после показа по телевидению Европы и США, эти картины не имели шанса стать заметными событиями в художественной или политической жизни страны. Таковыми их сделают стечение обстоятельств и Хрущёв.

Пришёл Алексей, позвал меня обратно в третий зал. Оказывается, там уже покрасили ширму-стенд и кубы-подставки для Неизвестного. Эрнст Неизвестный мне лично комплименты решил высказать. Первую часть триптиха уже закрепили и на неё смогли полюбоваться немногочисленные зрители. Позже кто-то обмолвился, что автору всего одиннадцать лет, и на меня захотели посмотреть живьём.

Пришлось устраивать перед публикой импровизированное выступление, рассказав, о чём моя работа.

Большие «дяди» из того первого зала набились в третий, мешая выставлять Эрнсту Неизвестному скульптуры. Мой триптих никак нельзя было причислить к тому самому социалистическому реализму, что был на первом этаже. Натуральность (Да ещё какая! Особенно дед!) присутствовала, но сам ракурс и подача не имели аналогов, что вызвало небывалый ажиотаж среди художников. Ну, ребятки, в будущем да при помощи компьютерной графики такие штучки можно закрутить, что вам и не снилось.

Сейчас же на мои работы взирали со смешанными чувствами. Ещё бы! Это вам не постимпрессионизм! У меня всё необычно, начиная с сюжета и заканчивая ракурсом. И в то же время классическая живопись с её цветопередачей присутствует в полной мере.

— Почему мне хочется выкинуть все свои холсты?

— Новое поколение.

— Так держать, пионер! — послышалось со стороны.

Рабочие продолжили свои дела. Картины закрепили и занялись подсветкой. Одного софита явно не хватило.

— Нужно ещё один закрепить на стенде, — прикинул я.

— Ещё один софит на клипсе, — дал кому-то распоряжение Алексей. — И ламп запасных две штуки. Вдруг перегорит в неподходящий момент?

Вот что значит человек провёл много времени в художественном институте! Все нюансы дела знает и предусматривает заранее.

— Саша, отправить тебя домой? Здесь и без нас справятся, — вскоре подошёл дядя Вова.

— Нетушки! — возмутился я. — Любопытно же!

Вообще-то самое интересное началось ближе к полуночи. Я глазам своим не поверил, когда в зал вошла сама Фурцева, за ней несколько «ответственных товарищей». Чуть позже подошёл Серов с художником Герасимовым и ещё кто-то. Молча всё осмотрели. Ничего не комментировали, не морщились. Оценили, как успевают оформлять выставку, и удалились.

— Мазуров, Ильичёв, Аджубей, — тихо сообщил мне Алексей о тех личностях, кого я не узнал.

— Вот, а вы говорили домой-домой, — попенял я дяде Вове. — Видели, какие люди приходили?

— Сашка, схлопочешь ты у меня, — покачал он головой. — Закончили или ещё подождём?

— Хочу посмотреть полностью, как оформят работы соседи по залу, — попросил я.

— Завтра посмотришь.

— А вдруг я какой совет дельный дам? — не соглашался я отправляться домой баиньки, когда тут история вершится.

Первый зал был почти закончен. Пьяных рабочих художники выгнали и развешивали картины уже самостоятельно. Из тех, кто указывал, какие картины и куда вешать, оказывается, был сам Элий Белютин. Навязываться и знакомиться я не пошёл, но постоял в стороне, послушал его речи.

— Думаешь, завтра их ждёт успех? — с сомнением в голосе поинтересовался дядя Вова.

— Завтра их ждёт колоссальный разгром, — с грустью сообщил я.

— Ты знаешь или предполагаешь? — подобрался сразу комитетчик.

— Предполагаю — Хрущёв всех опустит ниже плинтуса.

— А тебя?

— А меня ещё никто не видел, — сумбурно пояснил я, решив закончить с предсказаниями.

Бродил я по экспозиции до двух часов ночи. В коридоре у входа в первый зал на столике стоял телефон. Неожиданно он зазвонил и к аппарату попросили Белютина. Элий Михайлович долго разговаривал с редактором отдела искусств «Известий», перечисляя фамилии и названия работ. Наконец он повесил трубку и, обернувшись к собравшимся художникам, произнёс:

— Друзья! Вас признали. Я обещал вам, что вы будете в Манеже, и вот вы победили, можете больше не волноваться!

Художники загомонили, стали обниматься друг с другом, шутить. Я смотреть на это уже не мог и попросил товарища полковника отвезти меня домой. Времени на сон оставалось не так много. Выставка откроется с девяти утра, а нам нужно прибыть пораньше. Из всей той творческой братии художников всего тринадцать человек получили пропуска, остальные смогут посетить выставку уже после того, как на неё полюбуются члены правительства.

Мы приехали в Манеж мы около восьми часов утра. Наружная охрана провела краткий инструктаж, который я не слушал, если что-то нужно будет отдельно мне сказать, то доведут до сведения. Хотя Алексей нервничал. По лицу это не было заметно, но я отметил, как он то и дело перемещал висящий на ремне фотоаппарат с одного плеча на другое. Дядя Вова был словно кремень. Он оценил белизну моей рубашки, отутюженный пионерский галстук и велел не отходить от него ни на шаг.

Мы прошли дальше, и я отметил некую гулкость помещений. Нижние залы были пустые, никого ещё не было, а праздных зрителей наверняка разогнала охрана. Зато на втором этаже царил ажиотаж. Художники предвкушали небывалое событие и что-то громко обсуждали. Заметив знакомые лица, я их поприветствовал кивком головы и поспешил проверить свой триптих. Чуть поправил софит, чтобы не бликовали краски и в то же время хватало освещения. Решив, что большего сделать не могу, я остался топтаться рядом.

Потом откуда-то появилась Екатерина Алексеевна Фурцева. С Белютиным она обменялась рукопожатием, что-то сказала явно одобрительное. Я не услышал.

— Несильно высовывайся, — придержал меня дядя Вова и, понизив голос, продолжил: — Вон тот высокий, который ходит, улыбается и всех подбадривает, начальник личной охраны Хрущёва.

Ближе к девяти утра подошёл Алексей с сообщением, что члены правительства и сам Хрущёв раздеваются в гардеробе. Снизу послышались голоса и именитые гости отправились смотреть экспозицию.

— Я одним глазочком, одним ушком послушаю, — стал я канючить у дяди Вовы.

— Пионер на фоне партийных руководителей и первого секретаря ЦК ВЛКСМ будет смотреться неплохо, — встал на мою защиту Алексей, в очередной раз перевесив фотоаппарат.

Товарищ полковник не устоял. Подозреваю, что ему самому хотелось сунуть нос в эту всю закулисную правительственную кухню. Мы спустились со второго этажа и отправились в левый зал Манежа, где были представлены монументалисты и куда повели всю делегацию.

Группа сопровождения Хрущёва оказалась приличной. Я мог видеть только их спины, естественно, никого не узнал, разве что Фурцеву трудно было с кем-то спутать. Фотокорреспонденты клацали вспышками камер, чей-то голос вещал о картинах. Охрана в штатском нас хотела было притормозить, но удостоверение Владимира Петровича смело этот барьер. Наконец-то я увидел Хрущёва вживую и трепета от этого факта совсем не испытал.

— А вот так, Никита Сергеевич, советские художники изображают рабочих, — наконец услышал я голос секретаря Союза художников РСФСР Владимира Серова. 

Хрущёв с товарищами никак не отреагировал и переместились к следующей картине. Серов удивительным образом оказался впереди и, подняв руку, сообщил:

— Вот так, Никита Сергеевич, наши советские художники изображают счастливых советских матерей.

Это они, оказывается, до «Материнства» Дейнеки добрались. Только почему такая подача и пояснение сюжета работ, как для младшей группы детского сада? Возле следующего полотна с рыбаками Хрущёв припомнил, что-то про уху и как его потчевали. Посмеялись. А дальше вся эта «правительственная тусовка» переместилась в залы с теми самыми экспрессионистами и прочим «неофициальным искусством». Хрущёв практически сразу стал заводиться.

— Что это такое? — гневно поинтересовался он.

— Это «Обнажённая» Фалька, — подсказал кто-то из свиты.

Хрущёв не расслышал, да и не знал, по всей видимости, кто такой Роберт Фальк, и разразился речью по поводу этой «голой Вальки», сравнивая данное творчество с западными художниками и завершил свой экспромт словами:

— У нас покамест такое творчество считается неприличным, у нас милиционер задержит.

Как-то мне стало обидно за «Вальку». На самом деле это довольно известная натурщица — Любовь Попеска. Она позировала Константину Коровину и Валентину Серову. Не тому Серову, что своими губешками шлёпает, придумывая, что ещё Хрущёву сказать, а тому Серову, у которого «Девочка с персиками».

«Обнажённая» — одна из немногих работ Фалька, которая мне нравилась. Фигура практически сложена из плоскостей. Цвета сочные и настолько яркие, что невольно удивляешься тому, как Фальку удалось гармонично объединить эти красные, жёлтые и оранжевые оттенки. Работа в большей степени напоминала этюд, когда художник широко и без прорисовки деталей обозначает основное. Эта самая этюдность картины меня и привлекала.

Возле работ Штеренберга Хрущёв снова притормозил и произнёс, уже не стесняясь и не пытаясь понять современное искусство:

— Мазня!

Кто-то из свиты поспешил заявить, что музеи платят деньги из кармана трудящихся. И даже стали перечислять, что вот за это полотно заплачено семь тысяч, за другое — шесть с половиной. Расценки озвучивались явно дореформенным деньгам, но никто оратора не поправил. Он же продолжал пояснять, что чем крупнее полотно, тем дороже, поскольку в стоимости учитывается не только художественная составляющая, но и квадратные метры. Наконец-то хоть кто-то внятно объяснил мне всю эту страсть к гигантомании и желание художников становиться монументалистами!

Слушая пояснения по ценам, не останавливаясь, Хрущёв двигался дальше и в очередной раз притормозил у картины Никонова «Геологи». Размер по длинной стороне больше двух метров. А само изображение без прорисовки деталей как раз попадало в категорию «мазня».

от кто за это заплатил? Вот тот пусть и платит свои деньги, а я платить не буду, — заявил Хрущёв.

Приближённые поозирались, взгляд многих почему-то останавливался на Фурцевой. Та поправила пачку документов, зажатую под мышкой, и комментировать ничего не стала. Наконец кто-то сказал, что картина пока не куплена.

— Интересно, кто это заказывал? — не унимался Хрущёв. — Пусть кто заказывал, заплатит и добросовестно выполнит свои обязательства, а после пусть хоть повесит себе на шею. Картина должна вдохновлять человека, возвышать, вдохновлять на ратный и трудовой подвиг. А это что?

Подпевалы из окружения подобострастно загомонили. Слов я не разобрал по той причине, что дядя Вова решил, что хватит нам такое слушать и пора ретироваться на второй этаж.

— И что, мы с этой мазнёй пойдём в коммунизм? Говно! — услышал я последнюю фразу Хрущёва перед тем, как последовать за полковником.

Глава 16

(Большинство фраз Хрущёва взято из стенограмм)

На лестнице и площадке второго этажа волновались и радовались студийцы Белютина, он сам, Неизвестный, Янкилевский, Соостер и Соболев.

— Ты теперь убедился в моей правоте, что выставка на Таганке была необходима? — доказывал что-то Белютину Эрнст Неизвестный. — Я вас всех вытянул!

— Товарищи, пройдите в зал к своим картинам, — прервал их весёлое щебетание Владимир Петрович.

Сам он выглядел мрачнее тучи. Послушали и услышали мы много. М-да… А сейчас Серов скажет, что до этого Хрущёв видел вполне приличные произведения, поведёт смотреть советских авангардистов. И начнётся… Жаль ребят, они же словно дети малые ещё верят в «светлое будущее».

— Друзья! Поставьте в центре нашего зала кресло, мы посадим в него Никиту Сергеевича. Он будет слушать, а мы рассказывать, как и что делали, — предложил утопист-мечтатель Белютин.

— Сашка, тебе там что-то было нужно. Всё готово? Проверь наличие карандашей, вдруг кто забрал, — отвлёк моё внимание от студийцев дядя Вова.

В том, что я сам всё создавал, могут ведь усомниться. Демонстрацию моих умений мы с полковником оговорили вчера вечером. Пару месяцев я отрабатывал портрет нашего вождя. Никому не рассказывал, взял фото из газеты и тренировался в изображении Хрущёва линиями на скорость. Попаданец я или кто? Нам, пападанцам, положено с главами государства знакомиться. Думал я при случае продемонстрировать свои умения (словно цирковая обезьянка). Парой десятков линий обозначу лысую голову, нос, глаза. Никакой штриховки, а похожесть должна присутствовать.

Долго позировать такой человек, как Хрущёв, не станет, и я на тренировках показывал результат в тридцать секунд. Когда узнал, что на выставку меня не возьмут, перестал тренироваться. Но вчера ночью подготовил альбом. Тупо обвёл один из портретов, нажимая сильно карандашом. На следующем альбомном листе остались продавленные линии, которыми я и воспользуюсь словно шпаргалками.

Все мои принадлежности лежали нетронутыми возле ширмы. На лестнице уже послышались аплодисменты, и я вернулся обратно.

— Ну идите. Показывайте мне свою мазню, — прервал аплодисменты Хрущёв.

Художники и Белютин поспешили в первый зал. Насколько я видел со своего места, Хрущёв не выглядел злым или раздосадованным.

— Ну и где тут у вас грешники и праведники? Показывайте свою мазню, — повторил он вполне добродушно.

Естественно, мы с полковником и Алексеем отправились следом за основной группой.

— Не забывай снимать, — напомнил дядя Вова Алексею о фотографировании.

Войти в зал мы не смогли по причине его заполненности и остановились в дверях. Хрущёв так шустро и энергично стал курсировать по помещению, что никто за ним не успевал. Раза три он обежал комнату по кругу. Из-за этого свита неожиданно тормозила, кто-то наступал соседу на ноги, толкался, а кресло, поставленное по центру, вообще пнули в сторону.

— Что это за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Что это такое? — высказал Хрущёв возмущение увиденным.

Сопровождающие его по пятам Серов и Суслов что-то дополнили.

— Что это? Почему нет одного глаза? Это же морфинистка какая-то! Что это за безобразие, что за уроды?! Где автор? Кто автор этой мазни? Объясните! Мы же люди, вы хотите, чтобы мы вас поддержали. Ну что это?!

На автора указали.

— Если бы они в другой хоть форме были, так горшки можно было накрыть, а эти и для горшков не годятся. Что это? — раздавались реплики Хрущёва, оценивающего работы. — Зачем вы это пишете, для чего вы это делаете?! Что это?!

— Это портрет моего брата, — отозвался один студийцев, когда понял, что это к нему обращаются.

— Штаны с вас спустить надо. Какой это брат? И вам не стыдно? Это юродство, а он говорит — это брат. Вы нормальный физически человек? Вы педераст или нормальный человек? Это педерасты в живописи! — продолжал негодовать Хрущёв.

Шелепин, стоявший справа от Хрущёва, сразу после этой фразы вставил:

— В стране две тысячи шестьсот человек таких типов, из них большинство не работает.

— Вы дайте нам списки, мы выдадим паспорта за границу, бесплатно довезём и скажем счастливого пути. Может быть, станете когда-нибудь полезными, пройдёте школу капитализма, и вот тогда вы узнаете, что такое жизнь и что такое кусок хлеба, как за него надо бороться и мобилизовывать людей.

Снова обратил внимание на очередное творение молодых художников.

— И это тоже ваше?! Фу ты, черт! Всякое говно понарисовали.

Ошеломлённый и красный как рак художник отошёл в сторону.

— Товарищ Ильичев, у меня ещё большее возмущение сейчас за работу вашего отдела, за министерство культуры. Почему? Вы что, боитесь критиков, боитесь этих дегенератов, этих педерастов?! Нормальный человек никогда не будет жить такой духовной жизнью.

— А вот и Кремль, — не скрывая мерзкой улыбочки, произнёс Серов.

— Какой это Кремль?! Оденьте очки, посмотрите! Что вы! Ущипните себя! И он действительно верит, что это Кремль? Да что вы говорите, какой это Кремль?! Это издевательство. Где тут зубцы на стенах — почему их не видно?

Далее Хрущёв начал допрашивать конкретно художников.

— Вы где учились?

— В энергетическом институте.

— А как же вы мазать начали?

— Я с детства рисовал.

— Вы своим умом дошли? Наши понятия разные с вами. Вы родились не на той земле, и на этой земле ваш талант не будет оценён.

— Я понимаю, тогда стоит бросить.

— Бросайте или уезжайте, и развивайте свой талант на другой почве.

— Никуда я не хочу ехать, я здесь родился.

— Если хотите, рисуйте для себя, а лучше всего уезжайте; ваших собратьев мазил за границей много, и там уж не испортишь испорченного, если уж вольётся капля в бочку дёгтя, то от этого не изменится ни качество его, ни достоинства.


— Мы рекомендовали бы исключить всех из Союза художников, — влез с очередной репликой Серов.

Хор подпевал синхронно начал вторить: «Исключить!», «Арестовать!», «Мазня, говно!», «Педерасты!»

Я слушал и не верил, что это взрослые, люди, имеющие непосредственное отношение к власти, которые руководят страной и как-то там налаживают международные отношения. Где культура речи, где вообще хоть какая-то культура?!

— Автора ко мне, — произнёс Хрущёв возле очередной работы. — Кто родители? — спросил он студийца.

— Служащие.

— Служащие? Это хорошо. Что это? — О картине.

— Это мой автопортрет.

— Как же ты, такой красивый молодой человек, мог написать такое говно?

Парень пожал плечами, в смысле, что делать — написал.

— На два года на лесозаготовки, — приказал кому-то Хрущев.

Затем обвёл взглядом экспозицию и продолжил возмущаться:

— Пошли к чёртовой матери! Не доросли что-то делать! Пусть судит нас история, а покамест нас история выдвинула, поэтому мы будем творить то, что полезно для нашего народа и для развития искусства! Сколько есть ещё педерастов; так это же отклонение от нормы. Так вот это — педерасты в искусстве.

Кто-то оправдывался, что имеет жён, детей, но их не слушали. Слово «педераст» было основным в высказываниях членов правительства. Тут им ещё на глаза попался студиец с бородой в ярко-красном свитере.

— Вот самый настоящий педераст! — заклеймили ни в чём не повинного художника.

Хм… не видел народ настоящих педерастов. Не развиваются ещё радужные флаги над Европой. Ну какой из этого в красном свитере педераст? Где манеры, утончённая натура, маникюр, в конце концов?

Дядя Вова не дал мне «насладиться», как сопровождающие Хрущёва стали гневно обвинять находящихся в зале художников в гомосексуализме. Он решил, что для молодого, неокрепшего ума слишком вредно такое слушать, и утащил в сторону второго зала. Алексей по какой-то причине имел бледный вид, но оба моих сопровождающих молчали. Тем временем вся партийная толпа перешла в следующее помещение. Я ожидал сразу услышать вопли возмущения по поводу «Атомной станции» Янкилевского, но, к большому моему удивлению, Хрущёва это произведение не зацепило.

И подозвал к себе он только Соостера. Разволновавшийся эстонец отвечал с сильным акцентом. Хрущёв улыбнулся, махнул рукой и намеревался уже выйти их зала, когда активизировался Шелепин. Ему «Глаз яйцо» совершенно не понравился.

— Это не так просто, в картине заложена идея, враждебная нам, что знания наши только оболочка, а внутри что-то совсем иное! — заявил бывший председатель КГБ.

Блин, а выглядел таким приличным человеком! И ведь высказался Шелепин не потому, что хотел польстить Хрущёву, а действительно так думал.

— Сашка, на место, — пихнул меня в спину Алексей, не дав дослушать.

Я поспешил в третий зал к своему триптиху и замер возле него. Установленная ширма скрыла от меня группу входящих и частично заглушила голоса. И если для студийцев Белютина их картины были всего лишь увлечением, то для Эрнста Неизвестного скульптуры — это основной заработок. Он начал ещё с порога рассказывать что-то о деле всей его жизни, увлекая зрителей за собой. В какой-то момент передо мной оказались одни спины «уважаемых товарищей». Непроизвольно я отметил перхоть на пиджаке Суслова, мятые брюки Серова, заметил, что костюмчик у Фурцевой не слишком-то и модный, а её причёска полный отстой. Маман уже два года как «бабетту» делает.

Эрнст Неизвестный что-то втирал Хрущёву про медь для своих скульптур, которую он разыскивает на мусорках и покупает поломанные краны у сантехников. Фигурки у Неизвестного были небольшие. Не думаю, что он много меди на них потратил. Началось «избиение» и скульптора. Его обвинили в воровстве той самой меди и в чём-то ещё.

В какой-то момент народ переместился, обходя очередной экспонат на кубе и тут нате вам — пионЭр во всей красе.

— Это у нас что? — проявил любопытство Хрущёв.

— Александр Увахин, одиннадцать лет! — звонким голосом отрапортовал я. — Представляю свой триптих под название «Почему люди не летают как птицы?»

Не дав никому вставить слово, я кратко и по существу изложил сюжетную задумку своего произведения — сохранить умение мечтать в любом возрасте — и замолк, отодвинувшись за границу ширмы, чтобы всем было лучше видно триптих.

Присутствующие явно испытали шок. Хрущёв повернулся к кому-то и наткнулся взглядом на Серова.

— Это что, действительно мальчик рисовал?

Серову ничего не оставалось, как подтвердить сей факт.

— Разрешите ваш портрет, пока вы оцениваете мою работу? — снова встрял я. — Засекайте время! Тридцать секунд!

Пока никто не опомнился, я цапнул альбом с карандашом и сообщил, что буду чуть сбоку стоять, чтобы не мешать просмотру. Уложился в срок, поставил подпись и, вырвав лист, протянул его Хрущёву.

— Вот как нужно учить рисовать нашу молодёжь! — обрадовался хоть чему-то увлекательному на выставке Хрущёв. — А то расплодили педерастов.

— Никита Сергеевич, художники в соседних залах в большинстве своём непрофессионалы, — встрял я. — После работы ходят в студию, рисуют. Они не распивают водку по подворотням, не избивают жён, не занимаются криминалом. Разве это плохо, что они в своё свободное время тратят краски на самовыражение? Вы же не требуете смысла от ковра, висящего на стене? Их полотна всего лишь яркие цветовые решения.

— Это чей такой храбрый орёл? — опешил Хрущёв от моего высказывания.

— Это наш, — потянул меня к себе со спины за галстук, как кутёнка, Шелепин.

— То-то я так и подумал, — расплылся в довольной улыбке Хрущёв. — Есть у нашей страны потенциал. Владимир Александрович, — это он Серову, — почему мы такие таланты не выставляем?

— Одиннадцать лет, — кинул на меня злой взгляд Серов и пошлёпал губёнками, не найдя, что ещё добавить.

— А я считаю, что вот такое творчество достойно Союза художников! Правильно, товарищи?

— Правильно, — раздался гул нестройных голосов.

— Товарищ первый секретарь, Александра… как там? — не запомнил моё полное имя Хрущёв.

— Увахин, — подсказал Шелепин.

— Родители кто? — это уже мне вопрос.

— Отец советский дипломат, мама переводчица.

— Принять такого замечательного пионера в Союз художников, — повернул голову Хрущёв к кому-то из чиновников.

— И мастерскую выдать, — воспользовавшись ситуацией, заявил я.

— И мастерскую выдать.

— На проспекте Мира, — решил я наглеть до конца.

— На проспекте Мира, — не задумываясь, синхронно повторил Хрущев и подошёл мне лапку пожать. Алексей в этот момент несколько раз фотоаппаратом щёлкнул.

Далее все удалились. На втором этаже остались стоять оплёванные художники во главе с Белютиным.

— Почему мы педерасты? — тихо недоумевала единственная среди них женщина, подразумевая, что она в эту категорию никак не попадает.

Студийцы, мрачные и растерянные, продолжали топтаться на месте, переговариваться на тему того, когда их арестуют, вышлют из страны и что делать с картинами. Рабичеву я сунул в руку записку с номером своего домашнего телефона и попросил позвонить.

— Выставка продолжается, — поведал всем некий администратор и все двинулись в сторону гардероба. В том числе и мы с комитетчиками.

Моё настроение как-то резко скакнуло вниз. Ощутил себя проституткой. Хрущёва лизнул, няшек себе выпросил, да и известность теперь точно обрету. Хорошо дядя Вове, Алексея за руль посадил, сам на заднее сиденье со мной сел и мечтательно улыбается. В какие-то его планы я идеально вписался. А хрен тебе!

Поддавшись какому-то сиюминутному порыву, поднял упавший под ноги альбом и отработанным жестом изобразил Хрущёва. И тут же его крест-накрест жирно перечеркнул и поставил внизу дату: «октябрь 1964 года».

С полковника вся его расслабленность мигом слетела. Лист выдрал, покосившись, не увидел ли Алексей, и сунул сложенный вчетверо рисунок в карман. Укоризненно покачал головой, не комментируя. Уже дома попытался что-то спросить, но я ушёл в несознанку. Типа так рука легла, ничего больше не знаю, не ведаю.

— Шурик, как выставка прошла? — добрался до меня отец.

— Она всё ещё идёт, — просветил я. — Хрущёв приезжал смотреть.

— Да ты что? — опешил родитель. — И как он?

— Ругался.

— На тебя?

— Нет, на других художников. Меня похвалил, думаю, в члены Союза художников возьмут.

Маман эти слова ни о чём не говорили. Её больше интересовало, как там Хрущёв? Что говорил, что делал? Когда фотографии будут?

— Наверное завтра, — предположил я и добавил: — В газетах.

Отец хохотнул и отправился в кабинет. Я прикинул, чего больше хочу: перекусить или поспать? Выбрал последнее. Этот день закончился спокойно, никто не звонил, никто не приезжал.

«А наутро она проснулась знаменитой» — это про мою маман. Мы газет много выписывали, так вот «Известия» консьерж лично домой принёс, отобрав корреспонденцию у почтальона.

— Екатерина Фёдоровна, там про вас, — услышал я обрывок разговора из коридора.

Про меня тоже было написано, не на первой странице, а на предпоследней, зато прилагалось много фотографий. Естественно, была и краткая биография, с номером школы и именами родителей. Подозреваю, что этими сведениями корреспондентов снабдил дядя Вова. По этой причине отец превратился в «советского служащего», а мама стала «советской переводчицей». Ни слова про дипломата и про то, что на данный момент маман делопроизводитель в МИДе.

Пользуясь тем, что сегодня воскресенье, родители стали собираться на выставку. Я честно брыкался и не собирался туда идти, заверяя, что мне и предыдущего дня хватило. Но тут к уговорам подключились Романовы. Маман успела их оповестить о таком успехе (своём, естественно, я же её сын). Светочку переодели в летнее платье, в котором она позировала (поверх будет шубка), и мы собрались всей дружной компанией в Манеж.

Вот так и делается реклама. Посмотрел бы Хрущёв всё молча, сказал бы напоследок своё «говно» и никто бы не узнал. А после тех криков да обвинительных статей в газетах москвичи решили, что очень хотят это увидеть. Отец с трудом нашёл место для нашей «Победы», да и потом нам пришлось потолкаться, чтобы приобрести билеты.

Кстати, зря народ ломанулся смотреть. Первое, что меня удивило, это запертые первые два зала. Скульптур Эрнста Неизвестного в третьем зале тоже не было, зато мой триптих висел в гордом одиночестве на стене прямо напротив входа. И вокруг него толпа! Помещение маленькое, а народу набилось много.

Маман со словами: «Пропустите натурщицу!» быстро расчистила место для себя и сопровождения. Я толкаться не пошёл. К чему? Кричать: «Это я нарисовал, это я!» желания не было. Стоял, скучал, ожидая, пока маман насладится триумфом.

На самом деле больше всего восторга было вокруг Светы. Зрители обрадовались. Долго не отпускали мою одноклассницу, задавая вопросы про всё на свете. Как позировала, как она учится, как я учусь, что ещё делаем интересного в школе и так далее. Почему-то у Светы спрашивали, где другие картины авторов, которых линчуют в газетах. А ей откуда знать? Она и не видела ничего. Еле дождался, пока моим это всё надоест и мы вернёмся домой.

У подъезда стоял знакомый рафик и «мой» автомобиль. Заметивший нас Алексей выбрался из-за руля и поспешил навстречу.

— Саша, нужны все твои эскизы, этюды, наброски к триптиху. Их тоже выставляем в Манеже, — сообщил он. — У тебя дома или на даче?

— Почти всё здесь, — припомнил я. — Триптих же долго дорабатывался.

— Давай посмотрим, что взять для экспозиции.

Получилось прилично. Сам не ожидал, что мной было проделано столько подготовительной работы. Одних рисунков скелетов полтора десятка. Шесть приличных этюдов песчаного пляжа с «летающими» тенями. Между прочим, они неплохо смотрелись как самостоятельные картины. Песок солнечный, тени выразительные. Невольно мне вспомнились работы студийцев Белютина. Не тех, кто в Манеже (там-то ещё самые приличные были), а которые я видел в Доме учителя.

Теорию живописи никто из них не изучал. О понятии теплохолодности если и слышали, то не использовали. Первое правило живописца — когда пишешь тёплый свет, сделай тень холодной, и наоборот. В далёкие мои студенческие годы прошлой жизни приходилось рисовать откровенную подделку. Зададут нам, к примеру, домашнее задание — натюрморт при дневном и электрическом освещении. А где тот дневной свет зимой взять, когда домой возвращались после пяти-шести пар (особенности учёбы художественных заведений)?

И ничего, нормально домашние задания получались. Первым писался натюрморт как есть, при электрической лампе накаливания. Второй вариант такой же, но включая мозги и меняя местами тёплые и холодные цвета. На одном знании теории живописи прокатывало. Пусть не отлично, зато без неудов.

Мои летние этюды в этом плане выглядели, как наглядное пособие по живописи. Алексей их сразу прибрал. Затем отложили наброски натурщиков, все портретные этюды к триптиху и рисунки скелетов. Приличная кучка получилась.

— Я еду с вами их расставлять, — заявил категорично.

Рафик в этот день был заполнен простыми деревянными багетами для рамок, без покраски, несильно ошкуренные. Там же стоял ящик с инструментами, лежали какие-то рейки, картонки, банки с клеем и белилами.

Манеж ещё работал, зрители посещали выставку, и нам выделили место в подсобке. Облагораживать и доводить до ума мои работы пришлось до позднего вечера. После всё это вывешивалось в третьем зале. Рамки так и оставили некрашеными. Не было ни времени, ни желания этим заниматься.

Триптих обрёл законченный вид. Я немного повозмущался из-за стенда с фотографиями, где сижу на крыше веранды и рисую. Но Алексей был непреклонен. Ему сказали, выставить фото, вот он и выставил. Осталось пережить всю эту славу в школе, но мне не привыкать.

Глава 17

На самом деле славу я разделил с Романовой. В газетах писали про меня, но все поголовно были в курсе, кто позировал для работы. Светку в школе в очередной раз закидали вопросами: видела ли она Хрущёва, а сколько стоит такое платье (от девочек вопрос), каковы творческие планы (шучу). В основном женская половина школы завидовала, и на меня серьёзно насели, убеждая, что я просто обязан их нарисовать, мол, они «лучше Светки получатся». Я бы ещё понял, если бы только девочки настаивали, но ко мне и директриса подошла, заявив в категоричной форме, что у нас в школе есть не менее достойные отличники, чем Романова.

— Советский пионер должен выглядеть достойно! — дополнила она.

Вообще-то да, это был существенный вопрос. Насчёт того, что я нарисовал девочку без красного галстука на шее, критики уже прошлись.

В газетах продолжали мусолить тему скандальной выставки. Печатались какие-то гневные письма трудящихся в стиле «я не читал, но осуждаю», в данном случае «не видел, но проявил социалистическую сознательность».

На призывы директора я не повёлся, пояснив, что не имею на это свободного времени (на самом деле просто не хотел).

— Сфотографируйте всех ваших отличников, — предложил я нормальное решение.

— Отличники «наши», не «ваши». Похоже, нам предстоит серьёзный разговор.

Далее были перечислены все мои прегрешения: классной работой не занимаюсь, инициативу не проявляю, два раза в неделю отсутствую на уроках и так далее. Я всё выслушал, но рисовать портреты маслом отказался, а рисунки-наброски директрису по какой-то причине не устроили.

В институте я, соответственно, появился в «ореоле славы». Студенты успели и Манеж посетить, и всё обсудить. Грачёва со смехом рассказала, как Славка Стрельцов с Андреем весь предыдущий вечер на лестнице общежития просидели. Замёрзли, но что-то в ракурсе «вид сверху» изобразили.

— У тебя первые эпигоны появились, — подколола Ниночка.

Алексей, услышав незнакомое для него слово, встрепенулся, потребовал от девушек конкретики. Вдруг здесь уже «культ личности» или нечто подобное возникло. Пришлось мне вклиниться с пояснениями.

— В любом другом виде деятельности это называется плагиат, а у художников — последователи, эпигоны, — успокоил я комитетчика. — Они теперь будут подражать моему стилю и подаче материала.

— Тебе это не обидно? — с сомнением посмотрел на меня Алексей.

— Ни капельки! — бодро ответил я, умолчав о том, что эпигонство всегда связано с периодами культурного застоя. Это один из признаков идеологического кризиса в обществе.

Студийцы Белютина как раз пытались разорвать этот порочный круг. Дальше ситуация в изобразительном искусстве будет только усугубляться. Я мог бы рассказать с десяток историй про отличных художников, которые состояли в Союзе, неплохо зарабатывали, выполняя заказы. Им было некогда, а порой и лень организовывать личные персональные выставки. Но домой друзей-приятелей они приглашали, картины с эскизами демонстрировали. А через какое-то время их идеи появлялись на полотнах других художников. Мало того, самого же автора могли ещё и обвинить в плагиате.

Обычная ситуация для творческой братии. В театрах и киностудиях это выражается по-другому, но сути не меняет. Как раз меня эти все эпигоны привлекают. Пусть подражают. Кто скажет, что это не прогрессорство? Ну не могу я в своём возрасте глобально изменить что-то в стране! Пусть хотя бы в изобразительном искусстве возникнут подвижки. Начнём с изображения космоса, дальше они у меня узнают, что такое стимпанк, летающие дирижабли, иллюстрации несуществующих пока фэнтези. Ладно… помечтал и хватит. Разве что комсомольцев за штурвалы необычных летательных аппаратов поставить… Ага, и эльфов с гномами к ним за компанию, шучу.

Изобразительное искусство этого периода сплошь заказное. И заказы эти «жирные», денежные от различных институтов, домов культуры и, конечно, от министерств. Самые лучшие куски пирога давно закреплены, поделены между «нужными» людьми Серова из Союза художников. Молодёжь в члены Союза принимают с большой неохотой. У графиков и полиграфистов ещё можно пробиться, а у живописцев в этом плане полный тухляк. Большинство графиков имеют «скучный» оклад и звёзд с неба не хватают. Это мне Леонид Рабичев успел рассказать. Он работает при Комбинате графических искусств и по совместительству начальник отдела рекламы Мосгорсовнархоза. Пашет много, но в плане денежного обеспечения ему до прихлебателей Серова далеко.

Такая ситуация в республиканских Союзах художников сохранится до середины восьмидесятых. Хорошие заказы получали «по блату» и сама «верхушка». Позже, с развалом СССР, вся эта творческая братия окажется не у дел. Портреты членов правительства станут не нужны, Ленин, призывающий к строительству коммунизма, тоже. Самые предприимчивые выползут на Арбат и начнут по-всякому приспосабливаться в жизни. Членство в Союзе художников перестанет быть нужным и значимым.

Сейчас же за желанную корочку многие готовы перегрызть друг другу глотки. Когда-то давно мой учитель по живописи рассказывал, как ему удалось попасть в этот «узкий круг», не имея никакого блата. Не помню ни начала той истории, ни где он учился, но факт заключался в том, что после распределения молодого специалиста отправили работать туда, где живут олени и оленеводы. Мой преподаватель дураком не был и быстро смекнул, как это себе на пользу повернуть. Хоп! И уже готов портрет знатного оленевода, а следом матери того оленевода и девочки-пионерки крайнего Севера. Картины были выставлены на региональной выставке и из-за отсутствия конкуренции получили нужные отзывы, а автор – звание члена Союза, что в будущем дало ему много привилегий.

Да, Хрущёв громко заявил, что меня нужно принять в Союз, но как отреагируют ответственные за это люди? Послушаются или спустят на тормозах?

Весь день на занятиях моя группа обсуждала, как бы Сашка, то есть я, эту обнаженную натуру мог повернуть при условии, если бы преподаватели такое позволили. Задолбали шутками! Даже преподаватель не выдержал и не на мою защиту встал, а поинтересовался мнение.

— А что, со времён Тициана, что-то принципиально изменилось? — огрызнулся я, понимая, что в большей степени мне завидуют.

Я начал с ними учиться в возрасте восьми лет и уже достиг чего-то. Раньше меня воспринимали как интересного кадра, и неожиданно всё изменилось. Обо мне пишут в газетах, а они по-прежнему неизвестные студенты института.

На самом деле хвалебных статей, после самой первой в «Известиях», не было. Похоже, мне не простили того, что я выступил в защиту студийцев. Клеймение учеников Белютина в газетах продолжалось. Заодно и мне перепало от «Вечерней Москвы». «Вы же не требуете смысла от ковра, висящего на стене?» называлась статья. Весь смысл моей фразы переврали. Из статьи получалось, что это вовсе не я говорил. И вообще, зачем советским людям живопись, которая по смыслу не отличается от ковра на стене? Родители ничего не поняли. Не зная всей подоплёки, не видя картин, трудно составить собственное мнение. По большому счёту, мне от этого было ни холодно, ни жарко.

В пятницу, после занятий в институте, мы с Алексеем куда-то заехали. Поднялись на второй этаж к секретарю. Дама бальзаковского возраста оторвалась от работы с печатной машинкой, потребовала у Алексея документы, удостоверяющие личность, а после извлекла из шкафа папку. Отсоединив несколько листков из скоросшивателя, она протянула их мне.

— Здесь распишись и здесь. Тут поставь подпись, что с решением комиссии ознакомлен.

Вообще-то я ни с чем не был ознакомлен, но тычок в спину от комитетчика отменил все вопросы.

Дама папку убрала, выдвинула ящик своего стола и выдала мне книжечку, а напоследок значок «30 лет МОСХ». Заглянув в книжку, я наконец сообразил, что стал членом Союза художников РСФСР! И где бурные, продолжительные аплодисменты, поздравительная речь первого секретаря? Оно понятно, что сверху спустили указание и его выполнили, но хотелось какого-то торжества. Лимонада хотя бы, если до шампанского не дорос.

Спасибо, хоть Алексей светился радостной улыбкой. А я ведь не верил, что всё так гладко пройдёт. Мало ли чего Хрущёв сказал? Могли тормознуть. И что мне теперь делать? Все планы наперекосяк. Зачем мне художественный институт, при условии, что я уже, с точки зрения студентов, достиг всех высот? Так, в раздумьях о своём будущем, я пришёл домой. Про корочку от Союза художников как-то позабыл, а на следующий день мне не до того стало.

После уроков меня разбирали на совете отряда. Заявление о недостойном поведении пионера Увахина поступило от Скворцовой, но наверняка с подачи взрослых. Класс в полном составе собрался в классной комнате на небывалое зрелище — Увахина обсуждают. Это был какой-то сюрр — Светка за первой партой с покрасневшими глазами, Мишка, бледный до синевы, я, стоящий у доски, и раскрасневшаяся от эмоций Леночка Скворцова.

— Нам стало известно, что наш товарищ, Саша Увахин, повёл себя недостойным образом! — с ходу заявила Скворцова, а наша классная кивнула одобрительно, поощряя её. — Саша, ты признаёшь это?

— Что именно? — захотелось узнать весь список моих прегрешений.

В этот момент дверь кабинета открылась и зашла директриса. Показав всем жестом, что не стоит вскакивать, она пристроилась за ближайшей к двери партой.

— Ты повёл себя недостойно пионеру, — заезженной пластинкой повторила Леночка. Её что, не просветили, в чём меня нужно обвинять? — Ты признаёшь это?

— Что именно? — серьёзно не догонял я. Это она про портреты отличников школы или ещё про что-то?

— Ты вёл себя недостойно!

— Угу. Поясни мне, где, когда, с кем?

— С Романовой Светкой! — полыхнула румянцем Скворцова. — Ты рисовал её у себя на даче.

— Это запрещено советским законодательством? — реально удивился я.

— Это не по-пионерски так себя вести… — не столь эмоционально повторила Скворцова.

— Друзья, — обратился к классу. — Кто скажет чётко и внятно, по поводу чего мы здесь собрались, в чём меня обвиняют, что я недостойного сделал?

Класс загудел и… никто не высказался. Похоже, одноклассники сами не знали, в честь чего меня решили пропесочить, если до этого хвалили. Зато встала директриса, оправила пиджак и вышла на середину класса перед доской.

— Александр Увахин отказался рисовать отличников нашей школы и заслуженных учителей. Он проявил себя как несознательный член нашего общества, чем опозорил себя как пионер, — и уже повернувшись ко мне: — Александр, мы шли тебе навстречу, позволяли заниматься в институте, и вот она, благодарность!

— Я всё понял. Больше не буду ходить в институт и обязуюсь посещать школу все дни недели, — громко оповестил я всех присутствующих.

А что мне в том институте делать, если я даже корочку члена Союза уже получил? К тому же нужно к летней выставке готовиться, на это требуется время. Директрисе мои слова понравились и она решила меня подбодрить.

— Теперь о портретах: мой, три завуча и два заслуженных учителя. После восьмерых отличников.

— Портреты рисовать не буду, — спокойно ответил я.

— Как это не будешь?! Да мы тебя из пионеров исключим!

Угу, напугала ежа… Это она так орать на детишек может. Мне же на такие выступления начхать. Со мной такой номер не пройдёт. Я не испугался Хрущёву высказать, что думаю

— Уже представляю себе статью в газете. Директор школы такой-то потребовала от ребёнка одиннадцати лет профессиональные картины маслом, пригрозив в случае неповиновения исключить из пионерской организации.

Опешили все. Даже моим одноклассникам стало понятно, что претензии директрисы полный бред. На этом собрание и завершилось. Никто ни за что не проголосовал. Я пообещал ходить в школу все дни недели, и народ разошёлся по домам. Не думаю, что директриса мне это простит и забудет. Найдёт чем зацепить, и по этой причине я решил действовать на опережение.

— Миша, Света, — позвал я друзей. — Пойдёмте ко мне домой. Поможете стенгазету сделать.

Светка по пути тихонько всхлипывала и жаловалась на то, что девчонки ей бойкот объявили. Назвали занятие натурщика позорным для пионера и так далее.

— Ты же знаешь, что это не так, — подбодрил я Романову, не понимая, кому взбрело в голову, что мы со Светой были на даче вдвоём. — Сейчас стенгазету сделаем, в понедельник в школу принесём и сразу заткнутся.

Мишка по пути отпросился занести портфель и предупредить своих, где он задержится. После лёгкого перекуса у нас на кухне мы приступили к созданию стенгазеты, расположившись на полу в коридоре, поскольку в моей комнате места не хватило бы. Я склеил три листа ватмана и стал отбирать фото. Отец с маман собрались в ресторан, но на занятие детей посмотрели благосклонно, обошли склеенные листы и покинули квартиру.

Миша и Света быстро подключились к работе. Увлеклись так, что забыли изначально, для чего я их пригласил. Никто из класса и учителей на выставку в Манеж не ходил и не был в курсе того, что я лично с Хрущёвым общался. В газетах этот факт не отразили. Фото с выставки отображали мой триптих и общие планы правительственной группы. Моя физиономия если где и засветилась, то в печать не попала.

На стенгазете решено было вначале дать небольшой очерк посещения выставки. Кадры я выбирал такие, чтобы не было видно скандальных картин художников. Миша стал аккуратно приклеивать фотографии, а я писал к ним комментарии. Типа товарищ Фурцева разглядывает мою работу, первый секретарь Союза художников Владимир Серов высказывает похвалу, товарищ Хрущёв благодарит.

Добавили и много летних фото, где уставшая Светка сидит, поджав ножки и прислонившись головой к стене дома, она же в кресле качалке с холодным компрессом на лбу. Это у меня был самодельный полог на крыше, а натурщикам приходилось жариться в самый солнцепёк. Освещение менялось быстро, тени на лицах смещались, но тело и конечности я продолжал писать в течение часа, а то и дольше. Всем было жарко, утомительно, а порой и тяжело. Именно этот труд я и попытался отобразить. То, как я делаю наброски, раскладываю по полу этюды и намечаю первые эскизы триптиха.

Добавили на стенгазету фото триптиха, отдельно увеличенный фрагмент с «летящей девочкой». Мишка выпросил для себя одно из них. В чёрно-белом изображении Света смотрелась сказочной парящей принцессой. И напоследок приклеили большую фотографию, демонстрирующую, как Хрущёв пожимает мне руку.

Светка заметно приободрилась, да и Михаил перестал за нас переживать.

Мы снова оккупировали кухню и спокойно под пирожки обсудили, кто и как видит себя после школы. Светочка пока не определилась. Ей определённо понравилось быть моделью. Я заметил, что если она хочет демонстрировать одежду, то нужно уже сейчас начать следить за фигурой. Прочитал краткую лекцию о том, что мода на пухлых манекенщиц пройдёт и подиумы займут стройные девушки.

Мишка пробурчал, что это не профессия для порядочной девушки, но я его отвлёк беседой по математике. Левинсон ею серьёзно увлёкся, и я обещал позаниматься с мальчишкой отдельно.

Дяде Вове я позвонил на следующий день, сообщив, что больше не вижу смысла ездить в институт. Лишнего времени нет. Жаловаться на директрису или кого-то другого не стал. Сам разберусь со своими проблемами.

И в понедельник поволок в школу рулон с самодельной стенгазетой. Мы с Мишкой её развесили на стене в классной комнате и стали наблюдать со стороны за реакцией одноклассников, а после и учителей. Стенгазету почти сразу сняли и унесли, я хотел было возмутиться, что это мои личные фото, но Ирина Павловна заверила, что ничего не пропадёт. Мой фотоотчёт повесят в фойе, чтобы вся школа посмотрела. Вот спасибо! Вообще-то Светка подошла и высказала благодарность, её перестали обзывать «натурщицей» и бойкотировать. Теперь она ходила задрав нос и демонстративно не общалась с одноклассницами. Я опять стал уважаемым пионером, а не выскочкой.

В школьную жизнь пришлось окунуться с головой, увеличив время посещения спортивной секции и продолжая клепать стенгазеты для любого мало-мальски значимого события.

В середине декабря позвонил Леонид Рабичев. Я уже и забыл, что давал ему свой номер. А тут маман к телефону позвала, не пояснив толком, кто спрашивает. На самом деле я и сам сразу не понял кто это. Голос Леонида звучал так, будто он слегка пьян.

— Саша, я поблагодарить тебя хотел, — сообщил он. — Ты же единственный, кто не побоялся и встал на защиту.

— Да какая защита, — возразил я. — Это никак не помогло.

— Не скажи… Наши после Манежа как те крысы… — вздохнул он. — Меня из членов Союза художников исключили. Чуть с работы не выгнали.

— Неужели! — ахнул я.

— На выставке всего три человека было членов Союза художников. Без учёта Эрнста. Я, Лиля Смирнова и Алла Йозерович. Нас на заседание бюро вызвали. Мы всё оговорили, роли распределили, кто и что скажет. А потом ни Лиля, ни Алла не пришли. Мне пришлось говорить за всех.

— Может, у них были уважительные причины?

— Если бы. Девушки написали, что это я подговорил их участвовать в выставке. Потом было заседание президиума правления МОСХ. Алла заявила, что ходила в студию потому, что её интересовали рецепты грунтовок. Но не это главное, Сашка! — с надрывом продолжил Леонид. — Ты же в курсе, что на выставку нас всех подбил Эрнст. Не будь его, не было б экспозиции на Большой Коммунистической и в Манеже. Так вот, когда его спросили, он заявил, что не был в курсе, кто там рядом выставляется.

— Как же… — опешил я. — Вы же ему кубы красили.

— Ну да. Ему вопрос задали: «Вы не знали, с кем выставлялись?», а Неизвестный[4] в ответ: «Конечно. Никаких подпольных доморощенных абстракционистов не знаю». В результате я вылетел из Союза, а его наказали, всего лишь лишив билета на конференцию.

— Это же ложь, — сидел я у телефона пришибленный информацией.

– Ложь, трусость, лицемерие. Сашка, спасибо тебе, в общем, за поддержку. Возможно, благодаря твоим словам никого не посадили. Меня сейчас только эта мысль и греет, что не все у нас в стране двуличные и будущее есть.

Предполагаю, что будь Леонид трезвым, он бы не рассказал мне всей подоплёки случившегося. Серову и Суслову «неформальное искусство» давно было, как кость в горле. А тут спонтанная выставка, на которую пришли иностранцы. Журналисты поинтересовались у Белютина разрешено ли это в СССР? Элий Михайлович уверенно сказал, что «да», поставив своим высказыванием ЦК в неудобное положение. В западных газетах напечатали то, о чём не были в курсе советские политики.

Выставку в Манеже организовали срочно и быстро по той причине, что Серов надеялся раз и навсегда разобраться с этими «неформалами». Собственно весь сценарий того, что случилось был разработан им совместно с Сусловым. В какой-то мере они даже подставили Фурцеву, но ей не привыкать, а вот ребятам студии Белютина досталось по полной программе.

Рабичев снова поблагодарил меня и на этом мы попрощались. Я пожелал Леониду всего хорошего, но так и остался сидеть. Чувствовал себя словно оплёванным. Меня это не коснулось, а ощущение – будто самого в дерьме обваляли. Членство в Союзе художников приобрёл, но по сути попал в нужное место и время. Не всем так повезло. Как-то школьные проблемы отошли на второй план. Собственно, тех проблем уже не осталось. Рисовать и тренироваться я и дома могу. Наезд директрисы в большей степени возмутил самой постановкой вопроса. Обратились бы ко мне по-хорошему, я бы и сам обрадовался натурщикам. А с такими претензиями…

Полковник всё же узнал об этом случае, и не от меня.

— Забудь, не обращай внимания, — посоветовал он и попросил предоставить эскизы работ на летнюю выставку.

Времени уже не так много осталось, а у меня даже подрамники не заказаны. Примерные размеры я обозначил. Заказал двадцать штук. Это с запасом. Пусть лучше лишние останутся. Пять полотен будут довольно крупными — полтора метра в длину, метр двадцать по высоте, остальные вполовину меньше. Эскизные этюды я уже начал готовить и было чем отчитаться перед комитетчиком.

Ближе к Новому году к нам домой пришли какие-то чиновники. Потребовали любого родителя с паспортом, переписали данные и вручили мне ордер и ключ на собственную мастерскую! Мало того, она располагалась практически напротив нашего дома. Как хорошо иметь связи в руководстве страны! Народ где-то по прописке хлеб покупает, а я шикую по полной программе. Противно и гадко внутри.

С отцом мы сразу пошли смотреть мои владения. Оказалось, что это не студия, а обычная двухкомнатная квартира. Пустая, свободная, солнечная и тёплая. Расположенная на последнем этаже, она по всем параметрам устраивала меня на сто процентов. Заказанные подрамники прямо туда и стали завозить. Оформили это как-то хитро. По сути заказом картины не были, но все художественные принадлежности, включая краски, мне предоставили бесплатно. За сами работы если и заплатят, то позже.

Зимние каникулы я провёл в своей мастерской. Ух, разгулялся! Два больших полотна не довёл до ума, но сделал основное. Картины Леонова с космосом я помнил смутно, но мне хватило своей фантазии и знаний будущего. Сияющий восход солнца, плывущий над Землёй спутник, космос, звёзды, туманности. Благодатная тема для художника. Никаких тебе капризных натурщиков и проблем с освещением.

Дядя Вова с проверкой, конечно, приходил. Восхитился студией. Велел мне работать по заданной теме. Портреты начальства подождут. Главное, не ударить в грязь лицом и подготовить выставку. Полковника я порадовал очередной картинкой-озарением. Нарисовал открытый лимузин, сидящих в нём мужчину и женщину. Ну и ружьё рядом. После дописал «Кеннеди, США».

— Дата, дата где?! — возмущённо покрутил листок полковник.

В ответ я пожал плечами. Не помню я ни года, ни месяца. Предположил, что если это ещё не случилось, то значит будет. В этот раз полковник просто так от меня не отстал. Насел с расспросами, что я чувствовал, как себя ощущал — злился я, волновался или был расслаблен.

Объяснял я как можно более запутаннее. Вроде на днях слышал что-то по радио, потом забыл, а сегодня вспомнил и «оно само нарисовалось». Объяснительную пришлось писать подробную. Удивительно, что с меня за предыдущие «озарения» этого не требовали. Но отсутствие конкретной даты комитетчика огорчило. Он ко мне и так и эдак пытался подъехать. К моему удивлению, что-то выудил из памяти. Жена Кеннеди у меня была в пальто нарисована. Получалось, что время года примерно обозначено. Но всё остальное было мимо. Хотя я согласился, что это возможно предвыборная поездка. Думаю, дальше без меня просчитают, когда там в Америке очередные выборы.

Когда событие произойдёт комитетчики вспомнят, что я предсказывал, и интереса ко мне не потеряют.

Глава 18

Наличие у меня своей мастерской неимоверно понравилось маман. Она даже стала строить планы, как будет устраивать в ней тематические вечеринки, попутно хвастаясь моими картинами. Мы с Алексеем почти всё, что было дома, перевезли в мастерскую. Вторая комната мастерской идеально подходила для хранения работ. Здесь же установили стеллаж, перевезённый из моей спальни. При желании я и коридор с кухней могу захватить под свои полотна, но места пока хватало.

На мой взгляд, у Алексея образовалось свободное время. Не нужно возить меня в институт и присматривать, а он отчего-то продолжал находиться рядом. Отсортировал мои старые работы, сделал подобие каталога, разложил по годам, подписал и в своей тетрадке добросовестно заполнил данные в виде таблицы. Позже он поговорил с отцом, а тот уже разъяснил маман, как она не права. В мою мастерскую в ближайшее время никого из посторонних не пустят во избежание появления эпигонов (Алексей запомнил умное слово). Комитет желал, чтобы я произвёл на западе фурор не только своим возрастом и умениями, но и необычной коллекцией полотен. По этой причине любым зрителям вход в студию был закрыт.

Разве что для бабушки и деда не было ограничений. Они меня ещё перед Новым годом навестили в мастерской, похвалили, пожелали творческих успехов. И не формально, а искренне. Бабушка правда волновалась, что у меня добавились тренировки по самбо. В прошлом году получить в школу знающего тренера не получилось, и полноценные занятия у нас начались лишь в пятом классе. Пришлось подробно рассказывать и успокаивать бабушку, не скрывая, что получение травм на тренировке возможны, но из-за специфики самбо в большинстве случаев это будет в области коленей, локтей и плеч. По идее, рисовать я смогу. Дед же привычно сказал своё «нехай». Частенько он высказывал бабушке насчёт неправильного воспитания дочери. За время его отсутствия (четыре года на войне и год в Европе) супруга избаловала ребёнка и сейчас пожинает плоды. По этой причине дед приглядывал за мной и ничего не имел против спорта.

Конечно же, я пообещал избегать травм, тем более что всю осень и зиму мы занимались основами самостраховки, гимнастикой и акробатикой. Много было всевозможных растяжек межрёберных мышц, мышц спины (это я как художник отметил), кувырков и всеми ненавистных «маятников». Во второй половине года обещали уже основные приёмы показать. Пацаны ждали спаррингов с нетерпением. Отчего-то они решили, что это будет легче, чем делать на тренировках тридцать-сорок мостов через голову туда и обратно — те самые «маятники» или «промокашки».

В своём прошлом я делал эти упражнения. И многие мои сверстники не понимали слова «промокашка». Вернее, знали, что это листок бумаги, но не помнили, что когда-то поголовно все чиновники использовали этакую «лодочку»-промокашку, промокая свежий текст, написанный перьевой ручкой. Сейчас таких вопросов у мальчишек не возникает, но делать на тренировках «промокашку» и они не любили.

Мне же наш тренер по самбо Иван Ильич нравился своей жизненной философией:

— Молча иди к своей цели, никому ничего не доказывай, — поощрял он нас, и пусть это касалось акробатики, я применял его советы во всех областях.

Занятия спортом при моём образе жизни бесспорно требовались. Тело окрепло, стоять часами за мольбертом становилось легче. Возможно, дзюдо или новомодное карате были бы полезнее в плане самообороны, но для детей были только секции самбо. Не исключено, что лет через пять появится возможность заняться дзюдо, пока же у меня на первом плане живопись, живопись, живопись.

Не совсем, конечно. Половина дня была посвящена школе. Мишу я также не оставлял без внимания. Занимался с ним математикой, особо не надеясь на скорый результат. Не знаю, как оно получится, но я искренне верил, что здесь главное дать хороший толчок, а дальше человек сам будет совершенствоваться. При желании, конечно. У моего друга оно имелось, и я его всячески поощрял в этом стремлении.

Даже сходил к Мишке домой и познакомился с ну просто шикарной мамой! Мне бы такую!

— Миша, слушай маму и привыкай соображать. Твой друг Саша имеет-таки чего тебе сказать, — заявила она, подслушав нашу беседу о математике.

— Мадам Левинсон, вы желаете для своего сына научной карьеры или больших денег?

— Меня волнует друг моего сына и его наставники.

— Тётя Роза, не берите себе в голову. Так что насчёт Миши?

— Пусть будет математиком, но не меньше чем профессором.

— Миша, ты понял? — обратился я к другу. — Человеку должно повезти три раза: от кого родиться, у кого учиться и на ком жениться. По последнему пункту мы с тобой ещё подумаем, но учиться ты начнёшь уже сейчас.

У дяди Вовы через Алексея я попросил учебник о двоичной системе исчисления. Не знаю, какова была реакция полковника, но Алексей конкретно офигел. Занятия с Мишей назначил на утро воскресенья. Сразу сообщил, что я в этом совершенно не секу и разбираться будем вместе. Алексей от такого сомнительного удовольствия хотел отвертеться, но я был непреклонен. Не знаю, «толкну» ли я нашу науку куда-то или нет, но попробовать стоило. Как говорится, «попытка не пытка». Буду экспериментировать на подопытных «кроликах». Учебник «Алгебра и начала анализа» нам вскоре тоже принесли. На вопрос Алексея, зачем мне это все, наплёл, как мозги от избытка живописи отдыхают на логике цифр.

Воскресные дни стали самыми насыщенными. Бабушка ещё прошлой осенью решила, что ребёнок развивается однобоко. Она сводила меня на спектакль «Гроза» по Островскому и вообще считала, что в моем возрасте нужно обязательно посещать театры. Ту «Грозу» я посмотрел с удовольствием. Большую радость доставило то, что увидел в спектакле давно полюбившихся актёров. Весной же в планах у бабушки был цирк. На мои заверения, что мне некогда, она не велась.

Но я тоже парень смышлёный. Организовал это как поход класса, поставив очередную галочку себе в плане мероприятий. А цирк нам всем очень понравился. Мне так особенно клоуны — знаменитый Карандаш и Никулин. Никулин в это время уже гастролировал по стране со своей группой клоунов. В моем первом далёком детстве я искренне считал, что слова «никулин» и «клоун» — это синонимы. Помню, как меня в возрасте шести лет мама привела в цирк. И как только вышли клоуны на манеж (Никулин в том числе), я громко и радостно сообщил всем сидящим рядом: «Никулины!» Народ захохотал громче, чем от шуток клоунов.

В общем, в цирк я класс сводил. Затем решил устроить подшефную работу в детском саду. Таких садов и яслей строилось и открывалось много, а ещё всевозможных кафе и фабрик-кухонь. Хрущёву пришла в голову мысль освободить женщин от домашнего хозяйства. Стране требовались рабочие руки, и сидящая дома мамаша с ребёнком не устраивала руководство страны. Кстати, в эти же годы в проектах квартир появились те самые крошечные кухни. Подразумевалось, что советской семье не нужна большая кухня. Работающая женщина приобретёт полуфабрикаты или готовую еду по пути домой.

Также много появилось круглосуточных яслей и детских садов, куда отводили детей в понедельник и забирали в субботу. Ничто не должно отвлекать работающих родителей, а воспитанием типа займутся профессионалы. Один из таких детских садов располагался неподалёку, и я предложил классу сшить в подарок малышам мягкие игрушки. Пацаны возмутились, но я им пообещал дать конечный этап — набивание игрушек ватой, а не само шитьё. Зато попросил всех принести из дома ненужные обрезки ткани, кожи, пуговички и прочую мелочовку.

Выкройки мягких игрушек придумывал и опробовал не сам, а с маминой портнихой. Наконец подобрав пять оптимальных вариантов, я изобразил гуашью на планшете забавных зверюшек — собачек с ушками в клеточку, милых зайчиков и разноцветных мишек.

Одноклассники всё равно от такого занятия попытались отказаться. Этот номер у них прошёл бы с кем угодно, но не о мной.

— Романова, подготовь список тех, кто отказывается помогать маленьким детям, — выдал я. «Отказников» сразу убавилось. — Я завтра директору занесу.

Всё! Класс стопроцентно пожелал заниматься этой фигнёй. На самом деле, когда они увидели мои эскизы, глаза засверкали даже у мальчишек. Не так уж и много игрушек в это время. А ведь если я это прилично оформлю и пристрою, то… Можно и дядю Вову спросить под предлогом, что советская промышленность не обеспечивает красивыми игрушками детей.

После я все наши поделки сфотографировал и, так сказать, «запротоколировал». Алексей в ванной моей мастерской неплохую фотолабораторию устроил. Я теперь сам всё проявлял и печатал. Игрушки получились необычными и привлекательными. Почти все девочки перерисовали выкройки, чтобы дома повторить уже для себя.

Отличительная особенность детских игрушек этих годов в том, что на комбинатах старались повторить образ настоящих мишек и зайчиков. Я обратил внимание, что даже в мультипликации СССР этого времени у персонажей вполне себе нормальные по размеру глаза и прочие пропорции тела. В США и на Западе уже появился «мультяшный» стиль, а наши ещё не применяли его. Я далёк от этой «кухни», но предполагаю, что какие-то комиссии следили, чтобы детишки и зверюшки в мультфильмах были именно такими. Удивительное дело, почему взрослые дяди и тёти решают, что понравится детям? Отчего не обратиться к тем, для кого это создаётся?

Мои мягкие игрушки выглядели на порядок привлекательнее как раз из-за преувеличенных размеров голов, глаз и показной «няшности». Главное, что детям очень понравилось. Нет ещё покемонов и даже Успенский своего «Чебурашку» не написал. Дождусь, когда книжка выйдет в печать, и обязательно сотворю Чебурашку в мягком варианте. Пока же малышня довольствовалась моими придумками.

Вообще-то с игрушками в это время совсем беда. И вероятно, не только в СССР. Нерентабельное это производство. Рассвет полимерной индустрии в стране только-только начался. Целлулоидные игрушки дорогие. У «Красного треугольника», выпускающего игрушки, массовость преобладала над художественным качеством.

Про качество резиновых и деревянных игрушек говорить не буду. О наборах кукол «Детский сад на прогулке с воспитателем», «Пионеры» даже не стоит упоминать. Это были какие-то болванки, раскрашенные вручную. Всё условно, без детализации. Сходил я пару раз в отделы игрушек (Светке искали подарок на день рождения) и ужаснулся. Машинок и прочего транспорта, правда, было много. Среди них троллейбусы, автобусы, грузовички с жестяными кузовами. А для девочек чего-то симпатичного не нашлось.

Купили мы тогда Светке настольную игру в коробочке. «Юный пожарник» называлась, и это было самое лучшее из предложенного ассортимента. Ну не кукурузу же резиновую ей покупать? Очень, знаете ли, двусмысленно выглядела такая игрушка. Неудивительно, что мои мягкие зверюшки пришлись всем по душе.

И всё это происходило на фоне моей ежедневной работы над холстами для выставки. В конце апреля дядя Вова окончательно успокоился. Он уже понял, что имеющегося у меня числа работ хватает для выставки, а я ещё продолжаю творить. Хотя в большей степени это напоминало конвейер. К примеру, в понедельник я работал над холстом №1, во вторник над холстом №2 и так далее. К пятнице возвращался к первому, где уже просох очередной слой красок.

Последняя из написанных картина «Земля с поверхности Марса» отлично получилась. Земли, считай, и не видно, но Марс я подал в таком виде, который помнил из своего прошлого-будущего, используя умбру для передачи глинисто-красноватого оттенка. В своё время читал на тему того, что NASA перекрашивает снимки и на самом деле поверхность Марса другая. Но мне-то сейчас какая разница? Мои картины отображают фантастику, а не реальность. Серьёзно, мне понравилось работать по этой тематике. Гораздо проще, чем с портретами возиться.

Школа и внешкольная работа, конечно, много времени забирали, но с учёбой и выполнением домашних заданий проблем не было. Не тот ещё уровень, чтобы вызвать у меня затруднения. На истории иногда хотелось завыть, но я мужественно терпел и придерживал своё мнение при себе.

Кружков в школе тоже было много. Ходить в них не заставляли, хотя считалось, что ребёнок должен в обязательном порядке чем-то увлекаться. Я в основном налегал на спорт. У нас начались некие подвижки в самбо. Мы теперь занимались спаррингом. Ну… как бы им. Выглядело это ещё неумело и по-детски. Примерно как два пацана пришли подраться и при этом пытаются вспомнить какие-то движения и кувырки.

Однако хотелось продемонстрировать наши успехи и подбодрить мальчишек. Именно я стал инициатором того, что в конце года у нас прошло школьное соревнование по самбо. Мои родители никак не отреагировали и не пришли (дед тоже был на работе), зато мадам Левинсон это зрелище не пропустила.

Выглядело это примерно так:

— Миша, не бей так сильно Сашу: вспотеешь и простудишься!

Мишка вообще молодец. Если он и дальше так будет налегать на математику, точно толк будет. Главное, что у мальчишки были желание и стимул. Стимулом служил я, доказавший как дважды два, что неважно, в чём ты решил проявить себя — в музыке, живописи или математике — делай это качественно, и успех к тебе придёт.

Перед каникулами Мишка мне клятвенно пообещал заниматься летом, и я порекомендовал ему заняться шахматами. Светочка Романова в последний учебный день уточнила, не нужны ли мне на лето натурщики. Огорчил её тем, что у меня другие планы. Какие именно, говорить не стал, после сами узнают. Мне и самому на дачу хотелось съездить, но продолжал работать и писать картины на тему космоса. Весь июнь, считай, не отрывался. И с облегчением вздохнул, когда пришёл дядя Вова с известием, что пора паковаться.

Картины на выставку повезут морем. Отправят их заранее, чтобы не получилось каких-то накладок и проблем на таможне. Я в составе делегации полечу самолётом во второй половине июля. Пока же мне разрешили отдохнуть. Тут и бабушка с дедом подсуетились со своим отпуском, и мы дружной компанией поехали на дачу. У родителей в этом году тоже был летний отпуск, но большую его часть они проведут в доме отдыха на море, а после уже на даче.

Меня это ничуть не расстроило. У нас с дедом имелись планы на рыбалку и вообще я привык быть независимым от мнения родителей, а маман обязательно стала бы ставить свои условия. Уже на третий день дед организовал утреннюю рыбалку, и не на Клязьме, а на озёрах. Рыбы наловили пусть и мелкой, но много. Бабушка часть на уху отобрала, а остальное вернула нам со словами, кто это ловил, тот пусть и чистит. Мне чистить было лень и я предложил засолить. Снова столкнулся с непониманием со стороны бабушки, она мне соль не дала, заявив, что не будет её расходовать на подобное баловство.

— Сам куплю соль и засолю, — пообещал я и, взяв деньги и сетку, отправился в магазин.

Иду себе весь такой в печали, что наш улов не был оценён, свернул за угол и чуть не сбил с ног мужчину.

— Ишь ты! Шустрый какой! — перехватил он меня, чтобы я по инерции не улетел в крапиву.

Поднимаю голову и узнаю Аниськина! Потом сообразил, что это никакой не Аниськин, да и фильма ещё такого нет. На самом деле это артист Жаров Михаил Иванович.

— Ой, здрасте, — всё же отреагировал я, чем насмешил мужчину.

— Здравствуй, здравствуй, ты у нас чей?

— Свой собственный, — ответил я фразой из «дяди Фёдора». — Во-о-он зелёная калитка, это наша дача. Приходите вечером на бабушкины пироги, а я вас за это нарисую.

Жаров расхохотался до слёз.

— Подумаю, — не стал он ничего обещать, и я двинулся дальше в сторону магазина за солью.

На самом деле я не ожидал, что он зайдёт в гости, слишком уж сумбурным было моё приглашение. Даже бабушке ничего не стал рассказывать о встрече. А Жаров возьми и приди.

— Эй, хозяева! — поклацал он калиткой. — Есть кто дома?

— Есть-есть! — обрадовался я. — Бабушка, к нам гости. Дед, сиди, я сам встречу.

— Да это же… — первым узнал артиста дед и поспешил представиться.

Михаил Иванович меня сразу сдал.

— Вот малец обещал нарисовать, если приду на пироги.

— Он такой, намалюет, — подтвердил дед мои слова.

— Как же человек кушать будет, если ты его своими глупостями станешь отвлекать? — немного повозмущалась бабушка.

— Ничего, как-нибудь.

Вечернее чаепитие перенесли на веранду. Пока стол накрывали, я свои художественные принадлежности принёс. Набросок карандашом сделаю быстро, а о полноценном портрете с Жаровым придётся договариваться отдельно. Надеюсь, он согласится.

Взрослые за столом затеяли беседу на тему того, как кто долго здесь на даче живёт. Михаил Иванович быстро выяснил, что наша семья к театральному обществу отношения не имеет, дачу приобрели пять лет назад, но толком ни с кем из соседей не знакомы. Зато мой рисунок Жарова сильно удивил.

— Хорошо мальчик рисует, — заметил он. — Будешь дальше учиться?

— Он уже отучился, — отмахнулась бабушка. — Картины в Манеже выставляли.

Не знаю, поверил ли ей артист, зато пригласил нас к себе через день отобедать, когда жена с дочерьми приедет.

— Федя, ты не помнишь, как жену Михаила Ивановича зовут? — пристала бабушка к деду, как только Жаров ушёл. — Красивая такая артистка.

— Не помню.

— Ну как же, они ещё с Михаилом Ивановичем в фильме «Воздушный извозчик» играли.

— Людмила Целиковская, — вспомнил я.

— Правильно, — похвалила меня бабушка. — А отчество какое?

Про отчество я ответить не смог. Зато решил, что можно начать делать коллекцию портретов актёров и на встречу с соседями взять свой рисовальный альбом. Хотя наличие детей, вернее, двух девочек, меня немного смущало. Старшая, по словам Михаила Ивановича, моего возраста, а младшей Елизавете почти десять. Дадут ли они мне художеством заниматься?

В назначенный день мы, нарядные, с полной корзиной пирожков со сладкой начинкой, отправились в гости к Жаровым. Их дача располагалась на параллельной улице, неудивительно, что раньше мы не пересекались.

— Добрый день, — первой поприветствовала бабушка тех, кто высыпал нас встречать.

— Это Майя, — представил Жаров супругу и дальше дочерей: — Аня, Лиза.

Мы тоже назвали имена и переглянулись между собой. Зря имя Целиковской вспоминали, у Жарова другая супруга. Женщина, безусловно, симпатичная, но я бы предположил, что она младше супруга вдвое. Примерно как мои родители. Уже за столом Михаил Иванович обмолвился, что Майя Гельштейн его четвёртая супруга. И разница в возрасте у них действительно большая. Жаров был на несколько лет старше моего деда.

У нас сразу возникли доверительные отношения с этим семейством. Майя Элиазаровна была художницей. Моё творчество она сразу оценила. И общие темы для разговоров у нас нашлись. Собственно, и у деда с Жаровым, и у бабушки с дочерьми этого семейства.

Теперь каждый вечер мы проводили совместно. То они у нас, то мы у них гостили. Днём, если была хорошая погода, могли дружной толпой выдвинуться на Клязьму. Это были искренние и открытые люди. Майя супруга любила и уважала. Он же в «своих девочках» души не чаял. Позже, когда ему пришлось уехать по делам театра, Майя рассказала бабушке, я случайно услышал (ну хорошо, да, подслушивал) про то, как много Михаил Иванович сделал для их семьи.

Когда началось следствие по знаменитому «делу врачей», родителей Майи в 1953 году арестовали. Тогда-то Жаров и проявил себя как человек с большой буквы. Каяться, что не проявил бдительности, он не стал. Когда члены партбюро проголосовали за то, чтобы его освободить от обязанностей секретаря, Жаров просто молча покинул комнату. Об этом стало известно в театре. Многие перестали здороваться с Михаилом Ивановичем, а какие-то хулиганы изводили их телефонными звонками.

— Сейчас эти приятели к нему лезут, руки тянут, — с горечью в голосе произнесла Майя. — Но нам лучше здесь, на даче, подальше от тех лицемеров.

А потом приехал Алексей и мои каникулы закончились.

Глава 19

До вылета оставалось три дня, дядя Вова лично проверял, что и как готово. Мне заранее пошили костюм. Я его ещё раз примерил, показал, что всё в норме, брюки не короткие, рукава тоже. Белых рубашек с длинными и короткими рукавами я взял четыре штуки и ещё повседневных разной расцветки и запасные брюки. Маман, между прочим, долго возмущалась тому, что «ребёнок летит один». Никого из родителей со мной не отправляли. Полковник считал, что я парень вполне самостоятельный и мне хватит сопровождающего переводчика. Подозреваю, что он из КГБ, поскольку все в курсе, что мой английский безукоризненный и переводчик как таковой не нужен.

Закончив проверку личных вещей, пакуемых в чемодан, полковник извлёк из папки мой загранпаспорт, я расписался и документ был снова убран. Подозреваю, это был первый и последний раз, когда мне дали его подержать в руках.

Кроме вещей, я брал с собой этюдник (специально новенький купили) с полным комплектом красок и к нему коробку грунтованных картонок разных форматов.

Показательное выступление того, как я рисую космос, устроил отдельно для дядя Вовы чуть позже, в мастерской. Активно используя мастихин и сухую кисть, минут за пятнадцать я изобразил некое подобие луны или другой планеты с кратерами на фоне космоса. После побрызгал кистью с белилами, обозначая скопления звёзд, и показал работу.

— Годится, — одобрил комитетчик. — Так и будешь демонстрировать посетителям выставки.

Последний разговор состоялся за день до вылета.

— Сашка, не исключены провокации. Будь готов к чему угодно и не подведи меня.

— Не подведу, — пообещал я.

— Даже если начнут кидать помидорами и тухлыми яйцами в картины, не реагируй.

Представил себе, как кто-то заходит в галерею с тухлым яйцом в кармане, и еле сдержал смешок.

— Далее. Три дня ты находишься на выставке. Предположительно, будут журналисты, возможно телевизионщики. Но не обещаю, смотря как публика заинтересуется твоей выставкой.

Угукнул, не возражая.

— На четвёртый день придёт англичанин и предложит тебе посмотреть столицу.

Мои брови поползли вверх. Чё, серьёзно?

— Ты соглашаешься и в сопровождении Сергея Дмитриевича идёшь смотреть город, — полковник замолк.

— А дальше? — не понял я сути своего задания.

— Все инструкции по месту.

— И как я пойму, что это тот англичанина, а не другой? — не догонял я. Где пароль про «славянский шкаф» и прочее?

— Никакой больше информации, всё узнаешь на месте, — категорично отказался что-то пояснять дядя Вова.

Ох и провалю я им все явки и пароли с такими исходными данными. Вообще-то не верилось, что КГБ на полном серьёзе поручит что-то делать двенадцатилетнему пацану. Оставалось надеяться, что прикреплённый ко мне переводчик знает больше. С ним я познакомился уже в аэропорту. Маман провожать не поехала. А отец довёз на машине, инструктируя по пути не хуже комитетчиков. Мол, там сплошные капиталисты и угнетатели человека человеком. Я как пионер должен нести высоко знамя… бла-бла… Пообещал, что понесу и не опозорю.

После отец передал меня полковнику. А тот уже Сергею Дмитриевичу. Переводчик чисто внешне мне не понравился — снулый как рыба. Костюмчик серенький, волосёнки редкие, росточка среднего, черты лица за крупными роговыми очками не рассмотреть. Наверное, это удобный образ. Мимо такого пройдёшь, не заметишь, не запомнишь. Мне он что-то пробормотал приветственное и предупредил: «Не шали, а то знаю я вас».

Членов делегации всего было десять человек во главе с Фурцевой. Невольно я возгордился, как меня одного столько уважаемых людей сопровождает. На самом деле я никого из них не знал, но это было неважно. Главное, что это они со мной, а не я с ними. Фурцева так и не подошла, ни о чём не спросила. Впрочем, Сергей Дмитриевич также к моим нуждам отнёсся без интереса. Но сидеть нам в самолёте пришлось вместе на спаренных креслах. Я выпросил себе место «у окошка», хотя обычно предпочитаю у прохода, и почти сразу уснул, тоже давняя привычка.

Настырные стюардессы толком поспать не дали. То конфеты «Взлётные» принесли (рейс наш, советский), то бутерброды. Проснулся я окончательно, когда уже летели над островом. В иллюминатор посмотрел, отметил про себя левостороннее движение на дорогах, значит, мы почти на месте.

Сканирующих рамок в это время в аэропортах не было. Мой этюдник проверяли вручную. Двое таможенников дотошно исследовали саму коробку, посветили фонариками на крепление ножек, перебрали все краски. Для поездки были куплены новые тюбики. Всё чистенькое и аккуратно сложенное. Каждый тюбик был осмотрен отдельно. Их простучали (на кой?) и даже взвесили. Мне эта канитель стала надоедать. Зачем вообще обязали тащить этюдник с собой? Не проще ли было на месте всё купить? Спустя час осмотр завершился и меня пропустили. Фурцева к тому времени только что по потолку от беспокойства не бегала. Сергей Дмитриевич кратко пояснил ей суть претензий таможни, и мы двинулись на выход.

Для доставки делегации в гостиницу подогнали целый автобус, нас встречал представитель посольства. Всё по-деловому, без лишних эмоций и расшаркиваний. Спросил, где мальчик, я выглянул из-за спины одного из мужчин и больше моя персона никого не заинтересовала. Далее погрузили багаж, расселись сами и поехали куда-то на север Лондона. Чтобы не выходить из образа ребёнка, впервые увидевшего капиталистическую страну, приходилось не отлипать от окна и засыпать Сергея Дмитриевича глупыми вопросами.

Вскоре места стали вполне узнаваемыми. Мы подъезжали к вокзалу King's Cross и позже притормозили у гостиницы Great Northern. Понятно, для Savoy я рылом не вышел. Прогуляться потом на вокзал, поискать проход на экспресс в Хогвартс, что ли? К слову, на съёмках фильма Гарри Поттера герои проходили сквозь колонну между четвёртой и пятой платформами. На самом деле между девятой и десятой платформами нет сквозных проходов. Позже администрация вокзала установила часть тележки с чемоданами на том месте, где якобы находится проход в волшебный мир. Пока об этом знаю только я.

Great Northern Hotel в моё время был трёхзвёздочным отелем. А сейчас это полный шик! Жаль, номер был на двоих и пришлось делить его с Сергеем Дмитриевичем. Как оказалось, он курил. Тут я встал в позу и заявил, что не переношу табачный дым ни в каком виде. При мне ни в комнате, ни в ванной пусть не курит. Кто не согласен, идёт утрясать вопрос к Фурцевой.

После расселения и комплексного обеда в ресторане гостиницы нас повезли по городу. Автобус, закреплённый за советским посольством в Лондоне, никто не отпускал и он ждал нас. С интересом я поглазел на старый-новый для меня Лондон. Не слишком он и изменился. Транспорта меньше. Впрочем, как и туристов. Китайцев среди них точно нет.

Мы добросовестно пофотографировались на фоне известных памятников культуры и вернулись в гостиницу. После ужина Екатерина Михайловна вызвала меня к себе и впервые за всё время поговорила о том, что будет на выставке. Экспозиция уже готова, но никто из нас её не видел. Никакие перестановки недопустимы, а свой этюдник я должен взять сразу. В первый день для меня форма одежды — брюки и белая рубашка с пионерским галстуком.

— От Сергея Дмитриевича не отходишь, — предупредила Фурцева напоследок.

Открытие выставки назначено было на десять утра, но прибыли мы за два часа до этого. Насколько я понял, четверо крепких мужчин из нашей делегации — это охрана. Они деловито и со знанием дела осмотрели все углы. После провели меня по помещениям, показали, где туалет, комната отдыха, и вернули обратно в зал.

Фурцева, как выяснилось, не видела мои космические картины. Их упаковали и отправили морем. Представители посольства приняли и оформили. Смотрелось выставка и вправду достойно. Начиналась экспозиция с Гагарина и Титова. Далее в рамке под стеклом фотографии, как я их рисую. Следующая работа — вид Земли из космоса, и снова в рамке за стеклом «мой светлый образ», и так далее. Полотна чередовались с фотографиями и заканчивался тематический подбор картин на космическую тему моим триптихом.

Но больше всего меня порадовало то, что были подготовлены альбомы с моими репродукциями. Когда и где их распечатали, я так и не понял.

— Сергей Дмитриевич, переводите Саше по возможности всё, что станут говорить гости выставки, — попросила Фурцева. — Пусть он будет в курсе и готов к любым вопросам.

Мой переводчик пообещал делать это, а я задумался, кто из всей этой братии в курсе, что с английским у меня проблем нет? А говорил ли дядя Вова прикреплённому ко мне переводчику о том, что я с пяти лет на языке Шекспира разговариваю? Вот же жук! Мог и не сказать. Ладно, поиграем в эту забавную игру все вместе.

В первый день, собственно, ничего особенного не происходило. Фурцева ближе к обеду встретила двух корреспондентов. Через своего переводчика с ними обсудила, где и как меня сфотографируют. Я попозировал, поулыбался не хуже Гагарина. Посетителей в этот день пришло от силы десятка два. Судя по всему, рекламная работа была проведена из рук вон плохо. Плакат, извещающий, что здесь выставка работ художника из СССР, выглядел за оконным стеклом тускло и невыразительно. Послонявшись без дела весь день, я решил, что нужно менять тактику.

На следующее утро, воспользовавшись тем, что Фурцева удалилась, я вытащил этюдник на улицу и сел рядом со входом в галерею. Прохожие стали первым делом обращать внимание на невиданное здесь явление — советского пионера в красном галстуке. Позже заинтересовались тем, что я рисую. А я клепал картинки космоса на картонках чуть большего размера, чем открытка, и дарил их, предупреждая, что работа не просохла и нужно быть аккуратным.

К тому моменту, как подъехала Фурцева, у галереи вокруг меня стояла приличная толпа. Не менее внушительная была и внутри. Наш работник, торгующий полиграфией и сувенирами, паниковал. Он распродал всё, что было, а подвезти ещё открыток и альбомов с репродукциями из посольства не успевали.

Фурцева же застала тот момент, как я трепался с прохожими о перспективах развития космоса, прогнозируя, что на Марс человек не полетит ещё лет шестьдесят и чего ему там вообще делать? Для осмотра планеты хватит и роботов.

— Сергей Дмитриевич, — пробилась Екатерина Алексеевна к моему переводчику, — что здесь происходит?

— Пропаганда советской науки, — невнятно ответил он.

— Скажите этим всем, что мальчик идёт отдыхать и обедать.

Собравшийся народ дружелюбно покричал мне вслед: «Бай, бай, пионер» и разошёлся.

Фурцева же устроила мне выволочку. Послушав всё, что она пожелала сказать, я напомнил, что вообще-то брал этюдник для этих целей. Даже не так. Я бы его и брать не стал, если бы компетентные товарищи не настояли.

— Ты должен был рисовать внутри галереи.

— Помещение неудачно оформлено. Вы заметили, что с улицы даже плакат плохо видно.

— Сидишь здесь и рисуешь, только здесь, — Фурцева была категорична.

Возражать я не стал. За четыре часа я устроил себе приличную рекламу. Человек двести посетило выставку и наверняка расскажут о ней своим знакомым, а там, глядишь, информация в газетах сработает.

Мои прогнозы оправдались. На следующий день, совпавший с воскресеньем, случился полный аншлаг. Полиграфию продали всю, даже запаса не осталось. Я еле успел припрятать для себя с десяток экземпляров на память. После подбил распорядителя на другой бизнес. Я же продолжал рисовать, чтобы публика видела — их не обманывают, мальчик и вправду умеет это делать. Картонок у меня много, отдельно в ящик упаковали только их. Так что я стал продавать картинки прямо «с пылу с жару» по цене один-два фунта.

Фурцева стала похожа на фурию, возмущаясь тому, что творилось. Хорошо, что распорядитель оказался дядькой вменяемым и пояснил, что за сувениры всегда платят и нет здесь ничего такого. За открытки платили и эту живопись люди желают купить. Но вечером мне пришлось выслушать лекцию о недостойном поведении советского школьника. Мол, у нас это вам не здесь. Торгово-денежные отношения порочат пионера и так далее по принципу, только вернись в СССР, и мы тебе покажем, где раки зимуют. Странная такая позиция. Взрослому человеку продавать картины можно, а для меня это почему-то позор.

Пришлось поскучать вторую половину дня. Зато я увидел кое-что интересное. Если бы не следил специально, то упустил бы тот момент, как один из посетителей передал Сергею Дмитриевичу некий свёрток. Всё же я был прав, когда предположил, что такие выставки идеальный вариант для всяких шпионских игр. Прийти может свободно любой человек и это не вызовет подозрений.

На четвёртый день я сменил белую рубашку на темно-синюю, галстук не надевал и этюдник раскладывать не стал. Все равно Фурцева против таких сувениров на продажу, а у меня индивидуальное задание на этот день. Неожиданно я разнервничался. Ждал того англичанина и гадал, куда именно мы пойдём гулять. Сергей Дмитриевич сказал, что с руководством всё согласовал.

— Екатерина Алексеевна не возражала? — всё же уточнил я.

На меня кинули такой взгляд, что все вопросы отпали.

— И когда подойдёт тот англичанин? — продолжал я волноваться

— В первой половине дня, — просветил меня мужчина. — Посмотри внимательно, возможно, он уже здесь.

— А вы разве не знаете, как он выглядит? — закрались у меня первые подозрения.

— Откуда? — пожал плечами переводчик.

Вот это номер! Пароля со славянским шкафом я не знаю, как выглядит «англичанин» — тоже. Это мне такую проверку на смышлёность решили устроить? А вдруг таких людей с предложениями подойдёт несколько. В предыдущий день посетители замучили схожими вопросами, типа как мне Лондон, что я видел, что больше всего понравилось?

В общем, стою я у стеночки, как говорится, мандражирую. Невольно взгляд зацепился за молодого мужчину в шляпе. Фигура крепкая, спортивная и… смутно знакомая. Даже со спины мне показалось, что я знаю эту манеру держаться и двигаться. Ещё три минуты понадобилось мне, чтобы осознать и понять шутку, какую устроил дядя Вова.

Мужчина в шляпе продолжал разглядывать полотна, а я пошёл ему навстречу с противоположной стороны. У «Марса» мы и встретились.

— How do you like my picture? — спросил я.

— Unusual.

— Идём на прогулку? — небрежно спросил я Илью.

— Yes, of course, where is your partner?

— Стоит возле «Гагарина», за нами наблюдает.

— Братишка, разговариваем только на английском, — тихо предупредил Илья.

— What is your name? — моментально перестроился я.

— Mitch Hedley, — представился Илья новым именем.

И мы пошли гулять. Сергей Дмитриевич был уверен, что я опознал «англичанина» по особым приметам, и лишних вопросов не задавал. На метро мы проехали три остановки и вышли, чтобы сразу зайти в одну из чайных. Пока ждали заказ, а после перекусывали, Илья рассказывал моему сопровождающему план действий (на английском), который, как я отметил, у него намного улучшился.

— Сегодня по плану я должен переодеть мальчика в типичную одежду для его возраста. Мы будем посещать много магазинов и ездить на автобусах. С тобой встречаемся здесь в пять вечера. Я верну Алекса и мы попрощаемся до завтра.

Я своим ушам не поверил, когда понял, что от этой снулой рыбы избавлюсь на весь день. Мало того, я проведу его с братишкой!

— Не сияй так радостно, — отвесил мне лёгкий подзатыльник Илья, едва мы вышли из чайной. Между прочим, не через ту дверь, в которую входили.

— Так что там по плану?

— Тебя переодеть, покатать на автобусах и проверить, как ты вписываешься в образ «typical boy».

С магазинов мы и начали. Нелёгкое это дело оказалось при условии, что пока в Лондоне нет супермаркетов. Мы заходили в разные мелкие магазинчики, объясняли, что хотим, там же меняли для меня частично одежду и двигались в следующий.

— Школьники только ушли на каникулы, — рассказывал Илья то, что я и без того знал.

Это у нас каникулы начинаются первого дня лета, а в Англии дети учатся примерно до восемнадцатого июля.

— Обычная школьная форма — это длинные шорты серого цвета, а когда прохладно, то надевают из такого же материала пиджак. Но обычно джемпер поверх рубашки, — пояснял Илья. — Носки серые, чёрные. Сандалии чёрные или коричневые. Сейчас каникулы, но пацаны твоего возраста носят шорты преимущественно цвета хаки.

Именно с таких шорт мы и начали шоппинг. Попутно Илья с возмущением рассказал, что дети ходят в школьных шортах и зимой, и летом. Разве что зимой могут иметь высокие тёплые гольфы. В ответ я напомнил, что климат здесь мягкий, а шорты удобны в том плане, что если ребёнок подрос, то не так заметно, как ему мала одежда.

Через пару часов я стал напоминать мальчишку-англичанина. Заодно мне приобрели satchel, в смысле ранец, но такой стильный, что я в него влюбился. Туда и сложили старые вещи. И дальше мы поехали кататься на автобусах. Автобусы этого времени это нечто! Помните у Гарри Поттера такой бешеный, с кондукторам? Примерно так оно и было — кондуктор в форме, с аппаратом и билетиками, и невменяемый чернокожий водитель за рулём.

Но главным сюрпризом оказалась цена за билет. Илья назвал, до какой остановки мы едем, и кондуктор озвучил цену в четыре пенса! Четыре пенса! Я ушам не поверил. В моём прошлом-будущем средняя поездка на пять-шесть остановок стоила два фунта пятьдесят пенсов. Сейчас на эти деньги можно неделю неплохо питаться.

Денежную тему мы с Ильёй тоже обсудили. Здесь мои прошлые знания дали осечку. В ходу, кроме привычных мне фунтов и пенсов, были шиллинги. К тому же Англия пока упорно всё взвешивала в фунтах и, как сказал Илья, в «камнях» (крупногабаритное). Один stone (камень) равнялся четырнадцати фунтам, а один фунт, в свою очередь, был немногим меньше полкило. И соответственно, один стоун — шесть килограммов и триста пятьдесят граммов. Пипец!!!

— Как ты это всё так быстро запомнил? — подивился я. — Или в Австралии схожая система денег и веса?

— Схожая, — внимательно посмотрел на меня Илья и вопросов задавать не стал, и так понятно, что я в курсе его австралийской биографии. — Итак, ты должен много и активно общаться с любыми категориями граждан и любых возрастов. Я буду отслеживать, как тебе это удаётся.

Насчёт того, что будет отслеживать, Илья слегка слукавил. Оценивать и наблюдать за мной он начал с первых секунд встречи. Это уже был не тот парень, которого я помнил. Что-то неуловимое, я бы сказал, «волчье» появилось в глазах. Илье всего тридцать лет, а взгляд очень опытного мужчины, много повидавшего на своём веку. Что же тебе пришлось пережить, братишка?

— А я местный или приехал в Лондон? — отвлёкся я от размышлений и вернулся к насущному.

— Приехал с дядей с севера.

— С севера не пройдёт. Там другой акцент, — уверенно заявил я. — У меня, по заверению бабушки, нет явно выраженного акцента. Возможно, я из западной части Англии?

— Годится, — не стал спорить Илья.

Целый день мы разъезжали по городу. Я общался с кондукторами, спрашивал что-то у дам, пытался наладить диалог со сверстниками. Мы пообедали в «Fish and chips». Заодно я отметил, что с фастфудом и вообще с местами, где можно бюджетно перекусить, сейчас напряжёнка. Илья мне ещё одну хохму рассказал. Когда он прилетел в Лондон, не состыковывался со своим встречающим. Подробностей он мне не рассказывал, но суть была в том, что он мог встретиться только через сутки с нужным человеком.

И тут началось самое интересное. Попасть в дешёвые гостиницы в это время не так-то просто. Типичная ситуация, как и в СССР, — «мест нет». Имеются частники — маленькие Guest House или B&B. С ними в Лондоне летом в разгар туристического сезона тоже не так просто. Илья прошёлся по многим, но везде висели таблички «no vacancies», и в результате заночевал в парке на скамье.

— В шесть утра проснулся, когда один мужчина с собакой прошёл мимо. Он мне рекомендовал сходить на завтрак в ближайший B&B. Мест для ночёвок у них не было, но завтраком кормят всех, кто приходит до девяти утра.

Где сейчас живёт, Илья рассказывать не стал, а я и не спрашивал, задумавшись о другом. Как-то всё получается нелогично и неправильно. Илья агент? Тогда почему его так открыто ко мне подвели? Наши шифрования и якобы уходы от слежки не выдерживали критики. Илья что-то проверяет? И судя по всему, не меня и не мои умения маскироваться под местных пацанов. Распрощались мы в той чайной, откуда началась наша прогулка. Сергей Дмитриевич сопроводил меня обратно в гостиницу и вопросов не задавал.

На следующий день я в образе английского мальчика, не заходя в галерею, в сопровождении переводчика последовал на встречу с Ильёй. Жаль, что джинсы в это время у англичан непопулярны. Не носят они американских вещей, в том числе и кепи. Английская молодёжь головные уборы полностью игнорирует.

Снова мы много гуляли по городу. Посетили парочку художественных салонов. Меня интересовали не картины, выставленные на продажу, а краски и кисти, прикупил кое-чего себе. Раз Илья платит, то почему бы его немного не потрясти? Мне денег совсем не выделили, так что я раскрутил братишку, но особо не наглел.

Илья во время прогулки много чего рассказывал нужного для меня и не очень. К примеру, пабы здесь делятся по категориям. Есть чисто для пожилых и обеспеченных, имеются заведения исключительно для дам, ну и молодёжные, конечно.

— И как часто ты их посещаешь? — подколол я.

— Не очень, — впервые за всё время проявил некое подобие смущения Илья.

— Бабы проходу не дают? — хмыкнул я и угадал.

— Да не то слово! — возмутился Илья. — Ни стыда, ни совести у местных девиц.

— Это потому, что ты сейчас хорошо разговариваешь по-английски, — заверил я. — Мне бабушка говорила, что в Англии очень важен акцент.

На самом деле это не бабушка говорила, а я в прошлой жизни узнал. Диалектов в Британии много. Мало того, в том же Уэльсе, где поголовно разговаривают на Валлийском языке, имеются ещё и свои диалекты. Плюс шотландцы со своей независимостью и языком. И для комплекта северный диалект Ньюкастла и городов поблизости. Мне порой в Ливерпуле или в том же Ньюкастле казалось, что я вообще не владею английским языком. А местные при всём этом разнообразии друг друга как-то понимали.

Один раз мне довелось побывать на одной вечеринке, где была русская девушка с мужем. Елена до приезда в Англию проживала во Владивостоке. Не нужно думать, что англичане совсем дремучие и не знают географию. Они прекрасно были в курсе, где Москва, а где Владивосток, и замучили меня вопросами, как я понимаю Елену. В их представлении Россия страна ого-го какая! В смысле по размерам. Значит, и разговорных диалектов должно быть много. Мне с трудом удалось убедить, что ни написание слов, ни их произношение не меняется на всём протяжении от Владивостока до Москвы. Если и имеются небольшие особенности речи в регионах, то это не так заметно, как тот же кокни в Лондоне.

Но рассказываю я это по другой причине. Был у меня приятель из бывших военных. Он за долгое время службы поменял столько мест, что его речь стала, что называется, классической. Без какого-либо акцента. Примерно как дикторы телевидения разговаривают. Это неведомым образом привлекало к нему женщин. Рассуждали дамочки просто: раз говорит без акцента, значит имеет хорошее образование и, соответственно, богат. Думаю, и на Илью вешались по той же причине.

На третий день Илья явно решил устроить мне подарок. На поезде мы отправились в город Southend в парк аттракционов (Funfair). Это где много каруселей, качелей, сахарной ваты и прочих детских радостей. В Лондоне и в окрестностях подобные развлечения не устраивают. Пришлось ехать на восток страны в Southend. Я предположил, что Илье самому захотелось этих развлечений. Взрослый мужчина на карусельке будет выглядеть странно, а с ребёнком вполне обычно. Хотя атракционов там хватало всем.

Илья мне даже выиграл мяч, забросив колечки на штырьки. У меня ни разу не получилось попасть. Ещё мы дружно постреляли в тире, где я показал неплохой результат. На подозрительный взгляд Ильи и вопрос о навыках, ответил, что это обычное дело среди художников. Давно известный факт, что кто хорошо рисует, тот и снайпер неплохой.

В этот раз Сергей Дмитриевич забирал меня «укатанного» в восемь вечера. Я еле доплёлся до номера гостиницы и упал на кровать.

У Ильи были ещё какие-то планы на меня, но тут активизировалось ВВС. Нам предложили выступить на телевидении в прямом эфире. Мне показалось, что Фурцева оказалась на грани сердечного приступа. Такого у в её карьере ещё не случалось — показать на иностранном телевидении советского ребёнка. И заменить кем-то из взрослых моё выступление телевизионщики категорически отказывались. А после прибыл представитель нашего посольства и взял на себя решение этой проблемы.

Глава 20

Само телевидение и выступление меня не пугали, а вот наличие десятка репортёров очень даже.

— Мальчик ответит на несколько вопросов, и всё, — успокаивал редактор телевидения Фурцеву. — Конечно, вы можете отказаться.

Фурцева хотела, но не могла сделать это. Когда ещё такой случай предоставится? А с другой стороны, вдруг я чего не так скажу? Вдруг опорочу страну и так далее? На этот счёт в запасе имелся Сергей Дмитриевич. Он как-то быстро эту тему разрулил, поручившись за меня.

На телевидение Екатерина Алексеевна не поехала. Со мной отправились только переводчик и два представителя из посольства. У женщины-редактора встречающей стороны я поинтересоваться, в какое время будет эфир. Оказалось, что в шестнадцать часов. Притом что в Англии телевизоры достаточно дорогие и не получили ещё повсеместного распространения, а время не самое популярное, получалось, что посмотрят передачу не так много людей.

Успокоившись на этот счёт, я продолжил расспросы с непосредственностью ребёнка. Узнал у мадам, что она имеет дома телевизор Bush, размер экрана, судя по тому, что она показала руками, не более тридцати сантиметров в длину. Для этого времени большой. Всего в Англии сейчас два канала ВВС и ITV. Передачи идут с обеда и до одиннадцати вечера.

Как будет осуществляться съёмка, я толком не понял. Камеры стационарные, и переключать с одной на другую не планируют. Нас просто разместили в студии так, чтобы было видно журналистов и нашу группу во главе с диктором телевидения.

Передача посвящалась искусству, что было вполне логично. Первые фразы и вопросы сложностей не вызвали. Даже то, что все журналисты имели переносные магнитофоны, меня не обеспокоило. А дальше началось:

— Алекс, как ты оцениваешь перспективы развития абстрактного искусства в СССР?

— Не знаю, я всего лишь школьник.

— Тебе нравятся направления неформального искусства?

— Нет. Не нравятся. Я предпочитаю классическую живопись.

— То есть ты не поддерживаешь молодёжные направления в живописи?

— Я сам молод, как я могу не поддерживать сам себя?

— Ты не ответил на вопрос.

— Вы задали его без конкретики.

И тут же влез другой журналист:

— Правда, что тебя отправило сюда КГБ?

— Мы с делегацией искусствоведов приехали.

— Ты это не отрицаешь?

— Я не понимаю, о чём вы спрашиваете.

— Александр не имеет никакого отношения к КГБ, — вставил слово представитель посольства.

— Откуда такое знание английского языка?

— Бабушка учительница английского.

— Твоё отношение к расстрелу Пеньковского?

Боже, а это-то при чём? Мало нам было в школе собраний на эту тему. Учеников обязали провести обсуждения на тему предателя Пеньковского. Все майские газеты только этим и пестрели. Но ответил в духе советской пропаганды:

— Считаю, что шпион понёс заслуженное наказание.

И снова возвращаются к вопросам о КГБ и его влиянии на мою жизнь. Журналистов что, больше ничего не интересует? Ещё и мои сопровождающие молчат. Не то не успевают вставлять замечания, не то боятся ляпнуть лишнее. Я-то ребёнок, а с них спросят со всей строгостью.

— Господа, вы удивили меня своими вопросами, — начал я заводиться. — Я приехал в эту страну показать свои картины, обменяться опытом с молодыми художниками. Вам не интересно послушать, как я общался с космонавтами и рисовал их?

Судя по мордам — неинтересно. Им про шпионов подавай.

— Алекс, как тебе понравился Лондон?

— Красивый город.

— Ты хотел бы здесь жить? — снова попытка меня спровоцировать.

— Нет. Мне дома хорошо.

— Но Лондон же лучше Москвы.

— Это почему? — спросил, искренне недоумевая я. — В мире много прекрасных городов.

— Где бы ты хотел жить?

— Мне дома хорошо. Там моя семья, друзья, любимая школа.

— Что тебе не понравилось в Лондоне?

— Метро. У нас под землёй дворцы, а здесь мрачные станции.

— Мы слышали отношение господина Хрущёва к свободным художникам. Ты поддерживаешь или осуждаешь его действия?

Сидящий рядом со мной мужчина хотел было открыть рот, но я его опередил.

— Вы желаете обсудить действия руководства страны с двенадцатилетним ребёнком?

— Интервью завершено, всем спасибо, — прекратил это всё один из моих сопровождающих.

Журналисты ещё погалдели, но я уже не обращал на них внимания. С вымученной улыбкой на лице последовал за редактором. Пока взрослые ругались и спорили, я тихонько сидел в уголке. Как выяснилось, это был не прямой эфир. Разговор записывался на видеомагнитофон (в Англии они уже есть), и сейчас моё сопровождение торговалось, что пойдёт в эфир, а что нет. Получалось, нужно резать больше половины записей.

Особого смысла я в этом не видел. Журналисты для своих газетёнок напишут всё что захотят. Мне вообще-то хотелось пообщаться с кем-то из художников, а не с этой склочной компанией. Правда, их писанина возымела действие. Утром вышли газеты со статьями «КГБ и искусство», «Юные художники под пятой КГБ» и подобными, а уже после обеда появились посетители несколько иного плана, те, кто хоть немного разбирался в живописи и искусстве.

Один из них представился Дэвидом Хокни[5]. Он заявил о себе, как о представителе поп-арта. Пожаловался, что его здесь не понимают. Англия слишком консервативна для подобного искусства и он планирует перебраться в США, где более либеральный политический климат. Стоявший поблизости Сергей Дмитриевич стал похож на гончую собаку, взявшую след. Вообще-то было удивительно, что Хокни вообще стал вести со мной разговоры.

— У тебя интересная техника фотореализма, — отметил он мой триптих. — Я получил большое удовольствие от посещения выставки.

В общем и целом, внимание общественности я к себе привлёк. Решено было продлить экспозицию до конца лета. Разрешение от принимающей стороны Фурцева получила. Меня это уже никоим образом не касалось. Мою тушку продемонстрировали, умения проверили (пришлось рисовать несколько портретов карандашом под вспышки камер). Жаль, погулять по Лондону времени не было.

Илья выцепил меня за день до отлёта в Москву. Ему удалось достать билеты на дневной сеанс в «Доминион» на «Клеопатру» с великолепной Элизабет Тейлор в главной роли. Это уже был не день показа премьеры, но толпа, пришедшая на просмотр, оказалась внушительная. Прошлые мои воспоминания об этом фильме померкли, и я с удовольствием посмотрел его, поражаясь тому, какие грандиозные съёмки были организованы. В газетах написали, что это самый дорогостоящий фильм за всю историю и кинокомпания на грани краха. Многомиллионные прибыли от проката не покрывали себестоимость ленты. Вполне верю, что это так.

— Как тебе, понравилось, братишка? — привычно поинтересовался Илья после сеанса.

— Первая половина фильма лучше, чем вторая, — ответил я.

— Но какая всё же женщина! — восхитился он, подразумевая Элизабет Тейлор.

— Илья, ты когда домой? — перебил я его, задав давно волнующий вопрос.

— Скоро, — вздохнул он.

Значит, мне не показалось, и Илью «выводят из игры», дав напоследок немного отдохнуть.

— Запоминай адрес бабушки, — и продиктовал, добавив номера телефонов. — Первым делом к нам, — потребовал я.

— Как получится, братишка. Не хочешь себе чего-нибудь купить? — спросил он.

— А что, можно? — удивился я такой щедрости.

— Ну… у меня ещё есть резервы.

— Тогда давай на Оксфорд стрит.

— Э… Притормози, для тех магазинов у меня средств не хватит, — опешил Илья.

— Да мне ж не манто меховое нужно. Хочу в магазин тканей зайти и приобрести какие-нибудь яркие. Буквально по одному метру разных. Я тут детские мягкие игрушки делал. Получилось неплохо. Вот думаю выставку устроить. Для этого материал и нужен.

— Поехали, — согласился Илья.

Ассортимент тканей в Лондоне этого времени был приличный. Пьер Карден и прочие кутюрье, вдохновившись темой космоса, стали создавать женские наряды в стиле «лунной девочки». Нечто инопланетное с необычными головными уборами и платьями-балахонами из серебристых синтетических тканей.

Натуральные ткани разом стали немодными. Кожзаменитель и синтетика вышли на передний план. Их восхваляли за то, что одежда из таких материалов не мнётся и легко стирается. Насколько я успел заметить, уже стал зарождаться стиль унисекс. Дамы срочно переодевались в брючные костюмы. Подумав, я попросил Илью приобрести журнал мод для мамы, иначе будет смертельная обида. Синтетических тканей набрали прилично. Яркого, как я и хотел, цвета. Для маман всё же купил приличный отрез серебристой материи и на этом покупки завершил.

Вообще-то Илью я сильно удивил тем, что по сути ничего себе не приобрёл, кроме той одежды, что была куплена в первый день. Он ненавязчиво поинтересовался, что я думаю о местных магазинах и изобилии в них. Ответил нейтрально, что у нашей страны всё ещё впереди. Напоследок взял несколько наборов открыток для подарков друзьям. Вначале хотел шариковые ручки купить, но как оказалось, это дефицит. Да и дорогие они. Илья вначале не понял, о чём это я, после сообразил и пояснил, что «Bic Cristal» французские ручки, их так просто не купить. Не очень-то и хотелось. В школе такой ручкой всё равно не разрешат писать.

Со всеми своими пакетами я вернулся к Сергею Дмитриевичу. К моему удивлению, он мне краски купил! Примерно такие, что я приобрёл в одном из салонов Лондона. Зачем, я не понимал ровно до того момента, пока мужчина мне не пояснил:

— Саша, к тюбикам не прикасайся. Я сейчас их протру и положу внутрь этюдника. Понял?

— Понял, — подтвердил я.

— Допустим, на таможне тебя спросят, чьи это краски?

— Понятия не имею! Зачем мне два краплака и столько сиены жжёной? Я их в таком количестве не использую. Это не моё.

— Но у тебя они лежат в этюднике.

— Подложили, я же за вещами не следил всё время.

— Молодец. Так и отвечай, — удовлетворился ответом Сергей Дмитриевич.

Пакуя и складывая ткани, я снова прокрутил в уме эту сцену. Да не верю я! Не может КГБ быть таким наивным и действительно переправлять нечто секретное таким ненадёжным каналом. Если меня и проверяют, то совсем на другую тему. Скорее всего, как я себя поведу, зная, что краски предположительно с другим наполнителем? Буду я проверять, откручивать или ещё как-то действовать? Тюбики чистые и мои отпечатки на них стопроцентно останутся. К чему такие задачи для двенадцатилетнего мальчишки? Ещё бы предложили пейзажи Англии нарисовать с местами наилучшего десантирования. А Сергей Дмитриевич как нарочно три раза уходил курить, оставляя меня в номере наедине с этюдником. Ну-ну.

Удивительное дело, но на обратном пути никого мой этюдник не заинтересовал и чемодан в том числе, разве что на мяч, который Илья выиграл в парке аттракционов, кто-то покосился. Я тот в открытой сетке вёз, но проверять его не стали. Наша группа дружно и без вопросов прошла таможню. На всякий случай Екатерина Алексеевна спросила, не осталось ли у меня газет. Если есть, то лучше сразу выкинуть всю иностранную прессу. Газет как таковых не было, но я, когда отмываю кисти от масляных красок, заворачиваю их обрывками газет для просушки и придания формы кистям. Спросил, не воспримут ли эти огрызки как иностранную прессу? Фурцева рекомендовала не дразнить гусей и выкинуть всё, что содержало иностранный текст. Пришлось срочно перепаковывать этюдник.

Из-за разницы в часовых поясах в Москву мы прилетели поздним вечером. В том, что меня в встретят, я не сомневался, по этой причине совсем не удивился Алексею, приехавшему в аэропорт.

— Как долетели, как погода? — задал он дежурные вопросы.

— Всё хорошо, — заверил я и с недоумением посмотрел, как в нашу сторону двинулись «люди в штатском».

На меня и не глянули, подошли к Сергей Дмитриевичу.

— Гражданин Ильин, пройдёмте с нами, — произнёс один из мужчин и, крепко взяв под руки переводчика, увлёк за собой.

— Саша, этюдник оставишь у меня в машине, — предупредил Алексей ничуть не заинтересовавшись этой сценой. — Я тебе его позже в мастерскую закину.

Возражать я не стал и даже вопросов не задал, не моё это дело. Меня дома ждут. Потом были охи-чмоки от маман и сдержанные вопросы от отца.

— Фотографий будет много, после напечатаю, — пообещал я и отправился на кухню.

Распаковав чемодан, получил гневную отповедь от маман по поводу того, что купил много тканей, но отрезы совершенно не годятся для полноценных платьев. Разве что на юбочку.

— Это мне для выставки, — притормозил я её порыв и выдал журнал мод с куском серебристой ткани.

Отцу в качестве презента вручил упаковку сигарет. Тоже спасибо Илье. Мне ничего из заработанного на сувенирах не перепало.

Грязные вещи унёс в стирку, остальное разбирать не стал. Вымотала меня эта поездка. Хотелось дома спокойно отдохнуть. И вообще, у меня в планах было поспать до обеда. Кто бы мне это позволил?

— Алексей звонил. Ждёт тебя в мастерской, — заглянула в комнату Оксана Николаевна около девяти утра. — Поспеши, я тебя завтраком накормлю.

— И что там такого спешного? — ворчал я по пути в ванную.

Вообще-то понятно, что комитетчики хотят поговорить, прощупать моё настроение, посмотреть на реакцию и так далее. И какая реакция в этом случае будет правильной? Допустим, я обычный ребёнок. Что я увидел в Англии такого, чего нет у нас? Прежде всего левостороннее движение. Наверное, неизвестные марки автомобилей. Для пацана естественно обратить на это внимание. Что ещё? Припомнить, как Илья рассказал про флаг над Букингемским дворцом. Когда королева в резиденции, на шпиле развевается флаг, в случае её отъезда флаг приспускается. В этом месте надо бы добавить эмоций: «У них самая настоящая королева есть!»

Про магазины вопрос был самым скользким, но я надеялся с ним справиться. К тому же я нечасто в Москве их посещаю. В продуктовые и на рынок меня не посылают, а одежду приобретают два-три раза в год.

Примерный план действий я себе составил и, весело подпрыгивая, помчался в свою мастерскую. Ключи у Алексея были, и я ожидал, что встречу его на месте. Звонил он наверняка с уличного телефона. Всё никак не решат вопрос с телефоном для мастерской.

В общем, открыл дверь и сразу унюхал запах кофе. Имеющуюся кухню Алексей давно использовал по прямому назначению. Даже откуда-то мебель привёз. Допотопную, с номерками и бирочками, но меня это вполне устраивало. Дальше я приметил, что на вешалке висит «чужой» плащ, а рядом прислонён зонт. Потом чуть не споткнулся о свой «лондонский» этюдник. Пошёл дальше, по направлению к кухне, откуда раздавались голоса.

— Ну наконец-то… появился, — встретил меня сияющей улыбкой Илья.

— Эм-м-м… — не нашёлся я с ответом.

Алексей сидел, хитро так улыбаясь, потом всё же изволил сообщить:

— Вы в одном самолёте летели и в аэропорту он за тобой стоял.

М-да… Ни шпион, ни разведчик из меня не получится.

— Так нечестно, — буркнул я. — Почему я тебя не узнал?

— Ну… братишка. Тут нужно тоже учиться, — потрепал меня по макушке Илья.

После мы пили кофе со сгущёнкой и с печеньем из «импортной» коробочки. Не иначе Илья с собой из Лондона прихватил. Беседовали. Эти двое потрошили меня вдумчиво и умело. Я всё время сбивался. Был бы здесь один Алексей, всё прошло бы как по маслу. Но Илья сбил весь настрой. А уж после того как они сообщили, что теперь за мной будет Илья присматривать, картинка более-менее сложилась.

Всё правильно. Доверительных отношений с Алексеем у нас так и не получилось. Это Илье я был готов растрепать все на свете. Одно время я даже хотел ему открыться и поведать, что на самом деле старше его в два раза и вообще попаданец, но что-то меня тогда сдержало. Теперь мне сменили куратора, пристроив того, кому я верил безоговорочно. Как-то немного грустно стало, но такова жизнь.

— Сашка, с жильём моим пока не определились, можно я у тебя во второй комнате буду ночевать? — спросил Илья.

— Как тебе будет удобно, — не стал я возражать. — Только в ванной у нас фотомастерская. Придётся стол и лотки оттуда вынести, иначе ты не помоешься нормально. Я бабушку предупрежу, что мы к ней вдвоём в субботу сходим?

— Обязательно, — «включил» обаятельного парня Илья. — Тогда мы сейчас с Алексеем съездим за вещами и постелью.

Комитетчики ушли, а я занялся проявкой плёнок. Потом в ванной будут перестановки, нужно успеть повесить плёнки на просушку. После я немного освободил комнату для Ильи, перетащив самые большие работы в кладовку. В основном это были старые институтские постановки обнаженной натуры и портреты. Невольно задумался, куда деть «космическую» экспозицию, когда её вернут. В школу отнести, что ли? Ох уж эта школа! Снова учиться и трудиться.

К тому времени, как вернулись Алексей и Илья, я уже погрузился полностью в работу. Рисовал эскизы для мягких игрушек. Про выставку я не пошутил и был настроен вполне серьёзно. Не знаю, насколько это заинтересует отечественную промышленность, но простым людям не хватает идей. Уверен, что треть мамочек, увидев игрушки и стенды с выкройками и описанием работы, захотят сами сделать для детей нечто симпатичное. С яркими тканями и дорогими материалами в стране напряг, потому будут варианты и с более приземлёнными расцветками. Шить я не умею, тут нужно решить вопрос со всемогущими кураторами. Кто и как оплатит работу швеи?

Пока же я готовил просто рисунки. Илья быстро устроился, разместив всё, что ему требовалось для жизни, и предложил сходить в магазин. Сходили. Слов не осталось. Взяли макаронных изделий, соль. Сахара не было, его заменили конфетами.

Зато с чаем было всё нормально. Особенно с зелёным. На витринах лежали здоровенные бруски спрессованных пластин. Отчего-то это называлось зелёным чаем. Илья предпочёл традиционный чёрный в жестяной банке. После купил рыбные консервы, и на этом мы решили закруглиться. Стоять в очереди в молочный отдел желания не было. На ужин Илья продукты приобрёл, всё остальное излишне. Правда, в овощной мы всё же свернули. Вдвоём управились быстро. Пока один в очереди стоял в основной отдел, второй в кассу. Удачно всё получилось. Правда, сам картофель был весьма сомнительного качества, да ещё влажный. Зато морковь и свёкла отличные. Илья немного огорчился, что у меня в мастерской нет балкона. В ответ я только фыркнул. Ему и без того, считай, царские условия предоставили, разбаловался он в Европах.

До начала занятий в школе я один раз встретился с дядей Вовой. Изложил свою концепцию видения перспектив развития отрасли для детей. Оно его никак не вдохновило, но про выставку игрушек обещал подумать. Не стал отказываться от идеи разместить фото и схемы выкроек в журнале «Работница».

И тут же ошарашил меня новостью, что Фурцева мой триптих продала! И как это понимать?! Пусть я несовершеннолетний, но у меня имеются вполне дееспособные родители. Мало того, эта ушлая баба продала картины в Англии за фунты, а мне пообещали треть от их стоимости в рублях.

— И это по-честному?! — возмутился я.

— Санёк, не кипятись. Тебе всемирная слава, — пытался взять меня на слабо полковник.

— Дядя Вова, не держите меня за дурака!

— Кем-кем, Сашка, а дураком я тебя никогда не считал. Ты же помнишь, сколько лет мы знакомы?

— Вот именно, вы давно как родственник, а позволяете меня обижать, — картинно надул я губы.

— Сашка, а ремня?

— Поздно спохватились, — проворчал я.

— Конечно… Если тебя восемь тысяч рублей совсем не интересуют…

— Они же мне сейчас не достанутся, — напомнил я.

— Зато мы с того фонда, что Фурцева на развитие культуры забрала, тебе на выставку игрушек средства стрясём.

— Ой ли? — усомнился я, что у этой хваткой женщины получится что-то урвать.

— Стрясём, стрясём. Ты же член Союза художников. И вообще, Санёк, помни, я всегда на твоей стороне. Так получилось, что своих детей у меня нет, а с тобой провёл времени чуть ли не больше, чем твой родной отец.

Всё так и было, имелись в наших отношениях некие сентиментальные ноты. И раз хочет полковник побыть «папочкой», то я ему в этом деле подыграю, но следующий вопрос задал про Илью.

— Понимаешь, Санёк, случается так, что некоторые ответственные люди становятся предателями страны. Это как… — полковник не мог подобрать слова, и я поспешил подсказать:

— Как Пеньковский?

— Точно! Понимаешь, что такое предатели? Они не только разглашают секреты, но и называют имена тех, с кем работали. Илью засветили. Ты пока не понимаешь, что это такое.

— Понимаю, теперь Илья не сможет работать за границей.

— Да. Очень жаль, — сжал кулаки Владимир Петрович. — Столько труда вложено, столько средств, и из-за одного негодяя всё коту под хвост.

— Илья так и будет со мной хм… возиться?

— Посмотрим, как пойдёт дальше. Ты же у нас тоже парень «засвеченный». Я же как думал, у тебя прекрасный английский язык, может, пользу родине принесёшь. А ты вон какой известный стал!

— А то я так пользу не принесу? — немного обиделся я за свои планы на жизнь.

— Конечно! — подбодрил меня подполковник улыбкой. — Но это будет уже другое направление, о котором мы поговорим, когда подрастёшь. Пока же не болтай никому о нашем разговоре.

Глава 21

Наконец всех школьников страны мужского пола переодели в новую форму. Подозреваю, что в деревнях продолжают носить что имеют, а мы на линейку пришли словно серые мыши. Пиджачки были отстойного фасона и пошиты убого. Девчонки в своих платьях и белых передниках смотрелись гораздо симпатичнее. К Мишке после возвращения у меня даже времени сходить не было. Он попенял, что за лето звонил много раз, да так и не застал.

— Путешествовал, — ответил я.

— И далеко? — поинтересовался друг.

Эту тему мы с дядей Вовой заранее обговорили. Он сказал, что как только мои картины вернутся в Москву, так будет организована выставка. Заодно напечатают статьи об отзывах иностранцев на творчество советского школьника. В целом реакция англичан была неплохой. То, что понаписали журналисты после интервью, в расчёт не брали. Меня, кстати, за то выступление полковник отдельно похвалил. Молодец, вёл себя как партизан на допросе.

Очерки и статьи о визите в Лондон уже были готовы, проверены, согласованы и подписаны. Свою речь и рассказ об Англии я выучил наизусть. Все ждали отмашки на начало акции. По этой причине особо скрывать в школе информацию я не собирался. Правда и попасть сразу под обстрел вопросов одноклассников не хотелось. Светке ничего говорить не стал, а Мишке поведал, что был в Лондоне.

— Не гони! И как оно там? — засверкал он глазами.

— Люди как люди. Позже расскажу, — отмахнулся я и продемонстрировал свой новомодный английский ранец.

— И желательно у нас дома. Мама говорит, что у вас слишком значимая квартира. — Умная у Мишки мама.

В гости к Левинсонам я сходил в ближайшее время. Передал подарок (набор открыток), послушал, как друг занимался летом математикой, узнал семейные новости и то, что старшая сестра Мишки уже замуж выскочила. Выслушал жалобы тёти Розы на цены и зарплаты.

С прошлого года Хрущёв поднял закупочные цены на продукцию сельского хозяйства. Мера была вынужденной. Для колхозов продажа того же мяса стала нерентабельной из-за того, что увеличилась стоимость кормов. В большинстве случаев она возросла по причине того, что луга, где раньше запасали сено, распахали под посадки кукурузы. Силосная кукуруза оказалась в три раза дороже привычных кормов. И не везде её получалось запасти. Были случаи, когда председатели колхозов стрелялись, понимая, что не могут выполнить спущенные планы поставки мяса и молока.

Поскольку невыполнение планов имело массовый характер по всей стране, то в качестве стимула увеличили примерно на треть закупочные цены по мясу и молочным продуктам. Автоматически поднялась отпускная цена в магазинах, а на рынках так вообще подскочила до небес, и это притом что зарплаты остались на прежнем уровне. Результатом стал бунт в Новочеркасске. Страну залихорадило. На пленумах ЦК уже не звучало так категорично «догнать и перегнать США по производству мяса и молока». Всем без исключения было ясно, что это невозможно в связи с тем, что творилось на селе.

К тому же освоение целины, можно сказать, накрылось медным тазом. Начиная с пятьдесят четвёртого года, распахали и засеяли много земель. О том, как там обустраивали хозяйства, вообще нет слов. Леонид Рабичев ещё на первой встрече прихвастнул, как они с супругой ездили на целину с составе команды, кто должен был подготовить статьи и какую-то пропаганду. Это было самое начало освоения земель. Никто их там не ждал, Казахстан был не готов принять комсомольцев-добровольцев. Не хватало техники, жилья и всего остального. За несколько лет как-то решили первичные вопросы. Нагнали тракторов, комбайнов, сняли небывалый урожай с целинных земель. А дальше снова та самая *опа. Куда складывать, где хранить и на чём вывозить зерно? Его высыпали прямо на обочины дороги, а кто-то «прятал», вываливая в Иртыш. «Величайшая победа» оказалась пшиком. 1962–1963 года вообще стали провальными. Из-за нарушенного экологического равновесия и эрозии почвы в Казахстане начались песчаные бури, погубившие две трети урожая. В газетах писали о мужестве и героизме, но мне было понятно, что зерна нет и не будет. Накормить страну у Хрущёва не получилось.

В школе в этом году опять произошли изменения. Теперь мы будем учиться десять классов. Как это отразится на школьной программе, никто не понял, да и не волновали эти проблемы учеников. Мне же учебный год показался интереснее предыдущих хотя бы по той причине, что к нам на тренировку по самбо стал ходить Илья. Своей привычке называть меня братишкой он не изменил, и все подивились наличию старшего брата, о котором я умолчал.

Илья пусть и отыгрывал роль обаятельного парня, но и свою работу не забывал. На меня из школы поступил анонимный донос по поводу того, что мальчик слишком хорошо знает английский язык.

— Я и испанский уже неплохо освоил, — похвастался я. — А у тебя только один язык.

— Мне больше не нужно, — заверил Илья.

Нашёл он анонимщика или нет, я так и не узнал. И без того понятно, кому нужно, знают о моих языковых способностях.

Картины вернулись в Москву в середине сентября и началась нервотрёпка. Пусть все ответы на возможные вопросы корреспондентов были подготовлены, но всё это требовало личного присутствия и подписей родителей. Журнал «Художник» подготовил большую обзорную статью. Я её почитал и высказал претензии по поводу скучной подачи материала. Меня деликатно послали, намекнув, что не дорос до того, чтобы решать, как правильно писать статьи — моё дело десятое.

К моему большому удивлению, за выставку обещали заплатить, а после она поедет по стране, за что также будут перечислены деньги на сберкнижку, которую мне завели. Пользоваться деньгами самостоятельно я пока не смогу, но родители допуск к средствам будут иметь.

Выставка в Манеже прошла без проблем. Я выступил в классе с рассказом об Англии, подарил пять штук альбомов с репродукциями своих работ директрисе и учителям. И только разобрался с этим делом, как оказалось, что у меня в мастерской стоит ножная швейная машинка, а некая тётя Поля готова делать выкройки и шить игрушки. С Ильёй все вопросы решались легко и быстро. По сути он делал то же самое, что и Алексей, но как-то проще, незаметнее. И вскоре мою космическую экспозицию сменила другая — с мягкими игрушками. Совпала она по времени, когда выставлялись художники-прикладники, и получилось всё очень достойно и красочно. Сам не ожидал такого результата.

И я взял перерыв. Достала меня эта публичная жизнь. Все соседи хором здороваются, в школе каждый пальцем тычет. Спасибо, на улице ещё не узнают. Илья меня на эту тему постоянно подкалывал.

Повезло, что дядя Вова не досаждал. Пришёл один раз за всю осень уже после того, как Кеннеди убили. На его молчаливый вопрос я отрицательно покачал головой. На самом деле не помнил я ничего за этот период, что могло как-то повлиять на историю страны. Про смещение Хрущёва уже намекнул, а как там дальше карты лягут, я не знал.

— Какие планы на Новый год? — пристал Илья в конце года.

— Обычно я у бабушки. Мама свою компанию собирает, я с ними не люблю.

— Ничего, если я к вам присоединюсь? — попросился Илья.

— Конечно! — обрадовался я. — Ты же знаешь, как бабушка к тебе относится.

— Второй внук, — хохотнул Илья, вспоминая, как обычно бабушка вокруг него хлопочет и пытается накормить.

Сейчас-то у Ильи имелся паёк, а первое время он и вправду имел проблемы с покупкой продовольствия. Тут ещё всякие слухи по столице ходили и народ выгребал всё с прилавков. Но потом Хрущёв приобрёл зерно за границей и настроение людей стабилизировалось. Илья, получив в наследство от Алексея «Москвич», стал мотаться за продуктами на рынок. Предполагаю, что это обходилось дорого, но у Ильи за время службы накопилась приличная сумма на сберкнижке и он мог позволить себе подобные траты.

Не думайте, что Илья всё время проводил со мной. Он занимался какими-то своими делами. Иногда отсутствовал по нескольку дней, появлялся грязный, уставший, с давно небритой щетиной. Мне он не отчитывался по понятной причине, а я и не спрашивал. Ясно же, что у человека ответственная работа, пусть и не за границей. Кстати, почти сразу после Нового года отца отправили послом в Занзибар. Республика только-только получила независимость от Великобритании и СССР налаживал отношения. Маман немного прикинула и решила, что её совсем не привлекают Африка, малярия, сомнительные условия проживания, и она осталась в Москве под предлогом того, что нужно за ребёнком присматривать.

К концу учебного года мне стало казаться, что комитетчики ослабили контроль. Дядя Вова появлялся нечасто, проверял, что я рисую, и не более того. В основном это были портреты Ильи и полотна с космической тематикой: всякие звёздные войны, перестрелки кораблей с использованием лазера. Почему именно лазером, у меня уточнили. Пояснил с умным видом, что в безвоздушном пространстве другое оружие не сработает.

— Не знаете, где моя выставка про космос гуляет? — поинтересовался я у дяди Вовы.

— Фурцева говорила, скоро поедут в Японию. Потом возможно в Германию и Венгрию.

— Это хорошо! — обрадовался я. — Не нужно думать, где хранить полотна.

— Где хранить, тебя и после волновать не должно. Уже есть несколько предложений. В санатории реабилитации космонавтов и ещё в паре мест хотят видеть твои работы.

— В подарок? — уточнил я.

— Зачем же? Приобретут всё чин-чинарём по расценкам Союза художников. Скажи маме, чтобы ещё сходила и подписала документы с «Работницей». Илья говорил, что им твоего материала на год хватит. Заплатить обещали по двадцать рублей за чертёж мягкой игрушки и фотографию. Но я так понимаю, что в этом вопросе для тебя деньги не первичны?

К моему удивлению, Илья в марте месяце съехал из мастерской. Сообщил, что будет жить на служебной квартире. Вначале я несильно расстроился. Как раз место для новых работ освободилось. Но уже через пару недель заволновался. Ни адреса, ни телефона Илья не оставил. По телефону дядя Вова ответил нечто мутное, типа человек на службе, а сопли подтирать мне давно не требуется. Это немного обидело.

И в тот же вечер я обнаружил кое-что интересное. Старая мебель на кухне (столы, стулья), которые Алексей притащил, чудесным образом потеряла бирочки и номера. Стол я даже перевернул ножками вверх, чтобы как следует рассмотреть. Номерок, написанный масляной краской, не просто был стёрт, но ещё и качественно зашкурен.

Мне показалось, что это «ж…» неспроста. И когда в школе появились двое мужчин, интересующиеся моей личностью, можно сказать, что я был морально готов к встрече.

— Увахин, с тобой поговорить хотят, — вызвала меня директриса. — Кабинет математики сейчас свободен, можете там расположиться.

Дяди потопали за мной без возражений. Я по пути уже включил дурачка и затараторил:

— Это вы по поводу картин про космос? Я думаю, что отдам в санаторий для космонавтов.

— Мы не по этому поводу, — захлопнул дверь один из «штатских».

— О! Вы насчёт выкроек в журнал «Работница»! — «угадал» я.

Ну да. С такими фигурами и кулаками только с утра до вечера «Работницу» листать.

— Нет, мы с товарищем по другому вопросу, — изобразил лёгкую досаду на лице мужчина, поправляя галстук. Похоже, не привык он подобную «амуницию» носить.

— А как вас зовут? — снова сбил я его с цели посещения.

— Павел Иванович и Роман Валентинович, — соизволил представиться он, но документиков они никаких не показали.

— Саша, мы по поводу твоей поездки в Лондон, — наконец сумел озвучить вопрос Павел Иванович.

Мне захотелось снова устроить клоунаду, припомнить статьи и доклады, но решил, что хватит дёргать тигров за усы, и притих, ожидая продолжения. Молчание несколько затянулось. Наконец эти двое решили, что толку от театральных пауз не будет, и перешли к конкретике.

— Ты общался с гражданином Великобритании и никому не рассказал об этом, — сообщил Павел Иванович.

Ага, понятно, почему Илья исчез, а дядя Вова не ответил по телефону.

— Нужно было кому-то рассказать? Я маме говорил, — вот такой я простой бесхитростный пацан.

— Кто тебе дал описание того человека, с которым нужно было пойти на прогулку?

— Сергей Дмитриевич, — не моргнув глазом, соврал я.

— Это неправда, — не повёлся на моё высказывание мужчина.

Я сделал вид, что задумался, и покрутил головой.

— Нет, точно он. Он ещё сказал, что в первой половине дня придёт англичанин в шляпе и поведёт нас гулять.

— Саша, зачем ты обманываешь? Мы знаем, что это не так, — вкрадчивым голосом заметил комитетчик.

— Я правду говорю! — возмутился я. — Спросите у кого угодно! Там дядя Боря рядом ещё стоял. Ну и, вообще, все наши, они видели!

Похоже, мужчин я озадачил. Начнут пугать или поверят?

— Что-то ещё необычное в поведении Сергея Дмитриевича было?

Ну, товарищи, вы бы ещё лет через пять спросили! Какой нормальный человек по прошествии стольких месяцев вспомнит подробности?

— Точно! — обрадовался я такой подсказке и решил «топить» переводчика по полной. Его ж арестовали не просто так.

Рассказал о том, как ему передали какой-то пакет за день до того, как мы пошли с «англичанином» гулять. Про краски не сказал ни слова. Комитетчики вопросов не задали, и я понял, что они не в курсе. Зато их заинтересовала личность человека, передавшего пакет.

— Видел со спины. Брюки тёмные, рубашка клетчатая. Обычная одежда, — дал я смутное описание.

— Почему ты об этом никому не рассказал? — снова насели на меня.

— Не увидел я тогда в этом ничего подозрительного. Екатерина Алексеевна многим дарила открытки с видами Москвы, и люди клали их в карманы. Я подумал, что это сувенир.

Проглотили. И снова про англичанина пошли вопросы. Этого же я должен был запомнить. Хорошо, не сообразили попросить его нарисовать. Скорее всего не знали, что я умею это делать — изображать людей, с кем встречался. Но одежду «англичанина» вплоть до цвета шнурков описал.

Далее пошли вопросы о маршрутах. Где были и что делали. Вот тут я сообразил, что они не в курсе того, что по городу я гулял без Сергея Дмитриевича, а он в это время мог решать какие угодно дела. И что делать? Лавировал и жонглировал словами я аккуратно. Про автобусы рассказал, примерно описал места, Павел Иванович стал записывать. Я даже упомянул, что мы смотрели фильм «Клеопатра». Вот только из моих фраз нельзя было понять, сколько нас по городу ходило.

Два часа шёл этот завуалированный допрос. Техничка три раза заглядывала, возмущалась, что ей нужно кабинет закрыть и ключ сдать, а эти всё вопросы задавали.

После беседы мне показалось, будто я узнал больше, чем они. Про покупку одежды дяди оказались не в курсе, искреннее верили, что англичанин был настоящий. Единственная нестыковка получилась в том, как его опознал, но я упорно держался своей версии. Они, конечно, пробовали переиначить вопросы. Мол, а во что было одет Сергей Дмитриевич, когда ты ему сказал о встрече, и тому подобное. С уверенностью могу сказать, что в показаниях я не путался. Не смотрели эти дяди столько криминальных сериалов и фильмов, которые в моё время показывали. Ушли ни с чем. Насколько поверили, я не понял. С другой стороны, не потащат же они меня в застенки Лубянки? Чай не тридцать седьмой год. Это я так себя успокаивал.

Дяде Вове я не звонил, решив, что если будет нужно, он сам появится. Он пришёл в мастерскую в конце мая.

— Санёк, чего сидишь взаперти?! Погода чудесная. Пойдём мороженым угостимся.

— Пойдёмте, — согласился, одновременно огорчившись тем фактом, что в моей мастерской теперь спокойно не поговорить. Иначе б чего меня на улицу потащили?

Уже идя вдоль проспекта, я пожаловался полковнику:

— Ваши приходили, меня вопросами замучили. — И кратко изложил суть нашей беседы.

— Это ГРУшники, — недовольно ответил дядя Вова. — Понятно?

— Вполне, — кивнул я. Соперничество двух структур. — А меня нельзя было предупредить?

— Так кто ж знал, что ты себя так по-умному поведёшь? Прости, Санёк. Но ты не подвёл, не ожидал.

— Мне через год четырнадцать лет исполнится и вопросы могут измениться, — напомнил я.

— Не будет больше вопросов, — пообещал полковник. — Они столько времени не дёргались, а теперь зашевелились. Не бери в голову. Забудь.

Напоследок дядя Вова подарил мне шариковую ручку. Это, я так понял, привет от Ильи, именно он был в курсе того, что я искал шариковую ручку в Лондоне. Невольно я улыбнулся. Конспираторы! Очень хотелось узнать, чего ГРУ с КГБ не поделило. Увы, а может, и к счастью, пока все эти шпионские игры проходят мимо меня.

Илья появился ближе к лету и похвастался тем, что приобрёл личный автомобиль «Волга». Мы на нём в выходной смотались проверить дачу и немного почистили двор. Маман в это лето не собиралась ездить на природу. Бабушка возьмёт отпуск в июле. А мы с Ильёй решили переселиться туда на всё лето. Особых планов у меня не имелось, а какие были у Илья, я не в курсе.

Переезд на дачу — это всегда хлопотное дело. Хорошо, что у меня сейчас два этюдника. Один можно там оставлять. Зато продуктов приходилось загружать много. Каждый день в Москву мотаться не станешь, а в местном магазине разве что спички можно было купить без особых проблем. Денег мне маман выделила достаточно. Ну и у братишки были накопления.

Братишка дачную жизнь всегда любил. Такой порядок навёл, что залюбуешься. Вначале он сильно удивился наличию «песочницы» перед верандой. Рассказал ему предысторию появления песка, Илья это дело облагородил: смешал с мелкой речной галькой, утрамбовал, оградив подобием бордюра.

Жаровы на даче появились и даже оставили в калитке записку, когда приедут. Я им в ответ тоже отнёс послание с предполагаемыми планами на лето. Неудивительно, что в ближайшую субботу мы пересеклись с ними в Валентиновке.

— Представляешь, Сашка, иду по нашей улице, вспоминаю, куда засунул пилу, и вдруг мне навстречу знакомое лицо, — рассказывал Михаил Иванович. — Примерно как мы с тобой столкнулись. Гляжу, а это Никулин. Я ему: «Юра, ты откуда здесь?»

Как оказалось, дача Никулина вообще находится по соседству с Жаровым. За столько времени ни разу здесь не встретились. То у одного гастроли, то у другого. Не то чтобы они раньше дружили, но известные актёры знали друг друга.

— Познакомите? — изобразил я просящую мордашку.

— Как приедет, позову всех в гости, — пообещал Михаил Иванович.

Илью Жаровы приняли сразу и без вопросов. С маман они ни разу не пересекались и, как большинство моих знакомых, поверили, что это «братишка». К моему глубокому изумлению, Илья представился журналистом-искусствоведом. Я еле челюсть подобрал от неожиданности. Хотя… возможно и вправду журналист. Он притащил печатную машинку в мастерскую и что-то там постукивал. Отчего-то я решил, что Илья отчёты обо мне любимом строчит, но вполне вероятно, что и статьи.

У Жаровых это заявление не вызвало сомнений по той причине, что Илья легко оперировал специфическими терминами и нахваливал меня.

Моя космическая коллекция уже добралась до Японии. Майя, кстати, была в курсе и даже ходила с дочерьми на выставку. Больше всего Ане и Лизе понравилась вторая выставка мягких игрушек. Девочки метнулись в дом и принесли зайцев собственного изготовления.

Илья похвалил их поделки и разом стал душой компании. Невольно я восхищался, наблюдая со стороны, как нужно «работать с материалом». Всё же их там, в школе, натаскивали очень грамотные психологи. И пары часов не прошло, как познакомились, и вот уже под сливовую наливочку Майя рассказывает о своей жизни. Никакая она не Майя Гельштейн, а на самом деле Быховская, племянница жены Элизара Марковича.

— Я ведь до двадцати двух лет думала, что мы с Викторией сестры-двойняшки. А оказалось, что это Вика родная, а я дочь брата Гинды Хаимовны Быховской.

История Майи меня потрясла. Её родных родителей зверски убили во время коллективизации. И по какой-то причине пожалели малышку. Семья Гельштейнов забрала девочку к себе и воспитывала как родную дочь. Виктория пошла по стопам родителей и поступила в медицинский институт, а Майя — в художественное училище. Летом сорок девятого года в одном из подмосковных санаториев она познакомилась с Михаилом Жаровым, и вскоре они поженились.

А в феврале 1953 года Гольштейна и жену арестовали, включив их в список по «делу врачей». Виктория, напуганная арестом родителей, не знала куда и к кому обратиться. Михаил Иванович принял её, не сомневаясь и не раздумывая о последствиях. Майя тогда была беременная.

— Отвёз я, значит, третьего апреля Майю в роддом, — продолжил рассказ сам Жаров, — пытался, конечно, пробиться. Меня узнали и врачи, и санитарки, но всё равно не пустили внутрь, ночь же. Пришлось домой возвращаться. Названивал каждые пятнадцать минут. Наконец узнал, все, родила! Мы с Викой на радостях бутылку шампанского открыли. А я же не спал всю ночь. И только уснул, как снова звонок телефона. Думал, хулиганы. Нам в те дни часто звонили с различными угрозами. Оказалось, Гельштейнов выпустили! Рассыпалось «дело врачей».

— Дача Виктории здесь неподалёку, — добавила Майя.

Про то, что обещал нас познакомить с Никулиным, Жаров не забыл. И предупредил заранее, когда ожидает гостей. Я сразу погнал Илью в Москву забрать бабушку и деда, но сначала за мясом на рынок. Это чтобы шашлык успеть замариновать. Заодно прикупили кое-что из овощей и в кооперативном магазине майонеза. Пока Илья рулил, я трепался на тему того, что с этим майонезом можно приготовить.

— Закругляйся, братишка, а то захлебнусь слюной, — прервал меня Илья. — Лучше расскажи, чего так клоунов любишь?

— Кого? — не сразу въехал я, о чём это он, а после сообразил.

Илья несколько лет отсутствовал в стране. Он давно не видел отечественных фильмов. За прошедшие несколько месяцев мы с ним немного наверстали, но старались ходить на премьеры. Он пропустил комедии «Самогонщики», «Пёс Барбос и необычный кросс» и замечательный фильм «Когда деревья были большими». Никулин ещё не набрал той популярности как актёр, которая его ждёт в будущем.

— Так и палятся шпионы в СССР, — намекнул я Илье.

Он не понял, а я пояснил про пропущенные годы и незнание таких известных фильмов.

— Учту, — на полном серьёзе ответил Илья.

Бабушка не хотела ехать на дачу в субботний вечер, но я был настойчив и уговорил. Когда она ещё с известным артистом увидится?

Встреча с семейством Никулиных прошла без особой помпы. Обычные люди, без звёздности и показной значимости. Юрий Владимирович выглядел лет на сорок или чуть старше, а сыну Максиму было восемь лет. Сколько Татьяне Николаевне, супруге, я не стал спрашивать. Посиделки и шашлыки прошли отлично. Жаров вытащил из своих запасов соленья, мы выставили мясное и шашлыки, Никулины принесли голубцы и овощей на салаты. Одного стола не хватило, пришлось с дачи Никулиных нести вместе с табуретками. Такой стол шикарный накрыли!

Не знаю, когда Юрий Владимирович начнёт собирать анекдоты, но я решил добавить уже в его копилку: «Директор цирка звонит в милицию: «У нас сбежал слон».

— Особые приметы? — спрашивает дежурный».

«Пикассо приехал в Лондон. На вокзале у него украли часы. Инспектор полиции спросил:

— Вы кого-нибудь подозреваете в краже?

— Да, я помню одного человека, который помогал мне выйти из вагона.

— Вы художник, нарисуйте его портрет.

К вечеру по рисунку Пикассо оперативная лондонская полиция задержала по подозрению в краже трех стариков, двух старух, два троллейбуса и четыре стиральные машины».

Громче всех хохотала моя бабушка.

Мою подачу подхватили и анекдоты посыпались один за другим. Я невольно заволновался. Ну как начнут политические рассказывать, а у нас Илья из тех самых органов, что следят за этим. Но ничего такого никто не рассказывал — дети же за столом. Время пролетело быстро и все остались довольны. Бабушка меня потом благодарила, что я её вытащил на дачу.

Отец вернулся из Занзибара в конце июня. Там начались какие-то перестановки и объединение стран, посол пока не требовался. Отец приехал загорелый дочерна и похудевший. Он успел переболеть чем-то местным, к тому же пища ему не подошла. По этой причине ему выдали путёвку в санаторий на море, чтобы смог отдохнуть и поправить здоровье. Мне в подарок привёз местный головной убор и, к моему большому удивлению, пластинку «Битлз». Как оказалось, это из поставок в магазин посльства. Том же и для маман подобрал отрез синтетической ткани бешеной расцветки.

Лето прошло в приятном безделье и расслабленности. А потом опять началась школа. В начале октября отца снова отправили за границу. На этот раз послом в Израиль. Маман осталась дома (а то там стреляют).

Дядя Вова пришёл встретил меня после школы тринадцатого октября. Он уже что-то знал по своим каналам. Наверняка был в курсе готовящегося переворота. И по какой-то причине решил ещё узнать информации.

— Сашка, а что там насчёт Хрущёва? — ненавязчиво поинтересовался он. — Помнишь, ты рисовал?

— Уйдёт в отставку по состоянию здоровья, — осторожно ответил я. — И тот человек, который встанет вместо него, задвинет тех, кто сейчас помогает.

— Фамилии, имена? — Я отрицательно покачал головой. И так сболтнул больше чем нужно. — Рисунки? — наседал полковник.

Ничем я его больше не порадовал. На следующий день в среду с утра пораньше я первым делом кинулся к почтовому ящику и выудил «Известия». На первой странице: «Великий подвиг советских людей» — это о космонавтах. Поздравления и прочее по этому поводу. Далее статья о приезде в Москву президента республики Куба Освальдо Дортикоса Торрадо. О Хрущёве ни слова. Весь день в школе я сидел как на иголках. Пришедший вечером в мастерскую дядя Вова спокойствия не добавил. Невольно его волнение передалось и мне. Мог же я ошибиться с годом или вообще мои действия как-то повлияли на историю, что она пошла другим путём.

Четверг пятнадцатого.

Тишина в новостях по радио и в газетах. Меня это скоро до инфаркта доведёт. Впервые за всё время я не знал, что ответить на уроке истории, чем сильно удивил преподавательницу.

— Саша, ты не заболел? — поинтересовалась она.

— Есть немного, голова болит, — почти не соврал я.

Голова от мыслей буквально пухла. Отпросившись со школы, ушёл в мастерскую и долго рисовал в стиле стимпанк. Илье потом понравилось. Он правда занимался тем, что следил за телефонистами, устанавливающими телефон в прихожей, но и на меня отвлёкся.

— Сашка, ты не заболел? — ещё один внимательный!

«Известия» от шестнадцатого октября: «15 октября с.г. под председательством Председателя… Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил просьбу тов. Хрущёва Никиты Сергеевича об освобождении от занимаемой должности…» И портреты Брежнева и Косыгина на первом плане.

Тут же маленькая заметка о том, что товарищ Освальдо Дортикос Торрадо встретился в Кремле с Брежневым, Косыгиным, Микояном, Подгорным, Андроповым и Громыко. «Во время встречи в дружественной и сердечной обстановке состоялся обмен мнениями по широкому кругу вопросов, представляющих взаимный интерес». Ну ещё бы! Куба уже приняла смену власти.

Вот и сменилось руководство в стране.

Глава 22

Менее чем через месяц после смещения Хрущёва с занимаемых постов был отменён указ «О денежном налоге с граждан, имеющих скот в городах». Насколько я помнил, это несильно помогло. Народ к этому времени как-то приспособился. Заводить скотину, добывать корма и вообще усложнять себе жизнь горожанам уже не хотелось. Дефицит мяса в стране сохранится на долгие десятилетия.

Ни Хрущёв, ни Брежнев экономического образования не имели. От нынешнего руководства страны требовалась лишь преданность партии. В том, что Хрущёв пытался принудить жителей городов и деревень передать скот, находящийся в личной собственности, государству, нет никакой экономики. Бездумное следование теории марксизма, и ничего более.

У меня тоже экономического образования не было. Вернее, я отучился в 90-х на полугодовые курсах. Даже диплом по специальности «Менеджер малого и среднего бизнеса» выдали — ни к чему не обязывающая фитюлька. Какие-то представления о бухгалтерии я получил, но, выведя первый раз баланс (тогда не было компьютерных программ), решил, что второй раз в жизни этот подвиг не повторю и нечего лезть в эту область.

В новой жизни я планировал компенсировать недостаток своего образования. Ещё никто не в курсе, что я после школы собираюсь пойти учиться в МГУ на экономический факультет. Вот дядя Вова обрадуется! Ничего, поясню почему так, а не иначе. В плане творчества я достиг всего, чего многие желали. Я член Союза художников. Мне не требуется ежедневно ходить на работу. Могу целыми днями на диване лежать и плевать в потолок. Всемирная слава меня не привлекает — уже есть. Безусловно, придётся изредка что-то выставлять, иначе лишусь мастерской, но от живописи я уже не буду зависим.

Пока же продолжал заниматься творчеством. Мысль о том, что я как попаданец прогрессорством не занимаюсь, давно не давала покоя. Прикинул, как и в чём конкретно смогу потихоньку двигать прогресс. Пусть люди приходят на мои выставки, смотрят, воруют идеи. Я не против, если это пойдёт на пользу. Выбрал то, в чём я хорошо разбирался и был специалистом. А именно в дизайне интерьеров, как сейчас говорят, «предприятий общественного питания».

Начнём с того, что конкретно специальности художника-конструктора в СССР до недавнего времени вообще не существовало. Были архитекторы, разработчики мебели, к ним до кучи проектные институты, технические мастерские, заводские промышленные бюро и тому подобное. Совсем недавно в высшем художественно-промышленном училище в Москве появилось примерно то, что нужно, — художники-конструкторы, но в масштабах страны это капля в море. К слову, основа-то для интерьерного дизайна была. Педагогические институты, выпускающие преподавателей черчения и рисования, идеально подходили для этого. Дизайнер должен не только хорошо знать черчение, но и иметь навыки рисования и в идеале хороший вкус.

С дизайном и хорошим вкусом в СССР была беда. Оформление кафе и ресторанов не выдерживало критики. Не будем брать те, что в Москве и Ленинграде. В целом по стране это откровенная убогость. Опять же я не стану затрагивать финансирование, выделяемое в эту сферу в шестидесятых. Далее ничего не изменится в лучшую сторону в области интерьеров общественных мест питания, а ведь деньги на это отчисляли.

Скорость разработки проектов ещё одна головная боль. Всё делалось медленно, с кучей комиссий и согласований на начальном этапе и после на стадии выполнения чертежей и строительства.

В общем, я занялся проектированием кафе для детей и молодёжи, чем в очередной раз сильно озадачил дядю Вову. Казалось бы, его уже трудно чем-то удивить, а я покрутил перед лицом куратора учебник по строительному черчению и заявил, что нет ничего сложного, и вообще у меня творческие рисунки, а не архитектурная разработка.

План кафе я придумывал, не ориентируясь на что-то типовое. Дальше была привычная работа: общая планировка, развёртки по стенам, план полов, потолка и несколько перспективных видов. На компьютере я бы это гораздо быстрее сделал. Зато сейчас никто не выскажет претензий из-за отсутствия реалистичности. Раскрашивал по-простому акварельной отмывкой, кое-где чуть используя гуашь и дополняя штриховкой пером с тушью. Не стесняясь, брал яркие, сочные цвета. Знаю-знаю, что с яркостью красок в СССР было трудно. Так и у меня это не реальный дизайн кафе, а, так сказать, мечты о несбывшемся.

Полковник пришёл, когда у меня уже было четыре проекта готово. Я ему накляузничал на столярную мастерскую Союза художников. Еле выбил для себя четыре планшета. Типа я живописец и мне положены только подрамники. Ещё и заказываемый формат им не понравился. И ведь это только начало. По-хорошему нужно столько же планшетов на уже подготовленные планы кафе. Это чтобы показать все детали, включая оригинальную мебель и даже дверки в туалетных комнатах.

Дядя Вове понравилось больше всего кафе, где в основе концепции были арбузные дольки. Его умилили полосатые зелёные кресла, столики в виде разрезанного арбуза (красные с чёрными семечками) и яркая окраска стен, декорированных теми же фанерными арбузными дольками.

Среди этого буйства фантазии был один проект, который и в настоящих условиях можно было осуществить. Мебель вся деревянная, а яркость кафе придавали цветные зонтики: целые и как бы врезанные в стену половинки. Такой же «зонтичной» формы были абажуры для светильников и бра. Владимир Петрович согласился, что по материалам подобный интерьер обойдётся недорого, а необычность и настроение помещению задают зонтики и мягкие игрушки, расставленные в пристенной витрине.

Рисовать дизайн детских кафе одно удовольствие. Здесь главное соблюдать некоторые правила — мебель со сглаженными углами и все остальное должно отвечать правилам безопасности. Привычного мне гипсокартона ещё нет, зато много фанеры и она вполне годится для устройства потолка.

— Сашка, да куда такое применить? — озадачился дядя Вова, разглядывая проект с цветным многоуровневым потолком. — Это же всё дорого.

— Я художник. Моё дело предложить и показать, что это вообще возможно.

— Красиво, — вернулся полковник к тем «арбузам». — Что-то ещё будет?

— Несколько молодёжных кафе, возможно ресторанов, — обозначил я перспективы.

— Собираешь новую выставку устроить?

— Хотелось бы. Не подскажете, где можно с этими работами выставиться?

— Подумаем.

Временных рамок мне никто не ставил, но позже нужно будет определиться и подать заявку для резервирования места на выставке. И здесь придётся общаться с Серовым. Впрочем, дядя Вова обещал, что выставочный зал в Доме учителя организует в любое время без согласования с академиком. Вопрос с портретами кого-то из комитетчиков полковник больше не поднимал, а я не спрашивал. С деньгами у меня проблем нет. Вернее, есть одна — я не могу ими самостоятельно распоряжаться и снимать с книжки.

— Рисуй дальше, рисуй, — приободрил дядя Вова напоследок.

В школе всё было без изменений. У нас в классе кое-кого уже приняли в комсомол. Я по возрасту не проходил, но Устав ВЛКСМ потихоньку начал заучивать, чтобы потом время не тратить.

Снова исчез Илья. В этот раз он предупредил меня, что будет отсутствовать всю весну и лето. Но я и без него прекрасно обходился. Летом в Москве можно найти достаточно развлечений, особенно когда тебя не контролируют родители и имеются деньги. Мишка немного смущался, когда я его угощал мороженым или платил за двоих билеты в кино. Пояснил ему, что я уже работаю и трачу свои средства (ну как бы). На «Кавказкую пленицу» аж три раза сходили.

В дождливые дни мы с ним разбирали примеры по алгебре. Я уже конкретно тупил и не успевал за другом. Он закончил программу школьного курса и донимал меня всякими «интересными» задачами. За это я его английским мучил, и все были при деле, а тётя Роза просто счастлива. Иногда она ненавязчиво спрашивала, как там папа в Израиле, что слышно и что говорят. Отвечал уклончиво, отец, естественно, на эту тему ничего не писал. Сам я помнил, что в начале семидесятых начнут выпускать евреев в Израиль.

Жаль, Светка появилась дома только в конце августа. Почирикала, как она хорошо провела время в пионерском лагере, после у родни в Ленинграде и затем снова на море, но уже с родителями. Мы с Мишкой невольно позавидовали, но вида не подали.

На первое сентября провожать меня в восьмой класс неожиданно пришёл Илья. И сразу по-деловому стал расспрашивать, когда будут готовы материалы для выставки с проектами кафе. Помещение готово, а экспонатов нет. В ответ я хмыкнул и пообещал за неделю довести всё до ума, если он распечатает названия и пояснения.

— Иди учись, — хлопнул он меня по спине. — Встретимся в мастерской.

Первый пробный показ проектов кафе решено было организовать в той самой бывшей Строгановке МВХПУ. Верное решение. Кому как не этим студентам демонстрировать полёт моей дизайнерской мысли? Илья так вообще прибалдел.

— Сашка, я бы сам вот таком кафе посидел.

— Девушку бы закадрил… — промурчал я.

— Это у тебя возраст о девушках только и думать, — прервал он меня.

— А ты уже всё, старенький?! — притворно ужаснулся я. — Не функционирует? — Посмотрел на ширинку его брюк.

— Щас ка-а-ак стукну! — возмутился Илья. — Функционирует! Я имею в виду, что меня дамы постарше интересуют, чем твои вертихвостки. Видел я, как со школы три штуки за тобой увязались.

— Не за мной, а за Светкой. Они к ней в гости шли, а мы рядом живём.

— И глазки они не тебе строили?

— Мне дамы постарше нравятся, — суровым голосом передразнил я Илью.

Расхохотались оба и снова вернулись к планшетам. Их нужно упаковать для перевозки так, чтобы во время транспортировки не испачкали и не порвали. Всё воскресенье потратили на то, чтобы доставить и развесить в зале, который выделили для моих проектов.

Илья с утра должен был сходить посмотреть на реакцию студентов, а у меня школа. В принципе, я знал, как могли отреагировать на те проекты обычные советские студенты. Достижения европейских или американских дизайнеров для них недоступны. Имеющиеся наработки морально устарели. Надеюсь, что проекты вдохновят ребят и что-то в этой отрасли начнёт меняться.

Молодёжные кафе я ещё и по стилистике чётко разложил. Одно с ярко выраженной японской тематикой, с характерным оформлением потолка, стен и сочетанием бежевого и цвета венге. В другом кафе у меня был хайтек — конструктив на потолке, неон, хром. То, что понравилось Илье, имело много диванчиков с высокими спинками и расположение по типу купе, когда одна зона отгорожена от другой.

Среди этих «приличных» имелся один немного хулиганистый дизайн. В нём за основу были взяты ящики из-под пива и овощей. Точнее, стилизация под ящики, из которых были собраны подстолья, витрина за стойкой, настенные полочки с подсветкой и так далее. В общем, предоставил много разнообразия студентам в плане идей. Дальше пусть сами думают и творят.

Илье я велел мои телефоны не давать. Ходить на встречи в училище и выслушивать хвалебные речи времени не было. В восьмом классе пришлось уже учиться без халтуры. Много времени отнимали всякие сочинения, доклады, классные собрания и стенгазеты. Мне требовалось держать планку отличника. А у меня же плюс ко всему самбо. Городские и областные соревнования. Нам пошили подобие той формы, что я помнил, — трусы-шорты и к ним самбовки. Я надеялся вскоре получить второй юношеский разряд и много тренировался.

К тому же скоро подоспеет время принятия в комсомол. Мы с Мишкой и Светой вместе учили устав. Кстати, Скворцова поскольку была немного старше нас по возрасту, уже в комсорги выбилась. Ничего, я с ней за это место поборюсь на следующий год. Мне в характеристике не помешает такой пункт комсомольской карьеры.

Куда Илья потом перевёз мои планшеты, я так и не понял. Не то на завод, не то в какое-то конструкторское бюро. По пути один планшет с молодёжным кафе, где в отделке присутствовало оформление стены гипсовыми отливками в виде геометрических фигур, чудесным образом исчез — украл кто-то. В общем, я сказал, чтобы это была последняя такая выставка, в следующие разы только в солидных залах размещать.

В этот год я рисовал мало. Романовой пару портретов подарил, себя запечатлел, маман, конечно, и собственно, всё.

Закончился восьмой класс. Мы успешно сдали экзамены. Не только я, но и Светка с Михаилом уверенно шли на золотую медаль. Скворцова по этому поводу бесилась знатно. Ей не давался английский язык, да и по математике она имела тройку. Тётя Роза, в отличие от моей маман, гордилась нами неимоверно. Всё причитала, как жалко, «шо Изя не дожил до того радостного дня, когда сын стал круглым отличником».

Лето я собирался провести дома. Набрал учебников и начал серьёзно готовиться, чтобы не просто учиться на отлично, но и много времени на подготовку не тратить. Учебник истории проштудировал весь, перечитал всю программную литературу. С Мишкой математикой занимались, но там вообще всё серьёзно и не по школьным учебникам.

Как-то незаметно пролетел девятый год обучения в школе. В классе количество учеников сократилось. Примерно на четверть, ребята ушли кто в училище, кто в техникум. Учиться стало интереснее, к тому же наши девочки округлились в нужных местах и просто радовали глаз.

С 1966 года министерство образования ввело летнюю трудовую практику для старшеклассников. И мы были одними из первых, кого это нововведение коснулось. Колхозы такой «радости» не ждали и не были готовы встречать с распростёртыми объятиями. Поселили нас по два-три человека у местных жителей. Но кормили централизованно в колхозной столовой. После вывозили на поля, обычно на прополку.

Представьте, что это всё выпало для мажористых девочек и мальчиков, москвичей, большинство из которых огорода вблизи никогда не видело. А тут грязь, дожди. Если солнечно, то по утрам роса. Часть класса засопливила, другая натёрла мозоли. Для полного счастья колхозные подростки по вечерам приходили «пощупать» девок. Угу. В классе же поголовно все мальчишки на самбо ходили. Наваляли местным так, что пришёл председатель разбираться с нашей классной. Я ему выкатил полный перечень претензий и уговорил, чтобы каждый вечер в столовой крутили кино. Ирина Павловна ничего и сказать не успела, но согласилась со мной по всем пунктам.

После мы уже сами немного разнообразили досуг. Да! У меня фотоаппарат чуть не упёрли. Случайно вернулся за панамой и застал шпану. Они уже вытащили фотоаппарат, но я сумел догнать, отобрать, накостылять и после участковому заявление написать. Наших всех заставил проверить деньги и личные вещи. Так-то ничего ценного мы с собой не брали, но кто его знает, что могло привлечь внимание местных?

Фотографий с этой поездки получилось много. Первосентябрьскую стенгазету я вывесил в школьном фойе. Смеху и шуток было столько! Спустя пару месяцев много позабылось, остались только воспоминания о курьёзах.

Светка определилась, куда хочет поступать после школы — в театральный пойдёт. В принципе, с её в внешностью и умом нормальное решение. Мы с Мишкой весь год натаскивали её по всем предметам. Я выдвинул предложение получить втроём золотые медали (в это время не было ещё ограничений по количеству медалей на школу), и они согласились. Заодно подготовили подругу к поступлению в институт. Я ей привёл пример того, что на первом собеседовании могут попросить прочитать басню.

— И что, будешь как все про ворону и лису рассказывать? Нет уж, пошли в библиотеку.

Подобрали ей из Толстого «Двух товарищей». Потом посмотрели Светкино выступление и согласились, что всё отлично.

Из Израиля внезапно вернулся отец. Впервые я наблюдал, как он пьёт на кухне водку в одиночестве, закусывая куском черного хлеба. Нелегко это от лица страны объявлять о разрыве международных отношений. Это вам не две соседки по лестничной клетке поссорились, а высокая политика. Отец как-то разом сдал, постарел, но жалоб на здоровье или на что-то ещё от него я ни разу не слышал. Меня хвалил, говорил, что гордится.

И наконец, последний выпускной бал.

Платья у всех девчонок белые. Светка самая настоящая королева бала. Мне было немного жаль её косы. Обстригла она их, и теперь подражала не то Одри Хепбёрн, не то Джине Лоллобриджиде. Надо сказать, что-то во внешности у неё было эдакое, артистичное. Про узкую талию и неожиданно откуда-то появившийся шикарный бюст я вообще молчу. Мы с Мишкой на пару попускали слюни на этот бюст и потанцевали со Светкой по очереди.

— Мальчики, мы, конечно, друзья и друзьями останемся, — заявила она, намекая, что, кроме этих отношений, нам ловить нечего.

— Закончилось детство, — приобнял я Мишку за плечи. — Увидимся в МГУ.

— Ты разве не по художественной части пойдёшь? — удивился он.

— Начну с экономического, а там посмотрим.

Мой выбор учебного заведения удивил всех без исключения. Самому не слишком весело, а нужно. Возможно, когда-нибудь в двухтысячных я подвину господина Путина и мне понадобятся знания экономики.


КОНЕЦ 1-й части

Примечания

1

Sometimes – иногда

(обратно)

2

Прим. автора, чтобы не было споров.

Реальная история с отличниками.

(обратно)

3

См. доп. материалы к работе.

(обратно)

4

Кстати, именно Эрнст Неизвестный сделал памятник на могилу Хрущёву.

(обратно)

5

David Hockney самый дорогой художник из ныне живущих. В 2018 его картина «Бассейн с двумя фигурами» была продана за 90 миллионов долларов.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • *** Примечания ***



  • MyBook - читай и слушай по одной подписке