КулЛиб электронная библиотека 

Затерянный исток [Светлана Нина] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Светлана Нина Затерянный исток

1

Лахама арогантно возвышалась над собравшимся скопом хаотично прибранных женских голов своей мудреной властностью, такой же органичной, как перемещения звезд на вечернем небосклоне, в благоговении к которым звездочеты высекали целые трактаты.

Босые ноги роднили Лахаму со всеми женщинами в святилище, выстроившими в ряд ступни первородной формы. Главная Уммы величественно скинула с выточенных плеч расшитую геометрическими узорами накидку из загадочного восточного края. Там мечтала побывать Амина, внимая рассказам бывалых путников, облаченных будто в крупицы пыли иных земель, столь же недосягаемых, как зыбкость неоформленных видений былого.

У песочного цвета стены, понурив голову, но не утаивая ненасытного взгляда, виднелся юноша с оголенным торсом, сцепив за спиной разрисованные басмой руки. Избранным для ритуального акта любви не полагалось так явно выказывать свою заинтересованность в женщине, соединяющей богов с землянами. Время от времени добровольный пленник поднимал подведенные свинцом глаза и с благоговением изучал Лахаму, обнаженную и выстукивающую причудливый танец осознаваемого животного начала тех времен, когда их прародители только начинали раскрывать догадки навстречу желтой луне.

С древности верховная жрица Уммы должна была проводить этот обряд со старшим сыном правящей четы. Но Лахама виртуозно сместила оттенки во имя своих интересов, самостоятельно выбрав молодца из небогатого рода, а он, подобно наложницам сановников, посчитал это благословением. Существование рабов и рабынь, жаждущих вонзить кинжал в шею высокопоставленных горожан, не отражалось в росписях ваз с изображениями дворцовых празднеств. И время уносило их печальные истории.

Амина не первый месяц, оказавшись в положении любимой ученицы Лахамы, изживала в себе инстинкты, чтобы не попасть в зависимость от этих мальчиков с натертой маслом кожей. Самой Лахаме обуздывание себя было уже не нужно – она сама изменяла ритуалы, маскируя их под идущие из веков, и без сожаления избавлялась от наскучивших спутников в потусторонний мир. В этом она воплощала всеобщую необъяснимую тягу своих соплеменников к показательным, приукрашенным действиям, для которых человечество не выдумало еще отдельной ниши. Население Уммы довольствовалось объединением своей потребности в игре и фантазии, пускай и гротескной, с доступной и почитаемой религией. И Лахама не разочаровывала их.

Шел второй день весны – великое празднество возрождения, подкрепленное верой в мировой порядок, основанный на совершенстве календарного года. Вчера Син, царь города Уммы, в красной тунике и золотых браслетах показался подданным под одобрительные возгласы привлеченных представлением горожан и сельчан, лишь недавно оставивших свои овальнообразные убежища на разрозненных островках. Продемонстрировав единство с Лахамой и ее свитой, исконно олицетворяющими духовную сферу города, он одарил главную реку города своим семенем.

Экстаз происходящего под ритмичный бой барабанов постепенно наполнял пространство дурманом притупленности сознания, и даже высокие потолки храма не спасали от душной окольцованности чужими телами. Крепко сцепленная игра тела и духа погрязала в знойной неге, спрятанной от священного светила за толстыми стенами из выточенных известняковых плит. В тишине, оставленной умолкшим ритмом, Лахама и юноша слились на глазах учениц, демонстративно обучая каждую, как пленительно могущество распоряжаться собственной жизнью.

Амину, затуманено смотрящую на алтарь, тронуло всеобщее забытье и безумие. Другие ученицы двигались в такт паре, задающей темп, и жадно глотали испарения от благовоний, поджигаемых на золотых подносах. Для нужд храма в дар принималось растение радости, а также рабы и военнопленные из поверженных поселений, выращивающие его. Выпивших отвар из растения радости обуревало возвращение к животной сути, поруганной отстраивающейся цивилизацией вместе с ее растущими ограничениями. Мелькнула догадка, почему люди боятся изменения сознания и пытаются его обуздать… Зазеркалье сулит опасность того, что человек больше не захочет творить материальное, врезаться в безликие повседневные функции.

Но именно на пике транса у Амины возникла разбухающая алчность исследовать сперва реальный мир, а потом уже лезть в мешанину мифов, культов и мировоззрений. Не в пример пришедших в исступление подруг Амине истово захотелось удержать сознание любой ценой, иначе все пропало. Со спутанным восприятием мало что поймешь в происходящем… А понять было насущно. Не только в жизни боль и близкая смерть разложения, но и великая сила неизведанного, а на небе со всеми богами, должно быть, свои шероховатости. И Амина цеплялась за реальность в этой свистопляске незапамятного, как разрушенные каменные кладки в преддверии Уммы, хотела жизнь испить до конца, а о загробном думать после. Ее отвращало, как люди зависимы от вуали общественного, искусственно выросшего под гнетом культурных пластов, создаваемых людскими объединениями. И, даже ропща против законов, ее земляки не спешат вырваться, потому что свежи воспоминания об угрозе вымирания разрозненными племенами в темноте таящей опасность пустоты.

После того, как юноша удалился, Лахама эффектно возвела руки ввысь, попутно пригладив растрепавшиеся волосы, и звучно поверила собравшимся миф о сотворении.

– Был свет и была тьма. В первичном океане обитало растворенное в воде божество – сущность и основа всего. И стало божеству одиноко смотреть на свет и тьму. И создало оно первых жителей земли. Все они вышли уродливыми, но одна, Аратта, особенно кривой и зеленой. Только один из нескольких был хорош и бел. И обратилась горбунья к каждому из своих собратьев с просьбой пожаловать ей немного своей жизненной энергии, чтобы легче ей было ходить по земле. Но никто из них не согласился, опасаясь, что помощь ей укоротит их дни. А было для них все вновь – свет и тьма, небо и вода. Тогда пошла Аратта к Марту, который единственный из всех вышел у первичного божества красивым и здоровым. И согласился он поделиться с ней частью своей силы и красоты. И взяла она землистыми руками его сердце, и стала ее грудь наливаться, а губы порозовели, и волосы волнами опутали распрямляющееся тело. Но увидели это остальные их братья, и зависть опутала их. И украли они тело Марту до того, как смогла Аратта вернуть своему спасителю его сердце. И стала она странствовать по свету, ища тело брата, чтобы вернуть ему сердце и отблагодарить за ту любовь, которую он разжег в ней своим бескорыстием. Но узнало о ее скитаниях первичное божество, и разгневалось на детей своих, и сослало их в царство мертвых с благодатной золотой земли, где пьяняще пахнет побережье. А Марту стал там главой царства мертвых. И встречаются возлюбленные теперь единственный раз в году в первый день весны, чтобы Аратта отдала ему его сердце, и почувствовал он на своих щеках морской воздух и дуновение ветра с песчинками песка. И сливаются они тогда, чтобы дать энергию всему живому на целый год вперед.

Девицы, не раз слышащие разные интерпретации истории сотворения, не могли сдержать мечтательных улыбок.

– Верховное божество, разлитое в океане, – продолжала Лахама, наслаждаясь благозвучием собственного голоса, – поняло, что не удается ему создать правильные живые существа, чтобы населили они землю. И наделило оно Аратту высшими силами, и от ее воли теперь зависело рождение нового. И создала она зеленую траву, что опутала землю. И деревья со сладкими плодами. И докучливых насекомых, что роились повсюду. А затем остальные боги, которых создало верховное божество после Аратты, обратились к ней с просьбой, восхищенные ее даром. Наскучило им самим искать себе пропитание и стелить постель. Желали они лишь пировать и лениться. И создала тогда Аратта людей по подобию своих братьев и сестер.

2

Весной улыбчивый народ Уммы приветствовал начало нового года и подвиг безымянного героя прошлого, спустившегося в подземный мир на битву за человеческий род. Функцию эту нынче возложили на царя как преобразователя мира. И Син торжественно проводил ритуал собственного низвержения в подземный мир для борьбы с темной сущностью оборотной стороны процветания и мира, разбрасывая кругом неопасные статуэтки без лица, не способные материализоваться в этом мире. Весной с агрессивностью к внешнему горожане выгоняли больных и нечистых через главные ворота Уммы, хотя потом позволяли им воротиться и по-прежнему сидеть на площади, выпрашивая подаяние и пугая местных ребятишек.

На праздниках весны, засыпанных лепестками, горожане вкупе с необузданным весельем вспоминали, что на заре племен жил на этих землях мудрый старейшина, которому удалось не мечом, а уговором, лестью и обещанием выгоды объединить несколько крупных селений в одну процветающую область.

Когда стал он стар и немощен, пришла пора решать, кому передаст он свой титул и деревянный жезл как атрибут нарождающейся власти. Были у него сын, занятый лишь застольями и погоней за доступными женщинами, и дочь от рабыни, цепкая и сообразительная, которую он признал, став ее хранителем. Повелел тогда старейшина, чтобы Умма боролась за престол в турнире наравне с братом. И выиграла она битву хитростью. Правительница пришла в неистовство и потребовала, чтобы самозванка отдала престол законному наследнику, ее сыну. Но воспротивилась Умма, а отец ее лишь посмеивался, гордясь своей нежданной дочерью и сетуя втайне, что рождена она не от жены по договору. Под влиянием жены разделил он земли на две части, меньшую отдав дочери. На большей части мать и сын создали свое государство Сиппар, а на умеренности выросла Умма, блистая уважением к зодчим и писцам и каждого своего жителя силясь одарить по заслугам. Оставшееся неравенство должно было стереть царство теней, где перед Марту уравнивались все, а подношения богу не имели веса.

Умма в своих владениях разделила духовное и военное ремесло, заявив, что женщинам не полагается касаться власти в самом низменном ее понимании, ибо является женщина избранной богами для материализации идеи любви и будущего. Поэтому отныне жрицами смогут быть только женщины, как чувствительные к ритму вселенной и отдающие свою кровь в дар богам. На самом деле Умма, выросшая с идеей, что так и суждено ей будет всю жизнь лишь взирать на пеструю толпу, боялась, что, отдай она власть женщинам, мужчины отвоюют обратно лакомые места, и женщины города потеряют даже то возвышение, которое она выторговала для них обтекаемыми речами.

Брат правительницы, не разбирая механизмы функционирования и потребности государства, тем не менее, не думал отказываться от привилегий, которые нес за собой трон, да еще и получил мощную поддержку знати, не способной смириться с происхождением Уммы. Памятуя об этом, установила Умма новый порядок наследования, чтобы никому не досталась ноша не по способностям, и никто, будучи слабым и ведомым, не стал разменной монетой в параде чужого честолюбия. Всю жизнь опасавшаяся, что Сиппар отберет свои земли обратно, Умма прожила мало и не смогла позволить себе роскошь отказаться от армии, как изначально желала, но люди с теплотой вспоминали свою рассудительную и скромную правительницу.

3

После церемонии Амина приблизилась к Лахаме. Она уже не робела перед назидательницей, ореол сияния осведомленности которой становился понятнее с каждым священнодействием. Как остальным девам, Амине не приходилось ютиться в узких комнатках при храме и конкурировать за лучшие куски в похлебке, а, значит, у нее оставалось больше сил на осмысления манерных выбросов Лахамы. Амина замечала порой, что она оторвана от земли больше других юных жриц, и задавалась вопросом, не повредит ли ей это, если придется бороться за положение при храме.

Пышно и пряно распласталась ночь, пропитанная взвесью испарений с листьев. Спокойная желтизна вкрапилась в массив отделки стен. Лахама блистала плечами, поведенными будто оливковым маслом лучшего отбора.

– Откуда этот танец? – с почтением, лишенным заискивания, спросила Амина, оставив руки на талии. Лахама при всей своей отрешенности не пресекала выражения почтения к себе, а лишь наблюдала за ним, ведя пальцами по лепесткам расшитого халата, спадающего к фигурным пальцам ее длинных ступней.

– Я всю жизнь принадлежу этому храму. Было время усовершенствовать некоторые моменты. Главное же здесь… захватить воображение наблюдающих.

Лахама чарующе улыбнулась почти без спеси, которую Амина – одна из немногих – прощала ей. Зубы ее были вычищены кристаллической содой – жрицам не допускалось общаться с богами грязным ртом.

Притягательность ее убежденности контрастировала с вспышками мрачности, которой она будто забивала окружающих. Амина кололась об ее утвержденность в каждом проявлении и все ждала, когда минет этот отравляющий поток взглядов, которые Лахама не собиралась пересматривать.

– Неужели речь здесь более о зрелищности, чем об истине?..

– Удивленный человек быстрее поверит в плетеные другими истории. Быть может, и основывающиеся на зачатках правды. Это мы и делаем. Шлифуем мифы подобно тому, как мастера обтачивают камень крутящимся кругом…

– А мифы о реке ты тоже шлифовала?

– Есть ли та река и была ли в начале времен?.. Быть может, это лишь протоисточник сознания человечества, незримое объединение, от которого мы видим только блики и принимаем это за собственные воззрения. Настолько простые объяснения вполне возможны по мере того, как, продвигаясь в развитии, мы забываем свое начало. А потом выдумываем его, замещая забытое.

Амина в восхищении от этой фривольной мысли даже стала тише дышать.

– Мифы говорят, что река есть.

– Как ее понимаешь ты?

– Как место, где хранится вся знакомая человечеству информация, иногда причудливо закатанная в неразборчивые знаки, которые невозможно расшифровать… У берега ее можно постичь все науки, не читая табличек. Древняя проекция, которую можно прочитать воображением, а не глазами, и узнать, что на самом деле в глубине темных веков, прочувствовать и увидеть в подробностях. И так же записать в это поле свои мысли, чтобы кто-то далекий прочитал образы, а не глухие слова.

Лахама зачарованно улыбнулась, склонив голову набок.

– Много я слышала о реке от разных людей, и каждый добавлял что-то свое… Мифы говорят достаточно, но их слепили из подручных материалов такие же, как мы, мечтатели. Не занятые на посевных работах. Наше существование – и есть та самая назидательная сказка, из которой затем творятся мифы. А что если есть где-то на земле еще общество, подобное нам, где все совсем иначе?

– Кроме нас нет на земле столь же преуспевших обществ, – неуверенно ответила Амина, вспоминая о бирюзе и легчайших нитях из загадочных краев, откуда приплывали храбрые мореходы с восхищением и азартом в глазах. Поговаривали, что нити эти добывают из жирных червей, которых чужеземцы берегут и никому не показывают.

Лахама приподняла уголок рта, который расплылся эластичными волнами ее кожи.

– А за пределами земли?

В детстве Амине казалось, что за пределами этих выжженных земель, изредка обтекаемых раскатами рек и деревьев, встречаются лишь единичные путники из соседствующих селений. Влекомые сюда на свет башен и онемевшие от восторга, потому что у них не бывало монументальных построек и роскошных садов, высаженных в центре города и регулярно орошаемых искусственной системой. Им не с чем сравнить, даже представить, что такое может создать человеческое воображение, подкрепленное материальным благополучием. Но ведь путники эти где-то рождались, кормились и набирались сил для долгих странствий… Путники были родственны им, и при том совсем иными, иначе размазывающими на керамике путь многих поколений. Давно Амина читала, что их предки воспринимали землю как плоский диск с их жилищами в окаймлении гор и были поражены, когда увидели других людей, пришедших невесть откуда и говорящих на тарабарщине. Чужие земли в Умме до сих пор назывались так же, как нижний ярус миров их пантеона. Ее земляки с трудом называли пришлых людьми.

– Еще не заразили мы остальных своим укладом, как проказой. Не успели переплыть моря, чтобы привезти на другой берег готовые парадигмы того, как живем мы. Чтобы они отринули свои традиции и полностью переняли наши, – будто уяснив ход мыслей Амины, произнесла Лахама.

– Моря? Несколько?

– Откуда нам знать о том, чего мы не можем видеть?

– Окружены мы одним океаном…

– А небесная твердь разделена на семь сфер, – Лахама постепенно теряла свою насмешливую разморенность. – Тебе пора понять, что для вершины человечества доступно чуть больше. Для чего ты пошла в жрицы, если верила в эти россказни? Неужто чтобы только не рожать детей или богов любить, как недосягаемых мужчин?

Амина замолчала, потупив глаза.

– Не думаешь же ты, что по ту сторону мы и впрямь видим то, что рассказываем люду? Они хотят слышать то, что понятно, раздроблено в муку. Припомни, как часто люди не желают признавать очевидное и готовы даже драться за сохранность закостенелых убеждений… Да и то куда больше волнует их, что сделал их сосед и чем набить брюхо после тяжелого дня. Ты думаешь, что жрецы придумывают богов? Мы лишь облекаем их в форму, близкую пониманию человека. Создает же богов народ. Он принимает то, во что уже готов поверить, но и мы играем здесь ощутимую роль. Мы с ним танцуем причудливый танец созидания, где любое слово встраивается в образы, как кирпич в стену.

– Верования могут насаждаться войной, – растущее раздражение от непримиримости Лахамы не могло оставить Амину молчащей и здесь.

– Мы не враги своим людям. Без них кто будет кормить нас?

– Все… так просто? Только выдумка?

– Боги дома в лице трупов предков, захороненных под порогом в глиняном панцире, перешили в богов деревень, а затем городов. Обрастая фантазией каждого человека, языка которого касались, они достигли форм наших современных божеств. Человеческий проблеск и попытка объяснить увиденное древнее, чем кажется. Каждому поколению отчего-то свойственно искреннее убеждение, что у предыдущего вовсе никогда не было огня в глазах… Раньше не было пропасти между богом и человеком, и по сей день наши боги внутри того же непреложного закона, что и мы. Они не всесильны, не находишь? Над ними будто стоит что-то более значимое, как и над нами. Потому что рисовали мы их с себя.

Амина пораженно затихла, потом ухватилась за то, что было более всего понятно.

– Перенимают уклад… значит, им самим он удобен. Но и другой строй, я верю, возможен… Возникнет когда-нибудь край с совершенно иной жизнью.

– Может быть другой строй – но тогда цивилизация не добьется успеха. Чтобы кто-то воздвиг монументальные храмы, надо, чтобы кто-то прокаженным умер у берега вспененной реки.

– А без храмов не обойтись? Чтобы никто не умирал.

Лахама, на многолюдных собраниях действующая на эффект, не боясь быть странной, сегодня отличалась мягкой жестикуляцией, свойственной артистичным натурам и притягательной своей осторожной ненавязчивостью.

– А как мы запечатлеем себя в вечности? Если мы продолжим канализацию в самые отдаленные уголки города, останутся ли в казне деньги на обсерваторию, о которой так давно грезят учителя? Да и посуди сама – далеко не всех угнетают. Многие изначально рождены сломленными, и понятия не имеют без любящей или тяжелой руки, куда им грести. Самое страшное в них – они не видят смысла в собственном существовании, вот и опускаются все ниже. Тяжесть их жизни – оправдание несостоятельности. Даже если существование тяжело, оно все равно прекрасно.

– Когда кто-то толкует о бессмысленности жизни, мне хочется кричать от негодования, – прибавила Амина, обрадованная возможностью высказаться, ибо почти все время лишь внимала. – Потому что все происходящее исполнено таким посылом и глубиной, что слабаки без сил и желания жить, подтачиваемые бездельем и, очевидно, болезнями, права не имеют вводить других в заблуждение.

– Большие и развитые частицы мироздания становятся мыслящими никчемными простолюдинами в замесе из своих семей и печати рода. Быть может, даже процесс ограниченного мышления о количестве голов скота и удачном замужестве для дочерей несет для мира неоценимую услугу, подпитывая его энергией, благодаря которой все сущее продолжает существовать и рождаться дальше… Мы чересчур внимательны к геройству и выдающимся деяниям. Но величайшие изобретения человечества сделаны мирными горожанами, понемногу жиреющими от земледелия, блюдущими свои жирные куски. Ограниченность на рынках и одержимость вечным стоят бок о бок, являясь единой системой функционирования. Сам факт, что письменность и счет возникли не для записей великих эпосов и астрономических наблюдений, а для того, чтобы торговцы по обе стороны моря не обокрали друг друга, говорит о том, что ни одна сущность человека не может быть бесполезной или заслуживающей порицания.

– Порой мне так не хочется что-то делать, разучивать погребальные тексты… – нехотя отозвалась Амина, стыдясь, что вновь заговаривает о земном, прерывая мечтательную невесомость взгляда Лахамы. – А тянет побежать на пляски с простыми девицами. Но девицы эти затем вернутся в приземистый дом отца, который возьмет с их жениха несколько мешков зерна, а сами они будут корчиться в родах, пока однажды не умрут от кровопотери или всю оставшуюся жизнь будут ходить забинтованные во избежание выпадения нутра. Ведь не всегда действуют золотые колпачки, да и многим они не по карману. А отказ от супружеской постели – повод для расторжения брачного договора. Но я избавлена от отсутствия выбора. Мое решение несколько зим назад уже было этим выбором. Моя жизнь – накопление чудес, которые нам дарует мироздание. Мы не можем игнорировать свой земной путь, напротив, обязаны насладиться им, потому что смысл заточен в каждом мгновении. Даже самые возвышенные люди затронуты земным и имеют раздражающие привычки. Что даже увлекательно.

Лахама мечтательно сузила глаза. Амина не могла оторвать взора от колдовства ее напоенности.

– Накопление чудес… Как верно ты подметила. Быть может, душа – лишь следующая ступень развития материи, которой мы все окружены. Нам кажется, будто она разделена с телом, а в реальности они – единое целое, но мы этого не понимаем. В любом случае то, что мы считаем потусторонним, божественным, быть может, выдуманным, вполне может оказаться более реальным, чем наши собственные конечности. Мы только предполагаем, но доселе ничего не знаем наверняка.

– Мертвые и правда нуждаются в живых?

– Как и мы в них… Вот почему мы пишем нашу летопись для них, не для будущих поколений, а в подношение прошлому. Из-за незримой сети, объединяющей всех людей, с помощью которой вселенная осознается через каждого. Поэтому так нужна нежность – универсальный язык, который понимают все. Нежность – то, что вселенная не просто так дает нам и что хочет взамен. Агрессия и разрушение ранят ее.

– Но ведь она сама и создала их по твоим же недавним словам.

Лахама вытянула спину и, заострив плечи в приподнятом положении, ничего не ответила, лишь поджав губы в играючи-капризном отсвете.

– Вселенная бессознательна в нашем понимании, но глубоко умна и сознательна на своем высшем уровне. Создав человека, она увидела сама себя с ракурса землян, чего не могла сделать прежде. Мы в глубочайшем симбиозе со всем сущим, и это не выглядит случайностью.

– Случайностью это не выглядит так же, как дома. Возведенные до нашего рождения, они кажутся нам пределом инженерной мысли, пока мы не заприметим нечто более совершенное, созданное путем проб и ошибок… Случайность событий и смертей – единственное, при мысли о чем Вселенная не кажется безжалостной и нечестной. Все потуги извратиться в истолковании промыслов меркнут перед этой простой отгадкой.

– Случайность верна точно так же, как и… Впрочем, мы и правда не знаем ничего, даже входя в транс… Но я глубоко убеждена, что вселенная создает разум, потому что осознание ее другими существами является для нее пищей, радостью, любовью. Она сильнее и ярче от сознания единения с детьми и детей друг с другом и процветает как истинная мать, глядя на созданную ей гармонию.

– В таком случае что же она делает, наблюдая за тем, как страдают дети? Создавая разум, Вселенная просчитывается – слишком много отмирающих ответвлений на пути к конечной цели.

– Ты слишком много на нее перекладываешь. Души модулируют вселенную. Каждая мышь моделирует свою душу просто тем, что видит и воспринимает. А душа уже создает мир, в котором живет. Вселенная рождает нас, а мы – ее. Не только в своих ограниченных органах чувств, но и в сцепленной с каждым реальности.

4

Амина грациозно проскакала по ступеням с умеренной порывистостью. Лестница умелой каменной кладки вела в часть дворца, принадлежащую Ое. Дворец этот, единственный в своем роде, перестраивался правящей династией несколько раз, пока конусообразная крыша не перестала обваливаться внутрь себя. Зодчие – новаторы получили тогда в награду мешки с нутом и горохом.

С самого детства Амине казалось, что никто не в силах переступить пороги этих широких комнат без трепета и тайного уважения к пришлой женщине, сосредоточившей в своих узких ладонях едва ли не все влияние на эту плодородную землю, где с незапамятных времен их таинственные предки выращивали зерно и несли оседлость дальше, в зеленые северные земли. Давно они обосновались здесь, отринув призрачную беготню за дикими животными и собирательство кореньев. Никто уже не помнил, что ворота в город из обожженного синего кирпича были лишь идеей в разуме одаренного зодчего – первопроходца, почерпнутой – кто знает – в природных каменных перекрытьях ручьев или в затмевающих небо каньонах. Как и любой предмет от крынки до общественного устоя, ворота воспринимались затем как дань, как нечто дарованное свыше, потому что средние умы не желали верить, что их собратья способны поражать полетом мысли. Память о том, как их предки лепили маски на умерших и делали из их тел идолы, украшенные лучшей домотканой одеждой, трансформировалась в неясные мифы об избранных. Лахама утверждала, что от этих идолов и пошли верования в их богов, но Амина не могла поверить в такую крамольную мысль. Она помнила лишь похороны своего отца. Одурманенные, жрицы соприкоснулись с его духом в гробнице. По его предсмертному велению тело вынесли за город и оставили на растерзание хищным птицам, как в глубине истории. Отец хотел переродиться в птицах, а затем в траве, чтобы когда-нибудь вновь воплотиться в ткань живого. Когда птицы снимали мясо с его костей, предшествующая Лахаме жрица говорила, что дух его высвобождается и несется к предкам. Череп отца оторвали от скелета и велели забрать Амине, как реликвию. Она спрятала его в самый отдаленный угол своих покоев и с содроганием вспоминала об этой бесценной и тяготящей ноше. Эти действа не одобрились бы теперь, ведь ненадлежащее захоронение тел в последнее время расценивалось как поиск защиты у души, которая не может уйти в мир теней и вынуждена охранять родных, оставшихся на земле.

Дождавшись церемониального поклона от Амины, вошедшей в зал последней, статная женщина на деревянном троне, украшенном изображением пира и войны, приподняла узкий подбородок, без слов приказывая собравшимся, чтобы они перестали перешептываться.

– На празднестве равноденствия, – изрекла Оя, подтвердив звонко взлетевший голос изящным жестом, – будет турнир за честь стать мужем Иранны.

Иранна, цветущая девица с безупречной кожей, очищаемой молотым ячменем, возвела глаза к потолку. Ей претило всеобщее внимание, но приходилось терпеть – мать ее, хоть и сбежала из Уммы много лет назад, но осталась принцессой крови, умудрившись к тому же навязать правящей чете свою дочь.

Оя, сокрушавшаяся, что не родила дочерей и вынужденная теперь мириться с вековыми традициями, оглядела ее без одобрения, но с толикой сочувствия. Она осознавала шаткое положение их обеих и в чем-то даже завидовала Амине, избравшей для себя ровную дорогу созерцания.

Амина, безуспешно стараясь скрыть изумление, обвела присутствующих пытливым взглядом. Похоже, лишь она в стенах своего храма, испещренных изображениями птиц и животных, не была посвящена в интриги власть имущих.

Арвиум встретился с ней испытующе – зазывным взглядом и упрочивающе улыбнулся. Из синевы его глаз исходили ресницы и будто позволяли цвету выплеснуться наружу, а не остаться заточенным в перевернутом узком овале. Его улыбка, оттененная небритостью, часто манила слишком многих. Амина знала ее подспорье, сосредоточившее в себе все солнце этой благодатной земли и всю юность их обоих, повязанных этим взглядом.

– Что так не любо тебе, дитя мое? – недовольно осведомилась Оя, прямо смотря на Амину.

– Мне казалось, ритуал изжил себя…

Оя приподняла бровь. Поодаль от нее поморщился Галла. Холодный вытянутый блондин с печатью себялюбия на безвольном породистом лице и неземным отливом золотящегося серебра в волосах смотрелся чужаком среди придворных с кожей закопченного цвета.

– Ну же, нам всем нужен праздник! – громогласно возвестил Арвиум.

И все вслед за ним принялись скандировать и смеяться. То ли потому, что считали его первым сыном царя города Сина, то ли потому, что Арвиум вот-вот должен был стать полководцем Уммы. Впрочем, тяжело было не любить этого распахнутого красавца, полного сил и благословения одаривающей других энергии. В руках у него все спорилось, а солдаты были довольны своим неунывающим командиром.

Брак, пышущий символами и переплетением обрядов, в Умме был привилегией знати для упрочения положения выбранного из народа правителя. Элита была лишена роскоши простоты, которой придерживались простолюдины, заключая финансовые союзы на несколько лет, по необходимости продлевая их и прописывая новые даты в договорах или, уставшие от бесплодия, неспособности прокормить детей или вранья о благосостоянии избранника, возвращали друг другу таблички.

Все отношения, где появлялся ребенок, переводились в статус брака с целью защиты потомства. Но бесплодная пара могла сохранить брак, если женщина с согласия мужа беременела от другого мужчины. Если жена вовсе не желала заводить детей, пара могла прибегнуть к помощи сословия рожениц, не занимающегося ничем помимо рождения и вскармливания детей. Статус их в каждой семье определялся индивидуально.

И те и другие, если их супруги не возражали, могли взять себе наложников, чей материальный статус был ниже их собственного. Главным моментом во всем этом разноголосии проявлений было договориться между собой и достойно обеспечить детей просом, рыбой и, при особенной благосклонности богов, определить их в Дом Табличек, где детей обучали языкам, письму, мифологии и законам.

5

– Разве не решено уже, что Иранна станет женой Галлы? – с сомнением в собственной осведомленности и в том, что это вообще стоит произносить, спросила Амина, выбираясь из чертога Ои.

В ней, несмотря на неприкасаемый, почти священный статус, проскальзывало что-то детское, девчачье в невидимых порывах доказать, как на самом деле светла жизнь сквозь бремя, которое платят люди за сокровища эмоциональности.

– Им нужно обратить это в подобие законности. Популярность их в народе не безгранична.

– Почему же они так уверены, что победит их сын?

– Потому что на турнир не допустят сколько-нибудь сильных соперников.

Амина вскинула на Арвиума темные глаза. Всеми любимый военачальник, без труда завладевающий чьим угодно вниманием. Кто, как не он, должен победить, невзирая на свое невразумительное происхождение? Статный воин с лицом в темном обрамлении локонов, демонстрирующий крепость жил и подкашивающий изгиб губ. Его земная суть через балдахин прошедшего таинства и собственной непознанности плотского наслаждения вызвали у Амины невнятное чувство беспомощности и упивание им.

Часть придворных была убеждена, что Арвиум – сын Сина до его взлета, другие были свято уверены, что он – племянник Ои, которого она тянула вверх в обход своего единственного здорового сына. Старшего ребенка правящей четы мало кто лицезрел воочию, и слухи о его недуге перерождались в сплетни о том, что Син ради безопасности других детей, растущих во дворце, отослал его подальше. Будто бы он, опьяненный, давным-давно нечаянно изуродовал мальчика и сам ужаснулся своему деянию… И лишь Оя многие годы, когда заканчивались ежегодные ритуалы благословления земли к новому сезону или сбор урожая, под покровом ночи покидала дворец на несколько дней, чтобы навестить своего мальчика.

Поскольку ни Оя, ни ее муж не могли похвастать чистотой царской крови, недоговоренное Арвиумом витало на поверхности. Ритуал избрания нового правителя практиковался в Умме с незапамятных времен и знаменовал приход к власти самых отважных юношей, в бою доказавших свою пригодность. Победитель получал доступ в спальню старшей дочери царя. А в свою очередь следующая старшая дочь в будущем приманивала во дворец нового правителя. Никто из приближенных к правящей семье даже не ждал одряхления действующего правителя, чтобы заменить его. Если умудренный старец начинал игнорировать челобитные, а вместо этого посвящал свое время настойкам и омоложению, отпивая из бочки, где в меду замуровали рыжего веснушчатого человека, жрицы проводили ритуал досрочной смерти, помогая царю, неспособному уже ублажать юных дев, отойти к праотцам. Предшественник Сина и отец Мельяны, порядком надоевший населению развеселыми пирами и чрезмерной любовью к напитку из перебродившего винограда, сварился в купальне, куда подали кипяток. Поговаривали, что решение это созрело после того, как царь пообещал ощутимую награду хирургу, который сделает ему женский орган. Впрочем, многие придворные были недовольны таким самоуправством и опасались уже за свои владения и жизни. На что жрицы резонно отвечали, что тиранов, как в соседнем Сиппаре, они не стерпят.

– А в чем же смысл, если власть имущие пытаются отнять у каждого жителя города исконный шанс вознестись благодаря собственным способностям? – вновь спросила Амина. Ей нравилось спрашивать Арвиума обо всем, поскольку он в ее глазах являлся средоточием земных начинаний и забот, в которых так мало была сведуща она. Все действия его направлены были на сиюминутное, материальное, к чему Амина относилась с налетом пренебрежения, хоть и сама не прочь была между трансами угоститься свежей лепешкой.

– В том, что каждый пытается себе и своим потомкам ухватить кусок получше, – непререкаемо изрек Арвиум.

– Но от этого ничего достойного не выйдет.

– Мне лень размышлять об этом. Впереди пир в честь присоединения той провинции… Запамятовал, как ее нарекли местные. Приходи и ты.

Амина изящно повела ладонью, как бы отказывая не без сожаления. С детства она грустила от чужого веселья, в которое не была вовлечена. Но и вовлечься пыталась вяло, переставая пытаться после первой же смутной неудачи.

– Будете ликовать от того, что грабить получится еще больше?

– А ты снова будешь наблюдать за звездами, вместо того чтобы жить по-настоящему?

– Истинность этого только мне определять.

Арвиум опустил на Амину горчинку сдвинутых бровей. Слишком премудрая и закольцованная в своем деле, Амина будто тянула его в недосягаемые выси астрономии и мифологии, а ему хотелось сиюминутных удовольствий. Мелькающая в ней ласковость плавных линий перерубалась, как только она считала нужным раскрыть рот. В остальное же время она будто смотрела сквозь него, девочка, с которой они вместе выросли в прохладе мозаичных бассейнов великолепного дворца, ставшего им обоим домом. Они могли в чем-то понять друг друга, ведь оба были в какой-то мере пришлыми здесь. Амина, младшая сестра Мельяны, принцессы крови и первой жены Сина, и Арвиум, корзину с которым Оя выловила в священной реке двадцать четыре года назад и решила оставить мальчика себе, ведь так не хватало ей сына, отнятого у нее собственным мужем.

6

Народ Уммы, не помня, откуда брала истоки традиция, искренне верил, что государством должны править простолюдины-выскочки, стремящиеся изменить свое незавидное положение ремесленников. Благодаря обычаю не должно было возникать конфликтов правящих семей, что исключало войны на почве зависти и жадности. Жрицы видели, что дети, появившиеся от союза принцессы и простолюдина, сильны и выносливы по сравнению с теми, кто не пускал в свои сообщества новых членов.

Приближенные к трону мудрецы высокомерно изрекали, что простолюдины не обучены. На это находилось достаточно возражений, что способ Сиппара передавать власть вырождающимся сыновьям еще глупее, ведь каждое поколение все разительнее отдаляется от основателей династии и, вырастая в условиях роскоши и отсутствия подлинной борьбы, выпускает все из рук. В Умме же всегда находились тайные и явные советники, возлагающие на себя бремя по обучению нового царя или правления за него. Принцессы же, рождаясь самыми желанными младенцами в государстве, становились заложницами изысканных узоров на коже и головных уборов.

Правящая династия считалась потомками бога, и, брачуясь с Мельяной, Син был признан полубогом. Никто не мешал им обоим иметь связи с другими, но никто не позволял вступать в последующие браки, пока был жив их супруг. Традицию эту прервал Син, взяв в жены Ою.

Выиграв когда-то состязание за право быть властелином Уммы, Син столкнулся с радушным приемом в чертоге своей нареченной. По указанию принцессы в его наряд для пира в честь воцарения завернули ядовитую змею, привезенную Мельяне из ослепительного западного края, славящегося своими грандиозными построениями. Не помогли Мельяне ни ласки, которыми Син умасливал ее в опочивальне, пропитанной благовониями, ни его планы по освоению близлежащих селений. Должно быть, новичку во дворце стоило набраться приемов у мальчиков верховной жрицы, которых обучали тонкостям ритуалов прикосновений.

Мельяна знала, что от нее ждут вынашивания наследников и постижения знаний, открытых другими. Мужа же она воспринимала наемным батраком, занимающимся государственными делами за нее, ибо ей не пристало мараться о столь приземленную реальность. Тем не менее, обоих слабо удовлетворяли подобные перспективы.

Сину не по нраву оказалась роль слуги при полнейшей власти, опирающейся лишь на собрания народа перед дворцом. Не в силах терпеть то ли облик, то ли амбиции и непоседливость Сина, Мельяна осмелилась поставить ультиматум всему городу. И нежданно проиграла – народ, оповещенный с балкона принцессы, выбрал весельчака Сина, а не надменную правительницу, не показывающуюся из дворца иначе как на носилках. Мельяна, испытавшая – кто знает? – облегчение, отказалась от притязаний на престол и уплыла в неизвестную сторону, а Син впервые с незапамятных времен существования города почувствовал себя полноправным правителем.

Советники прошлого царя уже распределили сферы влияния за спиной новоявленного, но Син, этот неблагодарный выскочка, решил все иначе и не прислушался к старожилам, посоветовав им провести старость у каменной печи, вырытой в каждом доме Уммы для запекания свежего хлеба. Отодвинуть от трона изнеженных, зацикленных на косметике и почестях прихлебателей Сину, заручившемуся поддержкой Ои, не составило труда. За неимением достойных соперников не противодействовавшие ранее никому подхалимы толком не понимали, как вести дворцовые козни и сдались нахальству пришлых.

7

Ое, простолюдинке, не просто пришлось в государстве, где каждая женщина правящей династии была обученной пристойности наместницей богов на земле. Впрочем, у нее было преимущество перед ними – их не учили управлять землей, а она с малолетства знала, как построен труд ремесленников и земледельцев, предпочитая не давить их податями.

Уязвленная Оя даже выдумала легенду о себе как о дочери знатных вельмож, которую в юности отправили на поля сеять зерно, чтобы приучить к почитаемому труду. Но вот беда – в это никто не желал верить.

По прошествии многих лет Син смутно помнил, чем был без нее. В день их встречи он, недавно получивший власть и озабоченный вялотекущим заговором против него, решился на кратковременный побег в уединенные равнины со свободными земледельцами, оставив хотя бы на время сытый, душный обиход дворца. Рвался он и к полноводным рекам, дарующим пищу всему городу с его растущим, невзирая на периодические эпидемии, населением. Чтобы вдохнуть ту, прошлую жизнь с пересеченными полями и зоркими девицами в отбеленных солнцем платьях из шершавой сваленной шерсти.

Новоявленный царь, одурманенный мазью против зубной боли, от которой порядком подташнивало, повелел своей свите остаться на берегу, а сам побрел вдоль русла реки, смакуя животворящий аромат тины. Сел в лодку с перевозчиком, лицо которого скрывал плащ, кинул ему на колени маленький токен из глиняного сосуда, равный банке меда. Перевозчик покосился на подношение недовольно суженным глазом, но от берега отплыл.

С устойчивым дуновением ветра, рождающегося на воде, капюшон спал. И Син увидел печаль бед на юном лице с прозорливыми взрослыми глазами. Но, вместо того чтобы спросить, что тревожит девушку, он придвинулся ближе. Она без слов бросилась на другой конец лодки и прошипела, что ей предпочтительнее сгинуть в воде и оставить его на середине глубоководной реки, чем уступить незнакомцу, пусть он и богат. На другом берегу маячили необжитые земли, за которые не нужно было даже убивать соседние племена, а следом – прерывающаяся граница с Сиппаром, запретным городом с закрытой душой. А Син вместо честолюбивых соображений с удивлением взирал на гордую чужеземку, удивляясь ее разборчивости. Молодые девушки в его окружении не были столь щепетильны, да и ничего им не запрещалось. В отказе он узрел не чистоту помыслов и даже не взбалмошность, а большое чудачество. Молча они причалили к суше.

Но Син вернулся. Что заставило настороженную девушку пойти за ним, он понимал интуитивно, опасаясь ошибиться. Его и самого сразила невыносимость затворенного уклада этих окраин и взгляды людей исподлобья. Уже тогда его подтачивала мысль, что она с ужасом не оглядывается за плечо.

Оя вступила в город построений, заслоняющих солнце, с распухающей и опасающейся надеждой. Чужеземец из стана Уммы, которую побаивались и о которой злословили ее соплеменники, пленил ее своим отличием от угрюмых земляков, занятых выживанием и остервенело ненавидящих любого, кто алкал лучшей жизни за пределами этого огороженного лабиринта. Своих земляков Оя боялась и не уважала, отгораживаясь полотном от их озлобленного буйства. Отросшая борода Сина, которую он вовсе не спешил брить, и искорка насмешки при взгляде на несовершенства мироздания контрастировали с нарочитой серьезностью ее клана – запреты сделали их характеры недоверчивыми и порицающими любую неугодную им пропорцию. Замкнувшись на пороге перемен, Оя воображала, что не станет скучать по родине, разве что по песчаным бурям, от которых здесь они были защищены цепью гор.

После верблюдов и шатров в пустыне глаза Ои расцветали каждое утро, наблюдая скольжения водянистого в растворенной испарине облаков солнца по плоским крышам с отверстиями дверей. Заклятого солнца, почти не заходящего в пучины долгого угасания. Некоторые крыши блистали изумрудами листвы и диковинных цветов, нарочно рассаженных в этих одноцветных краях скучающими по зелени переселенцами. Поняв назначение развитости, высоких статуй, облепляющих храмы и площади, Оя не алкала покоя неизведанности, а с благодарной радостью влилась в то, что уже было достигнуто, чтобы в полной мере испить блага скопа чужой деятельности. Хоть и удушающие воспоминания о прошлом нередко изнутри резали внешне упокоенную гладь ее кожи.

8

Амина вошла в едва освещенный зал. Начиненная аура нот и запахов, собственноручно сооруженная чужим созиданием, опьянила ее молниеносно. Летом в их краях традиционно нарастала изможденность, оттенение, желание скрыться в подземном мире вслед за доблестным царем – защитником. По периметру святилища на коленях стояли незнакомые женщины, некоторые явно в ожидании материнства. Это было нетипично для Лахамы, которая запрещала плотские утехи своим жрицам и с прохладцей относилась к замужним женщинам, а в немногочисленном сословии рожениц вовсе видела обслугу и желала его повсеместного внедрения.

Лахама блистала в красной накидке из перьев и золотой короне, обрамляющей ее волосы пышным венцом и спускающейся до щек вкраплениями выточенных листьев.

– Боги даровали мне свою благодать… В день священного ритуала возрождения.

Собравшиеся женщины издали одобрительный гул. Лахама, недобро улыбаясь, пресекла их. Наркотический транс с вывернутыми внутрь тел изумленно – испуганными глазами постепенно все больше опутывал сборище.

– Мне было видение о крушении Уммы в огне. Это же предрекал наш возлюбленный провидец Хаверан.

Женщины безотрадно зашептались. Хаверан, эксцентричный старик в невообразимых свертках пестрой ткани, пользовался особенным почетом в Умме, хотя на памяти целого поколения ни одно из его громогласных пророчеств не оправдалось. Тем не менее при живом провидце посетителей с подношениями, жаждущими узнать пласт своей судьбы, в его доме не убавлялось.

– В знак особого уважения к милости богов, одаривших меня, зачатый в день возрождения ребенок будет принесен в жертву верховному богу ради процветания Уммы.

Женщины не выразили видимого ужаса, а, напротив, озарились расслабленными улыбками. Амина ненароком подумала, что подобное святотатство производится в этих стенах не в первый раз. Она догадывалась, что проводимые здесь культы не просто так сокрыты от всего прочего мира, и дело здесь далеко не в вине, сушеных фруктах и болтовне. Мужчин категорически не допускали на эти мистерии ни под каким предлогом. Если бы это все же произошло, всем беременным, даже тем, кто нисколько этого не желал, было предписано под страхом кары богов вызвать выкидыш, потому что дети по убеждениям собравшихся в тот же момент оказывались прокляты Араттой еще до рождения. Опасения эти брали свое начало в глубокой древности, задолго до разделения Уммы и Сиппара – проникший так на служение богини плодородия раб принес с собой неведомый ранее в этих краях недуг. Женщины, носящие в тот момент детей, занемогли красными пятнами по всему телу, а в положенный срок разродились уродцами.

В зал внесли котел, наполненный испаряющейся водой. Следом шла повитуха с пучком неведомых трав на подносе. Быть может, привезенных с Острова благоденствия, с которым только зарождались торговые пути. Или собранных высоко в горах, где раскидисты кипарисы над обрывами, а в скошенных скалах над пустотой низин запрятаны редкие домики отшельников.

Раскачиваясь на коленях и затянув старинную песню о женской доле, повитуха начала заваривать траву. Лахама, читая молитву Аратте и заклиная ее даровать благословение за эту жертву, залезла в сосуд с горячей водой. Испив настоя, поданного повитухой со сморщенными ладонями, она велела всем собравшимся по кругу читать песнопения. Повитуха вытащила из складок серой туники слепленную то ли из переработанной травы, то ли из экскрементов крокодилов горошину и велела Лахаме ввести ее в себя. Амина с беспокойством наблюдала за главной жрицей, а та, бледнея наперекор огневой воде, встретила ее взгляд и одобряюще рассмеялась, потряхивая черными локонами.

Амина припомнила древнее поверье, что будущая мать должна съесть плод любого дерева, чтобы скрытая в нем душа возродилась в ребенке. Должно ли это означать, что одним правом рождения дитя не имеет души?

Мучительные часы ожидания и слипшегося с душным воздухом беспокойства завершились стонами Лахамы и ее кровью, крестоцветами распластанной в непроглядной воде.

Амина пытливо всматривалась в результат причудливого сговора женщин, надеясь рассмотреть в сгустках, марающих плиты пола, маленького человечка. Никто не учил ее, как выглядит ребенок в утробе. Но то была лишь обильная кровь, ничем не отличающаяся от крови фаз луны.

– Отведи меня в мои покои, – пролепетала Лахама, скрючившись от судороги.

Беззащитная, молчаливая Лахама… Недомогание позволило Амине притронуться к ней живой, а не задернутой убранством из условностей и излишней осведомленностью по любому поводу. Ее всегдашнее жизнелюбие и непререкаемая энергия, заставляющая даже самых неспешных прислужниц работать на пользу храма, как-то потухла, и Амина испытывала противное чувство беспомощной растерянности. Амина надела ей на плечи покрытое вышивкой полотнище и обняла за прочную талию. Проходящая мимо молоденькая жрица бросила на Лахаму взгляд упрека и сжала губы.

– Что ты чувствуешь? – спросила Амина, опасаясь переступить дозволенное.

– Все-то тебе интересно…

– Нам дано испытать не все… Вот и питаешь себя драгоценностями чужого опыта.

– Чтобы не совершить того же?

– Чтобы узнать. Чтобы жизнь испить. Чтобы понять, – лицо Амины вырезалось из темноты блеском глаз. Эта одухотворенность и заставила Лахаму выделить ее из толпы учениц.

– Ты думаешь, я чувствую сожаление о своей женской судьбе? О плодородной чаще, которой должна быть, но не буду в силу ноши власти?

Амина опустила голову. Каждый волосок, выбившийся из пучка, в лунном сиянии сочился свечением на стыке серебра извне и каштана ее родного цвета.

Лахама помрачнела.

– Не суди в угоду толпе. Я чувствую лишь освобождение. И измученность. Не понимаю, как находятся женщины, делающие своим призванием ежегодные боли в сотни раз сильнее.

– Мне всегда казалось, что им особенно не приходится выбирать.

– Прежде это наделяло статусом… А в писцы шли кривые и хромые, не надеющиеся заполучить мужа.

– Нынче в сословие рожениц мало кто стремится. Никто не хочет терять зубы, а то и умирать, хоть и на попечении у богатых. Да и прежнего почета они не видят с угасанием древних культов…

9

Несколькими месяцами ранее Арвиум ворвался в низкий дом Хатаниш, оттолкнув ее престарелую мать. Заметался по комнате, где остались ее подушки, плед и глиняные сосуды для питья. На металлическом столике не было лишь ожерельев из ракушек.

– Они увели ее с собой, – посетовала мать, а в складках ее морщин затаилась влага.

Арвиум скорбно ссутулил внушительные плечи. Граница с Сиппаром испокон веков приносила местным горе.

– Ты же главный в войске. Ты следить за этим должен.

– Я ушел усмирять кочующие вокруг племена.

Арвиум припомнил одурманивающие встречи на исходе сумерек, исступленность Хатаниш, которую он не понимал, вкушая жизнь и не размышляя о грядущем дне. Чем ближе к восточной границе, тем скованнее были девицы, тем больше довлел над ними вердикт семьи и соседей. Хатаниш будто ненавидела его за легкость ступания по жизни, а он был слишком ослеплен зноем и вкусом, чтобы оглядываться на нее.

Хотел ли он заключать с ней союз на глине, хотя бы на пять лет? Должно быть, да, потому что она носила ребенка, а обеспечивать его наследством без этой формальности было бы сложнее. Да и сама Хатаниш будто озлоблялась на него все больше по мере того, как он выжидал время, ни на что не решаясь.

Мать Хатаниш из сословия рожениц прежде пользовалась почетом и покровительством богатых, которые по закону Уммы были обязаны содержать ее детей. Но вот она перестала рожать, растеряв все зубы и приобретя боли в спине. И никто не вспоминал о ней кроме младшей дочери, а поселились они в убогой лачуге на границе с враждующим городом-братом. Мать Хатаниш, вскармливая детей и любя их, не могла и предположить, как сложится ее старость. Лозунги жриц оказались фикцией. Только изначально нищие женщины добровольно становились роженицами, потому что богатым куда больше пристало познавать мир и пить его сок. Первоначально они имели право зачинать от кого хотели, но затем хомут на их шее сдавливался все больше, все чаще богачи, берущие их на содержание, требовали свое. Поцелованные богами матери превратились в никем не защищенных рабынь.

Хатаниш, вслед за матерью, тоже полагала, что таков ее удел. Но появился этот высокий воин, и обе решили, что все сложится лучше. У обеих не было защиты ни от произвола местных, ни от опасности завоевателей.

10

Арвиум не без опасений вступил на неведомую землю Сиппара. К его удивлению, город мало отличался от Уммы, лишь дворцы главных чиновников представали великолепнее, а женщины, покрытые вуалями различной плотности и расцветок, смотрели только себе под ноги. Так же он подивился размаху Сиппара, который жители Уммы считали отсталым на основании менее утонченных межличностных отношений и меньшего разброса законов. Сиппарцы с их строгим регламентом всего вплоть до ограниченной возможности потреблять хмель, должно быть, запутались бы в узлах брачных вариаций Уммы и непередаваемых формах их художественного промысла.

Благодаря словоохотливости купцов Арвиум отыскал Хатаниш в доме влиятельного вельможи, куда вторгся под предлогом негласного обсуждения перемирия, назревающего давно, но недостижимого из-за неуемной жажды Сиппара вернуть себе отобранные земли без сохранения их хрупкого уклада.

Хатаниш полулежала на кушетке из связанного тростника, накрытой изящным покрывалом. Ее ноги и руки поражали своей гладкостью – к покоям владыки ее подготовили тщательно. Умиротворенность ее позы заворожила Арвиума, и он, воспользовавшись тем, что советник главы города отвлекся, подошел к ней вплотную. Хатаниш, не разворачиваясь, повернула голову и остолбенела. Он надеялся прочесть в ее взгляде ликование и упоение грядущим освобождением, а наткнулся на враждебность суженного взгляда. Ярость перерубила изумрудный отклик бледности.

В его голове стремительно пронеслось, что произошло с Хатаниш между их встречами. Жалость и омерзение всплыли следом – она словно потускнела в окраске этого допущения.

– Эта жемчужина ниспослана нам богами, – сладострастно произнес человек, считающей Хатаниш своей собственностью на основании ее беззащитности к непреодолимой силе иерархии.

Хатаниш вальяжно поднялась и, подозвав прислужницу, удалилась, переливаясь бликами серебряных нитей своей облегающей туники.

Вечером Арвиум исхитрился поймать ее в укромном уголке дворца, подкупив ушлых прислужников. Схватив Хатаниш за руку, он вспомнил, как спас ее под упавшей колонной, когда в восточную область Уммы чаяли вторгнуться кочевники. Эти земли никогда не были спокойными. Арвиум недоумевал, почему селяне не оставят их опустевшими. Чтобы заняли эти земли беглые, которым больше нигде не были рады. Воспитаннику дворца, не помнящему родины, невдомек было, что в людях поколениями тлеет нежность к лелеемой почве, жирной после разлива рек и сухой в летний зной.

– Я не желаю возвращаться, – стиснув зубы, заявила Хатаниш.

Арвиуму стало не по себе. Пока она умоляла его узаконить их союз, он ощущал куда большую уверенность. Ее раскрепощенность благодаря прикосновениям другого мужчины будто вселила в нее большую власть. Неужто неверны россказни о грубости сиппарцев? А быть хозяином Хатаниш и единственным хранителем ее детей вдруг показалось Арвиуму насущным. Пусть отвлекается на детей, а не вступает в борьбу с ним…

– Что за блажь, я отвезу тебя домой. Все будет как прежде.

– А что, если я не хочу, чтобы было как прежде? Здесь меня осыпают почестями и лаской. От тебя я получила только стыд и страх будущего.

– Какая же ты… А ребенок?!

Хатаниш молчала, бесцветно глядя на песочные стены.

Арвиум не понимал, вернулся бы он за ней, если бы не это.

– Не смей винить меня в случившемся, – добавила она с хриплой болью. Ее голос стал безотчетно жестоким.

Нежданно припомнила она запах лепешек по рецепту пращуров, разлетающийся по внезапной темени закатов ее родного края. С сестрами, давно умершими от лихорадки, самозабвенно играли они в тряпичных кукол детства такого глубокого, что оно казалось уже смытым и по странности не забывающимся сном. Но Хатаниш не способна была вгрызаться в истинный масштаб, в насущность приволья. Опасаясь жить, она не знала истинного вкуса и цены свободы, в мечтах обитая в небольших покоях, из которых не обязателен выход.

Арвиум не знал, винит ли ее.

– Не виню.

– А что я видела от тебя?!

– Разве ничего?

Хатаниш рассмеялась. Арвиум обдумывал что-то, покусывая губу.

– А что? Ратные подвиги? Золото? Для меня это пустота!

Он схватил Хатаниш под колени, взвалил ее себе на плечо и размашисто направился восвояси, будто вовсе не опасаясь погони. Пусть не смеет ставить под сомнение чистоту его помыслов!

11

Лахама красовалась необъяснимо простым убранством. Отливу ее волос сиротливо не доставало золотых обрамлений, чешуей облепляющих лоб. Амина стояла поодаль и с выдержанным чувством избранности внимала ее витиеватой речи.

– Ты – моя лучшая ученица. Остальные в большой мере испытывают тягу к мужчинам. Я не могу вытравить это из них, растолковать, что это не единый путь, что плодородие уже – не обязательный культ. Сословие рожениц справляется с этим куда лучше неподготовленных девчонок, которых ничему поистине полезному в Домах табличек не учат. А они, пусть и не жрицами, могут стать хоть писцами, хоть пивоварами.

Опустив глаза, Амина подумала, что достигла определенного мастерства в выставлении себя умнее и безгрешнее, чем была на самом деле. Потому что и она, как и остальные девушки, заглядывалась на юношей на базарах и состязаниях. Только она и сама свято верила в то, что говорила Лахаме – до последнего слова, расщепляясь будто на мир идеальный и тот, который преследовал ее своей исконной неотвратимостью. Острый страх перед Лахамой, сладко пахнущий обожанием и отторжением из-за ее целостности и величины, заклеивал Амине рот.

– Безбрачие – не травмирующий обет, а осознанный выбор, – невозмутимо продолжала Лахама, словно Амина не знала ее пристрастий к юношам, которые та обличала в форму необходимости ритуального воплощения перерождений. – А они мучаются из-за него, подумать только!

Лахама помедлила и разморено провела ладонями по своим бедрам.

– Если бы мы только могли ввести единобожие, чтобы прекратить распри, какое божество сильнее…

– Я не понимаю саму эту идею, – с сомнением отозвалась Амина. – Это так же безумно, как и приписывать все достижения разнородного человечества кому-то одному… Ведь любой прорыв, даже приписываемый одному мудрецу, по сути – коллективный труд, обмен возвышением.

– Тебе это кажется вопиющим, а я слышала, что некоторые мыслители и вовсе отвергают идею существования бога в пользу некой пропорции всего сущего. Это разве не кажется тебе безумным? – с усмешкой изрекла жрица.

Амина ничего не слышала об этом и с досадой решила смолчать, чтобы не показывать свое невежество.

– Только представь! Мы вышли из ниоткуда, из глубин воды или лесов… Всего боялись, во всем видели суровую непреодолимую стихию. Все было одним сплошным мифом и борьбой… Людей одолевало истовое желание запечатлеть себя в бесформенных фигурках богинь – матерей, что мы нашли при строительстве храма. Кто знает, какой смысл вкладывали в эти фигурки первые скульпторы? Мы можем только мечтать о догадках об этом. А потом… потом мы поняли, что можем обуздать стихию при обучении от старших к младшим. Наше сознание уже не было столь затуманенным, в нем появились связи, ответы как результат наблюдения и работы… И мы создали великие мифы. Возвели неописуемые храмы. И теперь мы в точке триумфа человечества. Все, что имеем, мы создали сами в силу своей особости, быть может, отчасти природной. Есть от чего потерять голову, верно? А глупцы лишь жалуются на тяжкую судьбу, не желая прикасаться к сокровищницам непрерывной мысли нас как явления…

– Глупцы заняты выращиванием пшеницы, чтобы нам было завтра, что отведать, – робко произнесла Амина.

– Все это суета…

Лахама приподняла бровь, но не стала продолжать, начав иную ветвь темы:

– Думается мне, что древние, не разделяя богов и природу, были более правы, чем мы, возведшие свою тягу к сказаниям в непозволительное измерение религии.

Амина похолодела.

– Ты… отступничаешь?

Лахама устало улыбнулась, будто прощая Амину за ее непросвещенность. Темные кудри выбивались из-под краснеющей меди тиары, которую она медленно водрузила себе на голову.

– Для нас естественно обожествлять небо. Но что если есть на земле народ, подобный нашему, но нам неведомый, обожествляющий время? А, быть может, у них и вовсе нет богов, а они припеваючи живут и без них. Ты не думала о подобном раскладе?

Амина выдохнула, сделав отрицательный жест.

– Знаешь, я не зря тебя избрала. В тебе есть умиротворенное принятие универсума без излишнего замешивания в него своих природных мотивов и потребности выстроить отношения с другими людьми… Ты не будешь вырывать глаза тем, кто противоречит тебе. Это верно, потому что никто ничего не знает наверняка. И не будешь чрезмерно погрязать в ежедневных действах, не стоящих и слова, но беспрерывно обсуждаемых столь многими… Но будь осторожна – как только ты станешь Верховной жрицей, на тебя падет бремя не только выполнять красивые и бессмысленные ритуалы, но и сдерживать народ, чтобы не оказаться на пепелище общих захоронений бедняков.

Амина едва не задыхалась.

– Но… зачем мне это? Постоянно жить в страхе, придумывать вопиющие сказки, лишь бы меня не закидали камнями?

– Зачем?.. – Лахама приостановила перекатывание камешков в счетах, используемых для хозяйственных нужд храма.

– Да. Разве не лучше жить спокойно?

– А как ты будешь влиять на жизни черни?

– А зачем на нее влиять? Чтобы ограбить?!

Лахама рассмеялась. Амина поразилась переливам ее вариаций и смекалке, перетекающей в незащищенность.

– Это не по моей части. Меня привлекает воздействие на их умишки. И тебя должно, иначе делать тебе в этих стенах нечего. Иначе – только привилегия ради монет и раболепия, а это не может не развратить и самую кристальную душу. Хоть мне и жаль будет расставаться с самой сообразительной ученицей. Некоторые из оставшихся хоть и из родовитых семей, а способны только на бездумные кивания головой в такт бубну. Эти идеальные исполнители, которые верят во всю фантасмагорию, происходящую возле алтаря, не понимая, что находятся под завесой конопли.

– Верят? – переспросила Амина. – Или им все равно? И они не спешат вгрызаться.

– Но мне нужна та, – невозмутимо продолжила Лахама гладь своей безупречной речи, – которая расширит мифы, вплетет в них новые вкрапления иллюзии под стать себе. Или выдумает новые ритуалы. Это искусство, дорогая. Нереальность, становящаяся более настоящей, чем обыденный мир. Ремесло избранных. Поскольку мы, по сути, и не понимаем, в каком мире живем по-настоящему – в реальности или зазеркалье, которое так усердно создавали поколениями? И какой сочнее… Жаль только, что это со временем источится, затеряется в песках… Потерянное знание перестает нести свой несокрушимый свет и становится бесполезным, пока его не возродят через века… Если вообще возродят. Вечно наши идеи жить не будут. А потом они придут на ум новым поколениям, и они уверенно будут считать себя первопроходцами.

– Почему ты так убеждена, что религию создали люди?..

– Но не сама же она возникла, как и все остальное, что ты используешь каждый день. И уж явно не снизошла с неба с готовым набором ответов. Потому что в ее основе – наша беспомощность перед фактом наличия собственной жизни. Что позволяет жить во вне, в наркотических мирах, скрашивающих травмирующую реальность. Это символизм, записанный в историю и исковерканный узколобостью.

12

Взгляд Лахамы обволокся сожалением. Она припомнила события до этих вычурных диадем, которые теперь озвучивала как назидательные легенды предшествующего.

Все свое девичество, когда полагалось запевать песни за плетением сетей, она вглядывалась в мутные отблески потухающего над водой солнца и все размышляла о механизме, заставляющем все сущее танцевать в устрашающей гармонии. После необременительного посылания улыбок местным молодцам Лахама не бежала с ними к берегу залива для плясок, а прорывалась в библиотеку города, таящую сокровищницу проблесков. Амина догадывалась – что-то произошло за этими толстыми стенами, и Лахама забросила учение. Зато вступила в удалую борьбу за честолюбие.

Лахама смотрела на Амину с не упускающей ни одного ее движения настороженной нежностью. Она видела, как заражает Амину своим безрадостным взглядом, не принимающим на веру ни один постулат. Но не могла побороть искушения, чтобы предостеречь ученицу, восторженную несмотря на сдержанность и напускное порой здравомыслие, когда изнутри ее сжирали собственные непроизнесенные слова. Постепенно Лахама стала одержима тем, чтобы и после ее ухода ее идеи не канули в небытие.

Лахама рассмеялась. Она показалась Амине совсем молодой.

– Вышло, – заявила она, – что истина слишком многогранна, чтобы утверждать ее. Чтобы до конца осознать то, что не прошло через твое сердце и разум, не пережито, не передумано. Универсальных ключей к познанию нет… Оно дается тяжелой учебой, в том числе чувственной. Познавая, можно и не познать. И я в определенный момент перестала притворяться перед ней. Я хотела проповедовать истину, но мне запретили.

– Кто?

Лахама не ответила.

– Я поняла, что мироздание пронзает сеть образов и зачатков сознания, как в нашей священной реке. Что все – энергия. Что все – одно и то же. Не только материальный мир, но и даже время, пространство, будущее. Все это перерождается так же, как и мы. Все запоминается, отпечатывается, ничто не умирает. Здесь нет ничего статичного. Изменение и рост – непреложные законы, как и то, что смерть – лишь этап.

Амину зачаровывала плавная патока ее исповеди, захлебывающаяся в себя. Но и будоражил вопрос, в каких тайных табличках прочла это ее наставница.

– А каждый ли может увидеть это, опоенный травами?

– Каждый может увидеть, но не каждый – понять. Для этого нужно знать, где ищешь.

Амина смолкла. Ее скребанула мысль, не лукавит ли здесь Лахама? Она ведь запрещала раскрывать увиденные секреты, потому что жриц перестанут почитать и бояться как богов. А кормиться самим, выгнанными из храма за ненадобностью, никто из них не хотел.

Лахама продолжала:

– Все мы родственники. Подобно тому, как человек родственник самой крошечной землеройке, так человек и родственник времени и энергии, другим планетам. Только разделение произошло древнее, чем возникла жизнь. Энергия живет в нас подобно механизму, заставляющему дышать. В природе все функционирует по похожим законам. Все это уникальная надсеть, взаимосвязь всех проявлений и создавшей нас, и созданной нами жизни, то, что запечатано в пропамяти, но что блокирует разросшийся наш разум. Нет раздельного материального и духовного миров. Их разделение – великая иллюзия. Они пронзают друг друга. Мы несем в себе не только груз предыдущих поколений, невиданным образом отпечатавшихся в нас, но и собственные, накопленные годами наблюдений, обучения и взаимодействия с ближними навыки.

– Но общество просветленных существовать не может, – в какой-то вялой озлобленности отозвалась Амина, сама чувствуя, как низко то, что говорит она после проповеди своей предводительницы.

– Эти разговоры – отражения нашей злости и бессилия перед правдой. Ты говоришь это, потому что такого никогда не случалось. Это не означает невозможности произнесенного. Просветленный все равно остается человеком, который любит мед. Мы привыкли видеть страдание и всерьез считаем, что общество счастливых и здоровых существовать не будет, потому что нас душит зависть, а ужас собственного положения притирается и становится привычным.

– Но кто-то же должен обеспечивать другим ресурсы.

– Развитие не стоит на месте. Мы как раз и должны стремиться не к тискам, а к неоспоримой образованности, чтобы как можно больше людей понимали жизнь. Только в этом и будет спасение и обхождение столь многих проблем. Душа у человека не одна. Их несколько у развитого, а у глупого, слепого лишь осколки.

– При этом ни у одного общества нет настоящей цели, – отозвалась Амина, силясь подражать тону наставницы.

– Это тоже верно. Но я хочу сказать другое… Тяжело объяснить. Даже узнавая истину, люди ее не понимают. Или понимают неверно. Я, как и ты, вижу только свою ограниченную часть этого явления. Точно так же истинные, проверенные временем слова любви кажутся надоевшими.

Лахама, окрыленная произнесенным, улыбнулась внутрь себя.

– Когда я пыталась постичь взаимосвязь и первопричину событий, наткнулась на таблички, столь древние, что поразилась, как давно в людях уже было сознание… на каком-то колдовском переломе от животных к нам, или еще древнее.

Амина вздрогнула, пытаясь отогнать от себя ужас от допущения, что сознание было с ее предками не всегда…

– В древнейших записях читала я о затерянных в джунглях дворцах с захороненными правителями в масках. Они любили вызывать транс, но он был примитивен. Жрецы обманывали их, что это лучший способ. У правителей были галлюцинации от недосыпа, но им не открывалась истина. Тем правителям можно даже позавидовать – перед ними все было ново, все было чистым листом. Мы думаем, что узнаем достаточно много, чтобы чувствовать себя уверенно, но это не так. С развитием мы утрачиваем сакральные знания, восхищение жизнью, страх перед ее тайнами. Разум вытесняет дух…

Амина покладисто слушала, с трудом воспринимая эти наслоения разом.

– В древних текстах читала я и о жрице, которая как-то вошла в транс до такой степени, что узрела истину. Она вышла из транса, не шевелилась и только больными изумленными глазами смотрела в свод храма. Ее пытались кормить, но она не ела и не пила, просто лежала и иногда что-то бормотала. Потом она умерла от недостатка воды.

Лахама саркастически рассмеялась.

– Правда в том, что сказание это выдумали те, кто не имел представления о поведанном. Истине не нужны наши физические жертвы, голод и сдирание с себя кожи. Ее не узнать, не поразиться и не сгинуть от открытого, поскольку она настолько многогранна, что впитывает в себя каждое проявление сознания. Поэтому познать ее невозможно, раз она пополняется мыслями и чаяниями каждого живого существа, расширяясь с каждым циклом. Мы можем лишь пройти свой путь до конца и попытаться узреть как можно больше.

Амина посмотрела на Лахаму и внезапной вспышкой поняла, что так настораживало ее в Верховной жрице, но что не в силах было раньше облечься в осязаемую констатацию. Страх народной дерзости и предполагаемых богов, которые – кто знает – быть может, все же накажут, усложнял задачу Лахамы подчинять себе. За благородством ее отношения к себе подобным пряталось пренебрежение и враждебность ко всему прочему, не столь созидательному и утонченному. Скребущее омерзение от этой не бросающейся в глаза надменности не рассеивалось в Амине как раз потому, что она и в себе черпала такую же за своей любовью к вершинам человеческих проявлений. И начинало ей казаться, что добряками нарекают лишь тех, кого плохо разглядели или кто слишком часто молчит.

– Еще мы можем любить… Дружить.

– Любовь к человеку – лишь отголосок любви к существованию в целом, – благодушно отозвалась Лахама, а Амина испытала раздражение, зачем все так упрощать? Отчего хоть раз не признать простые человеческие удовольствия?

– Бесконечное познание – не просто ключ к тайнам мира, но и к собственному прозрению. Чтобы не казались тебе отношения между людьми такими уж чудными. Лишь познав законы природы, можно понять, как она функционирует, что все вплоть до последнего камня – живое, настоящее и в то же время иллюзорное, прекрасное, и пойти дальше в раскрытии собственной души, связываясь со всем сущим без дурмана исключительности человека в этой продуманной цепи… И понять в конце, что все это было неважно точно так же, как и судьба торговца на базаре, оттяпывающего куски от свежей рыбы ранним утром… Что твоя и моя жизни значили бы ровно столько же, если бы мы сейчас обрабатывали землю или вовсе умерли.

13

– Все только и талдычат, кто будет следующим правителем, если Галла потерпит крах. Мне это осточертело!

Озвучив это, Арвиум насупился и провел большим пальцем по губам. Амина сидела на полу и вовсе не просила его вторгаться в свою обитель. Впрочем, их поразительное игнорирование друг друга в течение стольких лет начало доставлять ей дискомфорт смутными догадками, что она теряет что-то, держа людей на почтительном от себя расстоянии. Темнота зала будто усиливала неприступность этого колосса, завороженно играя тенями на четких линиях его подбородка.

– Как мне наскучило все это! – продолжал Арвиум, не наткнувшись на завороженность собеседницы. – Я вижу лишь мужчин, застопоренных в однообразной работе и женщин, отрицающих свое предначертание вмешательством в свою природу.

– Каким же образом? – бойко отозвалась Амина, и Арвиум почувствовал прилив сил от назревающей схватки, которую она незримо бросила ему под ноги. Амину раздражал последний вздор Лахамы, который та вываливала на ученицу, даже не пытаясь придать ему удобоваримую форму. И раздражение это она без зазрений совести направила на Арвиума, неизменно вызывающего в людях сильнейший эмоциональный отклик.

– Выдумывая средства, препятствующие рождению детей. Сословие рожениц – это ваша лазейка, которую вы придумали, чтобы самим прозябать в безделье. В Сиппаре каждая обязана стать матерью и заниматься только домом.

Амина почувствовала смутную паутину отторжения.

– Тогда мы просто занимаемся тем же, что и мужчины, – недобро ухмыльнулась она, – но вы боитесь, что мы вас подвинем. Почти у всех женщин сегодня есть занятие, приносящее им доход. Попробовав свободы, мало кто решается вернуться в рабство и дрожать от каждого окрика отца или мужа.

– Ты материнство называешь рабством?

Одержимость Амины идеями постепенно развязывала ей рот.

– А ты это чем называешь? Или, скорее всего, у тебя вовсе нет ни мыслей, ни готовых слов об этом явлении. Лишь долг. Причем чужой, – она величаво, но недобро рассмеялась. – Удобно.

Обаятельное безумие мысли, выпущенной в путь, вовсе не передалось Арвиуму, как бывало с Лахамой.

– А рожениц никто не заставляет рожать по пятнадцать детей. Да и не так уж они несчастны, оставаясь на полном попечении у богачей.

– Не заставляет никто, кроме нищеты и ограниченности круга, в котором они росли, без примера, как из него выкарабкаться. Кроме печати поколений. Кроме отсутствия подсказки о другой дороге. А полное попечение – это еще и тотальный контроль. Вместе с выполнением любой прихоти благодетеля.

– Прежде ты была в восторге от этого разграничения, которое с тебя сняло ненавистную тебе обязанность.

Амину кольнуло. Она давно догадывалась, что на самом деле представляет этот столь лелеемый Лахамой конструкт – рабство для стигматизированной прослойки, обеспечивающее остальным женщинам Уммы невиданную в Сиппаре свободу. Кабала, выгодная настолько, что даже Амина рада была закрыть на нее глаза… Сравнявшись тем самым с мужчинами в нежелании видеть тень того, что служит на благо.

– Ты тоже обожаешь пригонять рабов, чтобы они зиккураты строили за тебя, но я отчего-то не виню тебя в этом.

Неуклюжая, местами забавная, застенчивая девчонка из детства, которой хотелось управлять, как и остальными, сейчас она поражала страшащей уверенностью. Занятая своими идеями, Амина часто с безразличием смотрела на Арвиума. И это ранило его. Через вспышку нежности к ней проступило омерзение.

– Еще поколение таких разумных, как ты, и мы, вымрем как явление. Останемся только в росписях гробниц. Сколько свободных женщин сегодня заключает брак на несколько лет, а затем расторгает соглашение по собственной воле, не родив ни одного ребенка? Вы – обманщицы.

Отторгающее своей замутненностью полувоспоминание – полунаваждение сдавило поток выверенных слов Арвиума. Кем бы был теперь он, если бы его родная мать укачивала его на руках во младенчестве?

– Ты думаешь, рожать и растить детей так просто… Но здесь надо обладать целым скопом качеств. Это тяжкая работа, обязательство даровать им все увеличивающийся пласт знаний. Этому надо учить в Домах табличек. Далеко не каждый может это сделать правильно, даже если захочет.

Амина зло рассмеялась. Ей припомнилась периодически захлестывающая стылая зависть к тому, что, чтобы создать ребенка, Арвиуму достаточно одной ночи с любой женщиной, которая сделает все последующее, а он спустя годы жизни в свое удовольствие за дочерей получит скот и зерно, а сыновьими подвигами будет хвастаться перед соседями.

– Люди испокон веков делают так, чтобы им удобнее было брести по свету. К чему осуждать их за это? Ты и сам делаешь много того, что является вмешательством в твою природу.

Жалящий тон Амины и ее оживленные глаза растравили Арвиума. Голос его стал грубее, а оскал беспощаднее.

– Что же?

– То, что раны твои после битв лекари смазывают снадобьями. Что выковыривают из-под кожи наконечники стрел.

– Это иное.

– Отчего же? Просто потому, что так удобно тебе, а удобства других людей ты хочешь пресечь?

– Я лишь хочу гармонизировать то, что вижу.

Раньше Амина редко перечила кому-то не из покладистости, а из-за безразличия. Но каждое неверное движение окружающих, высекая из ее крови огонь, делало грубее ее кожу, а взгляд непроницаемее. Она поняла, что люди не изменятся, придется меняться ей, чтобы стойко идти по избранной тропе. И изменения эти страшили своей неизбежной тишиной, растянутой на годы. И невозможностью возврата в свой разум уже такого далекого прошлого.

– И в этом могут тебе помочь иноземцы?

– Они более духовны.

– А в чем именно заключена их духовность? В том, чтобы оградить себя стенами из запретного и ненавидеть тех, кто не сделал того же? Или в том, чтобы, шагая по грязи, принимать это вместо того чтобы подмести грязь и других за нее наказать?

Арвиум припомнил неясное чувство, охватившее его, когда он вывозил Хатаниш из Сиппара. Чувство сродства с ее похитителем и удобства, пришедшее на смену отторжению. Праздность, с которой мужчины там сидели и попивали настои трав за неспешной беседой, покорила и этого воина. Он принял даже пожизненное обязательство содержать всех жен и их детей.

– Сиппарцы более счастливы. Тебе не понять. Они живут без нагромождений.

– Это выглядит так, потому что ты видел их бытие, проникнув во дворец на день и не углубляясь ни с кем в душещипательные беседы, а лишь переговорив за трапезой с их предводителем, который отгорожен от своего народа стеной прихлебателей. Никто тебе не скажет своей боли. Хотя, быть может, они и вовсе перестали осознаваться с такими-то ограничениями во всем.

– Ты судишь их… Но на чем основаны эти слова? Ты указываешь мне, что я предвзят, но сама вовсе не была там.

Амина молчала, но ее убежденности Арвиум не поколебал. Ей осточертели тучей надвигающиеся ограничения из Сиппара, которые приходили оттуда устными сказаниями и расшитыми платками, которые охотно приобретали знатные женщины Уммы, не понимая, что именно они означают. Осознание, что и на нее пытаются прорасти чужие сдерживания, не вязалось с ослепляющим выходом из отрочества и объемной радостью от непонимания возведенных другими стен.

– Они более благостно живут. Они счастливы.

– Почем тебе знать? Ты каждого спросил? Да и кто тебе ответит честно? Залепил себе глаза и удовлетворенно вздохнул над сплетенной картиной! Не верю я, что ты печешься о благе окружающих, особенно в высокопарных выражениях…

– А ты что предлагаешь? Сидеть и смотреть? Для тебя только ты в мире.

– Может быть, так и есть для каждого человека на самом деле. Он и остальной мир.

– А для меня остальной мир – это его переделка.

– А что ты сотворил на благо? Кроме того, что рубил головы направо и налево. Головы, которые осуждаемые тобой женщины тяжело выродили, а потом отринули свои «исконные роли», насмотревшись на таких, как ты, разглагольствующих вместо помощи.

14

Так редко видел Арвиум Амину с момента ее погружения в премудрости пути жрицы, что теперь смотрел на нее, словно обновленную, с неясным налетом чужеродной мимики и жестов. Неуловимая, она сумела отгородиться от него стеной и при этом проникнуть куда-то в самую сердцевину.

Арвиум свирепо заходил по зале, поддерживаемой колоннами. Прежде его умиляло, как резко она разговаривает с ним. Но теперь, ржаво вкрадываясь в глотку, закралась догадка, что она не всегда лукавит или преломляет свои домыслы. Роскошь искренности позволяли себе далеко не все даже среди мужчин, предпочитая ускальзывать в белозубой хитрость.

Амина будто подпитывалась его растравленностью. Вчера он отпраздновал свадьбу с Хатаниш, с трудом выдержавшей долгую церемонию. Отчего они столько тянули?..

– Лидером ты хотел быть всегда, только вот зачем? Ты счастья всем все равно не принесешь, да своими действиями и не пытаешься это сделать. Что для вас власть, если не статус и не ощущение своей избранности? Себялюбие. Ты желаешь менять чужие жизни к лучшему… Лучшему для кого? Почем тебе знать, что лучше?

Арвиум не без отравленного удовольствия наблюдал за метанием ее идей, на легкое безумие ее земной ипостаси и детскую порывистость суждений человека, который не сталкивался с жестким отпором и подлинной запутанностью настоящего выбора.

– А людям, которые живут в слепоте, которые своих детей закапывают в песок, чтобы не кормить, лучше знать? Или твоей Лахаме, которая умеет только прелюбодействовать с юношами?

– Прелюбодействовать… Что это за слово?

Арвиум расхохотался.

– Вот для чего вам духовные лидеры.

– Нам духовные лидеры не нужны, нам нужна свобода.

– Свобода нужна только дикарям. Человеку же нужны…

– Кандалы?! – процедила Амина.

– Ориентиры.

– На тебя, разумеется.

– Жрицы упиваются своей близостью к природе, но сами застряли в скотстве вседозволенности.

– Мы просто живем. А ты, никого не спрашивая, хочешь перескочить… Удивляясь и завидуя нашей полноте.

– Чем больше людей, тем больше для них нужно правил. Иначе настанет скотный двор.

– Это бесчеловечно.

– История жаждет перемен. И если никто не осмеливается… Придется кому-то начать.

Глаза Амины с горечью сузились.

– Вот ты и перечеркнул все. Ты просто строишь мир под себя и для себя.

– Понимай, как знаешь.

Он упивался ее недоступностью, но это только провоцировало на беспрепятственное получение желаемого. Арвиума не остановили высокие идеалы, не зародилось уважение, которое он, судя по увиденному в Сиппаре, должен был питать к ее чистоте. Ничего не изменилось со времен, когда он покупал местных женщин в походах. За набором необходимых Амине черт он не желал разглядывать самобытность, хоть и вполне наслаждался ей.

Будто нависая над ней, он продолжил:

– Не возьму в толк, к чему нам эти излишки, эти дворцы и украшения из металлов.

– Каждый, и ты в числе первых, хочет жить в стенах, которые защитят от диких кабанов. И позвать лекаря, если заболит брюхо.

– Земля нам дает достаточно.

– А во время засух она тоже достаточно дает? И во время воин, когда и свои и чужие выносят ячмень из погребов?

Арвиума продолжали околдовывать ветер этого препирательства, всклокоченный вид Амины и подспудная обида на что-то, чего он не в силах был разобрать.

– Не могу понять, почему любое мое слово вызывает в тебе такую бурю. Переизбыток приводит к накоплению, а накопление – к роскоши.

– Только вот переизбытка добились те, кто изначально пытался что-то заполучить. Без неудовлетворенности и стремления ввысь мы бы никогда не обрели разум.

– Тебе ли что-то говорить, закормленная белоручка. Ты уже сама себе противоречишь. Что же ты хотела заполучить?

Амина больно сжала ему кожу на ладони. Ее оттененная благородством миловидность вдруг переродком пахнула на него. Она воплотила нехитрое правило отца, которого помнила лучше матери, умершей при ее рождении – обороняться, когда кто-то нападает. Из себя она тянула это знание, когда было страшно и мерзко, но необходимо.

– Милосердие не в том, чтобы все были умеренно несчастны! Милосердие в том, чтобы дать другим жить свободно без груза общего для неописуемости наших проявлений.

– Но люди только себе пророков и ищут, – в тон ей ответил Арвиум, люто смотря на нее в упор.

– Это их дело.

– Как ты мне противна, – прохрипел он ей в ухо.

Неожиданно он схватил запястье Амины и, рванув, прижал ее к стене, нежно сдавив шею. Амина почувствовала предательски распухающее тепло ниже живота. Она через большое усилие воли вырвалась из этого склизкого цепляния исконных позывов. Арвиум нехотя ослабил пальцы.

– Как ты смеешь! – заорала она, отдышавшись и пригладив волосы с едва различимым рыжеватым отсветом. – Я жрица, а ты просто воин!

– В Сиппаре жрицы служат для услады мужчин, не более, – недобро смеясь, отозвался Арвиум. – Но ты слишком зажата для подобных практик. Спи спокойно, моя радость. Я отправляюсь на границу с Сиппаром.

Амина, казалось, не была удовлетворена.

– Почему ты убиваешь людей? Потому что тебе сказали, что так можно? И эта уверенность, как и уверенность в заповедях, усмиряет твою совесть?

– А почему мы животных убиваем? Ради еды.

– Но ведь ты не ешь убитых тобой.

– Так всегда было…

Амина сжала рот.

– Очень слабое объяснение.

– А вопросы твои глупы. Я защищаю Умму и приумножаю ее богатства. Я никого не убиваю намеренно.

Амина взялась за плечи.

– Ты просто пресыщенная девчонка, которая может только разглагольствовать, – с безразличием, свалившимся на смену ярости, довершил Арвиум этот поединок, ощущая благодушие победителя.

– Чужие недостатки часто являются нашими собственными… Заложники времени и чужих ожиданий – вот кто мы. А почти все знание о природе вещей для нас – дымка. Только не все имеют смелость осознать это.

Закатив глаза, Арвиум удалился.

15

Его провожали с почестями, а Арвиум с вызовом и неодобрением смотрел на стареющего Сина, все более фанатично цепляющегося за трон по мере одряхления. Прежде Син являл собой столп, искрящийся силой и здоровой непререкаемостью, настолько изящной, что никого она не затрагивала, и Сину прощались даже весьма жесткие поступки. Никто прежде не ставил под сомнение правление столь харизматичного лидера, отпечатанного на барельефах вместе с семьей и даже воспитанниками, что сближало его с народом. Казалось, их с Оей любовь безгранична и освещает даже самые отдаленные уголки Уммы.

О неповиновении Сину Арвиум не позволял себе даже задуматься. Но он был раздражен поведением Амины и, как в периоды усталости, воспринимал происходящее с более сумрачной стороны, посчитав, что в этот момент его все ненавидят, что побудило ненавидеть всех в ответ. Оя перехватила взгляд воспитанника, поджала губы, но промолчала. Благодаря скопищу Амины, Арвиума, Галлы и сперва нежеланной Иранны она обрела, как ей казалось, большой дом, наличие которого в Сиппаре было чревато полной потерей прав распоряжаться даже собственным наследством и обязанностью беспрекословно терпеть любые вывихи отца, мужа или даже сына.

Арвиуму было, о чем молчать. Не только с мыслями о Хатаниш вернулся он тогда из Сиппара. В доме советника, похитившего Хатаниш, прежде, чем скрыться с возлюбленной, предводитель армии Уммы провел вечер с неким человеком, предпочетшем не раскрывать свое имя. Человек этот, мотивы которого не до конца были ясны Арвиуму, поведал ему занятную историю.

– Совсем недавно некий человек с Запада достиг в Сиппаре ощутимых высот. Его привечают самые родовитые дома, а владыка города сажает его за столом по правую руку от себя. Этот человек, – размеренно лил незнакомец патоку своей речи, – первым в мире осмелился исповедовать единобожие.

– Что это значит? – спросил Арвиум. – Единение всех известных богов?

– То, что многоголосие наших божеств и духов решил он заменить одной высшей силой.

– Меня мало интересуют бредни сумасшедших, – отрезал уставший Арвиум, вяло соображающий, как вызволить отсюда Хатаниш и не нарваться на погоню. – Мало ли чудаков разглагольствует, чтобы…

Незнакомец сузил глаза.

– А то, что это старший сын Сина, тебя не интересует тоже?

Арвиум молча смотрел на незнакомца, который, казалось, был слегка разочарован произведенным эффектом, но не намеревался сдаваться, преследуя, очевидно, свою потаенную цель.

– Я думал, он – калека… – неуверенно произнес Арвиум. – Заточенный в дальних землях.

– Если и есть у него какие-то странности, то не больше наших, да и, скорее, в поведении. Его случайно покалечил отец, когда тот еще спал в колыбели. Но рука прекрасно зажила… Слишком Син ожидал своего первенца. А потом стер его даже из хроник. А заточили его на самой границе, на стороне Сиппара.

– И что же? Что до него? Оба сына Сина, какие бы они ни были, не имеют права на наш престол.

– По законам Сиппара именно старший сын царской четы только и имеет право править братским городом.

Арвиум поднял на незнакомца глаза, доселе опущенные в деревянную кружку с пивом.

– Ты пытаешься склонить меня на сторону мятежного принца?

Незнакомец прищурился.

– Син не любил сына с самого рождения. Я видел, что никаких телесных повреждений, кроме слишком длинных конечностей и пальцев, принц не имеет.

– Зачем же отец заточил его в крепости?

– Быть может, опасаясь влияния мальчика с особенным воображением на устои Уммы.

Арвиум задумался.

– Не верится мне в это. Син, по сути, узурпатор, так с чего ему бояться сына, который имеет еще меньше прав?

– Сына, который получил большую поддержку у соседа – врага. Так или иначе, но идеи мятежного принца взбудоражили Сиппар, у него много последователей. Быть может, мы ожидаем своего героя, который придет и осветит жителям обоих городов дальнейший путь, который назрел, но который нам страшно воплощать. Города наши – братья, разделенные травмирующей чертой.

Арвиум зачарованно слушал это повествование.

– Принц силен… Открыто смеется над великим пророком Хавераном, говоря, что отчего-то никто не видит, что ни одно его пророчество до сих пор так и не сбылось.

Арвиум оживился.

– Я слышал, что он пил мочу кобыл в течке, чтобы отбить у себя тягу к женщинам и сосредоточиться лишь на науках… Но в итоге вовсе лишился пола, став чем-то средним.

– Хаверан стал бесплотным духом, пожелав узреть больше, чем доступно смертному. Пожалел ли он об этом, до нас не дошло…

– Никто не проектирует будущее, а только настраивает под себя. Хаверан же недоговаривал в каждом своем пророчестве, так что его можно додумать как угодно.

Незнакомец недовольно замолк. Дерзость чужака уязвила его.

– А ведь правда… – продолжал он нехотя. – Ни одно пророчество не сбылось. Быть может… здесь безбожники правы.

– Но многие свято верят, что город навсегда станет легендой, пав от круглого огня, метущегося с неба. И как там дальше? «Город будет опален огнем без дыма, и рыба всплывет мертвая». На мой взгляд, здесь речь о небесных явлениях во время дождя. Тех, которые порой влетают даже в дома. Ничего выдающегося.

– Пророчеству сотни лет, а мы до сих пор топчем землю. Мы так остервенело и почти с надеждой ждем конца света, что становится смешно. Может, потому это пророчество Хаверана и стало таким знаменитым. И может, все произойдет совсем иначе… И странному юнцу удастся то, что не удавалось ни одному великому герою, воспетому в эпосах. Перекроить сознание ныне живущих… Ознаменовать новую эру.

Арвиум тогда беззлобно назвал своего собеседника мечтателем и удалился. Но и спустя недели продолжал размышлять о сказанном и особенно о недоговоренном.

16

Мельяне было неинтересно заниматься Иранной. Слишком давящим оказалось бремя материнства, еще невыносимее, чем передача из ее рук заговоренного символа власти. Переписка с матерью не спасла Иранну от тоски по дому и озлобленности на родительницу и остальной мир. Своей словоохотливостью она остервенело старалась загромоздить все пространство от стен до потолка, вторгнуться в чужое внимание и непременно закрепиться там, замещая отсутствие себя в матери.

Покинутая матерью, скорбящая об умершем отце, Иранна постепенно стала непримиримой в выражении собственных чувств и неудовольствий, но не по отношению к матери, при мыслях о которой до сих пор сжималась и теряла дар речи. Мельяна была ирреальным божеством, и, чем большей холодностью она обдавала дочь, тем более пронзительно та пыталась исправиться ради нее, чтобы доказать, как несправедливо мать относится к ней. Иранна до сих пор каждый день ждала, что вот-вот вновь объявится в здешних краях Мельяна, взяв под защиту и ее, и всю Умму.

Когда испуганную Иранну доставили во дворец, всеобщая реакция обдала сдержанностью, граничащей с льдистостью. Даже Амина, единственная девочка, приближенная к трону и освобожденная уже от игр с Арвиумом и Галлой, обособившимися в мужском мире тренировок, не спешила принимать ее. Да и Иранну не прельщала отстраненность Амины, а фантазии не хватало для осознания, что таится за глазами, жадно впитывающими любое проявление человеческой жизни. Амина была неразговорчива и потому не поражала ни с первого, ни со второго взгляда. На островах юности лед между ними оттаял, Амина перестала бояться порой бездумной оголтелости дочери своей единоутробной сестры. А Иранна перестала расценивать неспешность тетки как забитость. Иранне было неинтересно разбираться в причинах нравов и явлений – она не прислушивалась к другим, а лишь читала им тирады, глубоко ранясь неодобрением в свою сторону. Столкновение с социумом – криво слепленными умозаключениями других, которые никак не сочетались с их личностями и мечтами, стало самым невыносимым, но и самым интересным, что пришлось пережить обеим.

Амина продиралась к Иранне сквозь ее болтливость и грозность, сквозь предубеждение. Они часто оставались вместе, брошенные всеми. И через отстраненность, отторжение, убежденность Иранны, что Амина претендует на ее место, прорвалась к ее незащищенности, мягкости, запрятанной под покровом отчасти напускной непоколебимости. Амина со всеми жаждала быть ближе, чем позволяло положение – с младенчества одинокая девочка, запертая в своих иллюзорных мирах. Дружелюбное безразличие Амины к Иранне уступило место бережной жалости, когда она поняла, что на самом деле означают богато расшитые наряды и предания о принцессах минувшего. И что высокое положение вовсе не сотрет ни боли от смерти отца, ни предательство матери, ни склизкое ожидание предопределенной кем-то другим участи.

Воспитываясь во дворце с обилием прихвостней всех мастей, Амина, вместо того чтобы польститься на обманчивое внимание к ее статусу, чувствовала себя покинутой и научилась мириться с этим. Тем удивительнее и слаще было откровение, что люди отвечают, если их спросить и улыбаются в ответ на проказу. Тяготея к тотальной тишине, Амина прикипела к напыщенности Лахамы и многоголосию Иранны, хоть с Иранной особенно не о чем было поговорить наедине, в отличие от безбрежности Лахамы.

Иранна состояла во внешнем, земном, держа в уме все дворцовые интриги и всех торговцев сердоликом. Принцесса будто просыпалась, чтобы послушать новости дня – кто и почему умер, кто нарушил общественную договоренность, а кто соблазнил чужую жену, из-за чего потом был изнасилован ее мужем с одобрения совета города. Женщины, окружающие Амину, зазывали ее в необходимость удобно устроить быт и быть вовлеченной в жизнь знати. Но небеса с их неизведанностью манили куда сильнее. Амина переросла полупрозрачный период наслаждения экзотическими тканями и сплетнями, потому что подспудно чувствовала польщенность от сопричастности с другими людьми. Но душа ее парила в иных измерениях. В культе общественного она осмеливалась тяготеть к индивидуальному, понимая всю важность сплоченности и восхищаясь ей. При этом Амина осознавала, что индивидуалист угрожает выживанию в период засухи или потопа, хоть и лучше всех умеет, отпустив свой разум, дойти о чего-то уникального, чем толпа, забившая его насмерть, станет затем упиваться.

17

Арвиум возвысился над произошедшей катастрофой. Поле было усеяно его побежденными воинами. Он их не уберег. Согнутый в плечах, он медленно побрел в никуда, едва перебирая стройными ногами. В спутанном сознании, припорошенном, сожженном будто прошлым, воспоминаниями, всей жизнью, стертой на эти невыносимые минуты, брезжил захватывающий образ все подмечающей кареглазой девицы. Позади остались поверженные. Ему казалось, что и впереди пустота, Умму сравняли с землей. Щемящее и зловещее чувство, что нет больше дома. И как насущно вдруг стало в него воротиться… Распухнуть в нем, заняв все внутренности. В край низкорослых построек песчаного цвета, пронизанных разветвлением канализации. В край, пораженный спесью и разнузданностью богатых. В край вознесения и убожества.

Сквозь уродливую вуаль бойни, кровь, брызгающую ему в рот из чужих располосованных вен, сквозь раздробленные кости противников видения прошлого чудились особенно кристальными. Через солнце в короне гор небо слилось с этой бесконечной теменью стонов и проклятий, когда само существо Арвиума будто перерождалось в нечто омерзительное благодаря расточаемому вокруг смраду. Над головой возвышались разъеденные глиняные скалы, выточенные по образу природы, но будто размозженные смертоносными камнями из катапульты. Он уже давно привык к такому… Но изумление от масштаба этого мига перечеркнуло холодное понимание происходящего.

В брызгах чужой слюны Арвиум вырвался на свет свободы. Едва не впервые в его блистательной, забитой лицами, событиями и чужими излияниями жизни мелькнула предтеча догадки, что все это – тлен. Да, он притягивал своей животной слаженностью, своим самоутверждением и высотой. Но он свято верил в мечту о власти и ее животворящую, осмысленную силу, утвержденную в нем то ли в глубоком детстве, то ли еще до рождения, в самом нутре. Эту честолюбивую мечту он умудрился облагородить самим фактом ясности своего стремления. Оробевшие синие глаза по-новому взглянули на материи, с самого детства воспринимающиеся нерушимыми столпами. Странно, что Галла, выросший в той же среде, не проявлял ни к власти, ни к обилию женщин особенного интереса. Должно быть, родители давно внушили ему, что он непременно возглавит Умму, ему не из-за чего было начинать борьбу с химерой. А, быть может, что-то внутри невидимых структур его нутра было отлично от не всегда беспримесного огня Арвиума.

Амина в понимании военачальника армии Уммы олицетворяла инертное женское начало, тяготеющее к комфорту и счастливое просто от отсутствия потрясений… удачно устроившаяся образованная женщина, она определенно привлекала внимание. Но ее истинный портрет в истовой жажде мысли, выдавленной на глине клинописи, выходил куда более усложненным, чем его истошная вера в исконную роль женщины, счастливой от одной лишь беременности. Плеторическая Амина и живость ее ответов физически демонстрировали ему, с каким смаком она вкушала жизнь. Многое ей нравилось, она везде пыталась найти выгоду и удовольствие, умудряясь не вымараться. Даже оголтелость Иранны будто испрашивала у нее позволения разразиться очередной громогласной речью.

В отрочестве он больше задумывался о высоком, чем нынче. Нынче многоголосие каждого дня не провожало к этой роскоши. Арвиум с щемящим чувством странной ностальгии попытался вообразить, как возникла первая мысль в голове человека, чьи глаза были в тот момент устремлены к небу. Очищенное от мифов – квинтэссенции истории – общество, только создающее идеологию. Что было до? Амина со смешком пресекла бы эти измышления, заявив, что первая мысль, вероятно, возникла вовсе не в человеческом нутре, а в голове птицы, облетающей свои воздушные владения.

Амина… единственная живая душа. Противоположность сухости и даже злонравию Иранны. Странно, что, даже изобличая несовершенства мироздания, Амина сохраняла облик благонравия и какую-то неземную отстраненность от суеты насущного. Их долгие хождения по волокнам неясных ожиданий показались ему великой глупостью. В тот момент Арвиум уверовал, что они оказались опутаны непонятой, запретной страстью.

Он все брел домой, питаясь финиками с пальм, и вспоминалось ему древнее, как теперь казалось, но, может, лишь сотню лет насчитывающее предание об уставшем израненном солдате, из последних сил приникшем к благодатному берегу этих краев. Прибился он к дому неземной девы и без чувств свалился с коня у ручья. В Сиппаре Арвиуму поведали иной миф, который скрестился с впитанным сызмальства – о прекрасной королеве, которую утратил их народ. Утратил, когда кто-то набросил на женщину покрывало, и душа ее оказалась погребена под толщей ткани. Жители Сиппара, рассудив полезность такого исхода, тем не менее тосковали по утраченной силе своих матерей, создав образ Озерной девы из края лесов за высохшими горами. Скрывшаяся от пут Озерная дева, живущая в гармонии, когда-нибудь позволит странствующему путнику навек осесть в своем краю прозрачной воды и так же рухнуть к подножию вековых кипарисов. Или же он вытянет ее наружу за скользкую ладонь и позволит оглядеть изменившийся мир, более милостивый к ней теперь.

И как вдруг стало насущно воротиться к Амине, пешком или на хромающем коне… Воротиться и упасть рядом с ручьем ее обиталища подобно мифическому герою давних странствий. Чтобы она, простоволосая, перевязала его раны и оставила в своей постели. В ореоле голубого и золотого, пронзенного солнцем, как ее волосы, она бы вручила ему венок за состязание и нарекла своим суженным. Но она же божья невеста… все это замерзшее время Арвиум пытался отогнать от себя запах горящего человеческого мяса, который было не вымыть из ноздрей.

18

Арвиум, раненный, восставший с холмов пепелища, лежал в богато убранной опочивальне царского дворца и гладил по щекам привлеченную Амину. А она, не жаля его, не споря, смотрела прямо и жалостливо. Ей шла эта нежданная мягкость, а ускользание вносило недосягаемую ценность. Хатаниш где-то внизу в одиночных покоях корчилась в предродовых муках, а помощь ей не подоспевала, и никто не слышал ее стоны. Арвиум не спешил раскрывать ее происхождение перед Оей и вообще предпочитал не выходить с ней на официальные приемы. Хатаниш без роптаний мечтала о цельной семье, наполненной… одобрением, и перед этим желанием сдалось даже упорство Арвиума. Но оказалось, что статус даровал лишь усталость и отторжение, ничего не приукрасив самим своим наличием.

Арвиум убеждал себя, что Оя хотела сделать ставку на него в обход погрязшего в бессильной щеголеватости Галлы, но материнские чувства к сыну препятствовали этому. Ему начало казаться, что безродность жены тянет его назад, окрашивает и саму Хатаниш в безжизненные тона. Быть может, стоило выбрать жену, угодную Ое.

Арвиум привык к самосуду по отношению к мужчинам, а Сиппарцы, враги, над которыми они заливисто смеялись и которых призывали усмирять, берегли своих мужей. Они крали себе женщин в землях, по которым проходились, и не держали ответ перед их семьями, не соглашались на договоры. Ему понравились бесчинства и безнаказанность их элиты, не оправдывающейся перед народом, как это с балкона делал Син. Недавнему предшественнику Сина приказали совершить самоубийство вместе со всей свитой, поскольку он не сделал обещанного – не протянул ирригационную систему дальше по мере разрастания Уммы. Одурманенные советники добровольно легли за своим властелином в длинный ров, где их живьем засыпали огневым песком. Арвиум не хотел бы подобной участи, дослужившись до высокого чина… Подобный исход обесценивал всю сегодняшнюю борьбу. Он рассудил, что высокое положение уже само должно было быть оправданием для них.

После этих размышлений Арвиум впал в бред. По оголенной шее плыли капельки пота, возникшие от боли борьбы тела с лихорадкой. Такой молодой и такой красивый… Она жадно распласталась над ним. Затем Амина затворила двери, оставив его с лекарем, и сползла на каменный пол, выложенный мозаикой с изображениями дельфинов и диковинных птиц.

Из углубленности комнаты она могла беззастенчиво смотреть на него, ощущая против воли зреющую жажду принять его… Обвить кольцами. Смести прочих на пути к нему. Лахаме было дозволено то, над чем они только парили… Как часто, проходя мимо, Арвиум доводил ее до исступления, не касаясь, а лишь дыша на ее шею. Амине вовсе не хотелось теперь повторять судьбу ссохшихся, дошедших до искривлений жриц, которые так и не добились права участвовать в ритуальных актах любви. Не хотелось и ворочаться друг с другом ночами, ошибаясь, что все уснули, а потом устраивать сцены ревности пополудни, застав предмет своего обожания при мирной беседе с другой. Сидя на полу, Амина твердо решила, что не хочет быть неполноценной из-за страхов и табу. Ее борьба с телесным изжила себя, а воля прочих померкла.

19

Син, хмурый и заросший щетиной, с прищуром принял делегацию из Сиппара как отголосок произошедшего поражения. Ничейные земли отошли заклятым соседям… Они улыбались и хитрили, а Син сжимал собственные пальцы и прятал покрасневшие глаза. Оя взяла на себя тонкости дипломатии, а чужеземцы с ужасом смотрели на говорящую женщину. Они еще не знали, что большинство чиновников и писцов в Умме тоже женщины. Своим они даже вырезали часть плоти, чтобы те не вздумали посматривать на кого-то, кроме мужей. Син, не в силах ни уступить, ни договориться о компромиссе, позволил Ое предложить нежданным гостям трапезу и уютный ночлег.

За богатым столом гостей потчевали свежайшей дичью и сладчайшим вином с закусками в виде зажаренной саранчи и консервированных в соли овощей, а жрицы играли незамысловатый гимн города на арфах и лютнях. Прежде жрицы брали на себя и врачевание, но население Уммы слишком разрослось, и врачеватели образовали отдельную категорию. Разморенные потчеванием иноземцы пустились в пляс, начали хватать жриц за руки и пытаться усадить себе на колени. За столом остался лишь молодой сиппарец, с ужасом наблюдающий за разгулом своих соплеменников. Лахама дала страже знак схватить нечестивцев. Оя со злорадством смотрела на своих земляков, в скотском состоянии поправших мораль, за измену которой жестоко карали в своем городе.

Следующее утро Уммы ознаменовалось битьем барабанов и сборищем люда на главной площади города. Одурманенных сиппарцев, опухших и связанных, вели к главному храму под радостные возгласы толпы. Син и Оя мрачно наблюдали за этим с балкона. Оя несколько раз, перебрасываясь взглядом с настороженной Лахамой, говорила что-то Сину, напряженно ожидая ответа, но он лишь барабанил пальцами по коленям.

– Во имя верховных богов! – закричала Лахама, – отдайте нам вашу кровь! Вы избраны для этой чести!

В прежние времена избранных для человеческих жертв не только опаивали наркотиками, но и убеждали в недосягаемости священной жертвы. Выбранные с почетом предавались смерти, уверенные в вознаграждении в мире теней. Постанывающие от испуга сиппарцы, похоже, подзабыли забавы предков, но прельстившись загробными почестями.

Жрицы умаслили статую Марту благовониями и пустились в пляс. Один из пленников крикнул:

– Где Ташку? Он бы не позволил так поступить с нами!

Оя, побледнев, воззрилась на мужа. Тот отвел помутневший взгляд. В последний раз он запретил жене навещать сына из-за угрозы чумы. И вот Ташку исчез из заточения.

– О чем они толкуют? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Бред от пьянства. Посмотри на них.

Подобные ритуалы не проводились уже много лет, и народ с ужасом и любопытством рассматривал внутренние органы в споротых животах пришельцев.

Поодаль, никем не замеченный, стоял юноша, который накануне не пил вина и не приближался к жрицам. На него никто не обращал внимания.

– Оя… – пролепетал юноша, когда закончившееся жертвоприношение под одобрительные кивки толпы заставило повелительницу спуститься вниз. – Ты узнаешь меня?

Оя, тяжело ступая и рассеянно глядя себе под ноги, посмотрела на юношу и сжала губы. Мгновение она не находила слов для ответа.

Пухлые губы юноши тронула искривленная полоса.

– Я – сын Альмы.

Оя, глубоко вдыхая заканчивающийся воздух, сузила глаза. Минуту они взирали друг на друга. Наконец, царица обняла юношу, прижав к себе дышащее теплом и светом тело. Затем она отвернула его голову и долго рассматривала обваренную солнцем кожу и живые серые глаза. С удовлетворением она отметила, что он излучает здоровье.

– Что стало с ней?

– Все идет как нельзя лучше.

Оя прятала взгляд.

– Твой брат здесь, – сказала она решительно и едва слышно.

Вдобавок Оя подняла на пришельца многозначительный взор, который тот поймал с удовлетворением.

Улыбаясь во всю ширь своего подвижного рта, гость затараторил, как долго он мечтал повидать Арвиума и каких трудов стоило ему примкнуть к дипломатической миссии Сиппара. Оя же взирала то на Галлу, то на пришельца, и была еще более молчалива, чем обычно.

20

Ребенок Арвиума от другой женщины, который мог бы быть их ребенком, мирно наполнял колыбель. Рожденный матерью в момент величайшего страха и запредельной боли. О Хатаниш вновь никто не вспоминал, все восхищались частью, вышедшей из нее. Перед Аминой вдруг пронеслась иная жизнь – томные ночи и крепкие дети, небрежно заточенные в руках отца. Одурманенная картина химерной дороги вникуда.

На короткий промежуток Амине показалось, что она хотела бы розового ребенка, беспрестанно хватающего мать за волосы, и этого мужчину в качестве его отца, чтобы прохаживаться по стогне с лицом изможденного удовлетворения и прятаться за его широкими плечами. Но иллюзия имеет мало общего с реальностью. Амина слишком хорошо выучила, чем женщина платит за обманку защищенности семейного очага.

Она помнила тот обрывок разговора с Лахамой, который, произнесенный, поскорее хотелось забыть, настолько он выбивался из отстроенной картины реальности. Куда больше, чем отвлеченные рассуждения о богах и героях.

– Сокрытое в женском теле зерно жизни – чужак, пьющий из нее соки и использующий ее для собственного развития. Не жалея ее, – вымолвила Лахама вдогонку изматывающему вечеру, пропитанному испарениями с поверхностей тела.

Амина, привыкшая не делать скоропалительные выводы, молчала. Она никогда не слышала ничего подобного.

– Сословие рожениц, освободив часть нас, попало в капкан, потому что общество, забыв их вклад, вдруг решило, что роженицы – содержанки богачей, хотя без них прервется сам наш род. Но никто не помнит об этом в яде своей мнимой исключительности и того, что все должны им, но никому не должны они сами. Женщин осуждают и за рождение детей, и за их отсутствие. Наше вымирание – вопрос времени.

– Арвиум говорил то же самое.

– Что же?

– Что мы вымрем.

– Но решение ситуации у него иное. Не помогать матерям, а лишить их тех крупиц защиты и подмоги, которые у них есть. Я уже не говорю о привилегиях.

Амина молчала, вспоминая изможденные лица многодетных матерей и их истошные крики вперемешку с плачем на улицах. А потом их скомканные похороны через сожжение у священной реки в присутствии жалких детей, хватающихся один за другого. Без плакальщиц, без роскошных погребений с элементами статуса, даже не под порогом их домов, как в незапамятные времена. На местах разветривания их праха затем устраивались оргии, чтобы почувствовать себя живыми в непосредственной пелене смерти.

– Ты не представляешь, чего мне стоило отстоять мое право быть жрицей, через сколько голов переступить. Заискивать, выворачивать, идти напролом. Однажды я перестала быть отстраненной девчонкой вроде тебя. Это приносит определенный кураж, но и стирает какую-то лучистую часть тебя. Стирает способность вдыхать закат, убежав на какой-нибудь склон подальше от суеты.

– Люди разнолики, многогранны, непредсказуемы и отвратительно уникальны… Я иду за их идеями и горестями. Но чем меньше взаимодействую с ними и слушаю их проказу, тем счастливее становлюсь, – отозвалась Амина, словно поняла то, что принадлежало лишь Лахаме. Возможно, она и поняла, но лишь ничтожную часть или самое зерно… Но как же впитать все отголоски, брожения и воспоминания, связанные с этими словами?

Сформировавшаяся в роскоши и уже забывшая себя прежнюю, Лахама непостижимым образом бредила идеями всеобщего равенства и облегчения человеческого труда, зароненными в нее невесть какими ветрами и совершенно не соответствующими образу ее жизни и благам, которые она без стеснения извлекала из существующего порядка.

– А Арвиум, – продолжала Лахама, не слушая, – теперь при каждой встрече дает мне понять, что мое место скоро займет мужчина. До него дошли слухи, что на таинствах мы помогаем попавшим в беду изгнать плод из своего чрева. Будучи паразитом в теле матери и чудом выжив, теперь боится за таких же, как он. Что им не дадут появиться на свет. Не дадут всю жизнь помыкать какой-нибудь несчастливицей и спокойно смотреть и на ее работу с утра до вечера, и на родовые муки. Что, если, убив мужчину внутри себя, женщина, наконец, осознает, что может убить его и снаружи? И тогда падет их дутое величие и уверенность в собственной избранности, основанное на наших костях и зубах.

21

Знакомство с Этаной Арвиум начал, красочно расписав ему привилегированность своего положения. В первый же день братья, никогда не видевшие друг друга, провели в высокопарных беседах о судьбах цивилизации и неизбежности то ли немедленного перехода к новой формации, то ли возвращения к тотальной старине, презреющей все нововведения. Этану старший брат немедленно охарактеризовал как нелепого мальчика, особенно по сравнению с его собственной утвержденностью. И тамга эта мятным холодком затянула его неспокойную в последнее время душу.

Обретшие друг друга братья соревновались в белозубости и наперебой заваливали своей историей воодушевленный двор, растекающийся в ответ сдержанно-умилительной улыбкой. Этана несколько смягчал угрожающее жизнелюбие Арвиума удачно примененной шуткой или успешным переводом разговора, и завидные невесты двора скоро обратили на него свои подведенные сурьмой взоры.

Оба брата выражали силу и молодость, и весь двор Уммы покорился им, обсуждая их наружность и отношения между собой. Этана благосклонно позволил брату занять понятную ему нишу подавляющего снисхождения, а самому ему оставалось с молчаливым принятием взирать на затемненные стороны Арвиума – сомнительное отношение к жене и удивительной жрице, смотрящей на него с разрывающей смесью отторжения и тоски по тому, что она не понимала. Жрица эта с темнотой буравящих глаз все чаще мерещилась самому Этане, когда он оставался в одиночестве.

Гость благоговейно принимал почет в свою сторону. Все понимали, что от Этаны теперь зависит, быть ли войне с Сиппаром – откроет ли он истинные обстоятельства исчезновения послов или заявит, что на них напали дикие звери. Син, по всеобщей убежденности, наставшей после опьяненности мигом торжества и древних поверий, совершивший ошибку, не показывался при дворе. Город, столько лет совершавший лишь локальные набеги на строптивые племена неподалеку, не был готов к масштабной боевой кампании. Более того, теперь влиятельные вельможи задавали друг другу вопрос, почему вообще дружина Арвиума так беззастенчиво приблизилась к кипящим границам – был ли это приказ Сина или самовольничание? И отчего никто не понес наказания? Вельможи с опасением начали поглядывать друг на друга – неужто кто-то был посвящен в планы скрытного Сина по завоеванию Сиппара?

Арвиум не мог жить без публики и ее пронзительного, умопомрачительного влияния к не стоящим того мелочам. Этане казалось, что брат вообще не чувствует себя существующим без устремленных на него глаз. Не то, что их жрицы – гордые и отстраненные существа, вышагивающие по ступеням всегда выше остальных и, едва повернув головами, окидывающие прочих заслуженно нисходящими взорами.

– Она меня в ту корзину положила не потому, что есть было нечего, – хрипло процедил Арвиум после рассказал Этаны, как их семья жила в Сиппаре. – А потому, что появления моего не хотела.

– Она не отправляла тебя в корзине по реке, а передала бежавшей из Сиппара Ое. Легенду с корзиной Оя придумала, чтобы обезопасить тебя.

– Не имеет значения. Наверняка я был рожден от человека, которого мать ненавидела, который взял ее, быть может, против воли или околдовал ее. Вот она и спешила избавиться от напоминаний об этом.

Этана поднял ладонь ко лбу. Сама мысль, что женщина, благословенная даром плодородия, может не хотеть детей, показался ему лишь давней преломленной раной Арвиума.

– Ты не можешь этого знать.

– Что мне знать, как ни это?

– Быть может, табуированность твоего рождения сыграла здесь более значительную роль.

– Табуированность эта не возникла просто так, а имела глубокие причины.

Несомненность Арвиума, вызванная устойчивостью его поразительных физических данных, нежданно умолкла. Странно, что он вовсе не говорил об отце, растворившемся в безвременье.

– Но ты рос с ней, обнимал ее ночами и слушал поэмы о сотворении мира на празднования нового года.

Этана непонятно улыбнулся, на миг разорвав их взгляды.

– Мать всегда говорила, как ты силен и как преуспел на чужбине. И мне хотелось дотянуться до тебя. Она была убеждена, что ты больше похож на нее, чем я.

– На нее, а не на ее мужа?

Этана опустил глаза.

– Тебе ли… жаловаться на отсутствие внимания? Ты любого можешь оборотить на свою сторону. Как ты сказал – так обычно и бывает, потому что ты не сомневаешься в сказанном.

Арвиум распрямил плечи.

– Это я всегда чувствовал себя лишним ребенком, без которого она справилась бы лучше. Тайна твоего рождения убедила меня только в одном – ты родился от большой страсти. Мать обязана была скрыть это во имя твоей же безопасности. Ты, должно быть, не знаешь, как жестоко поступают с бастардами и их матерями в Сиппаре. Страсть, – добавил он размазано, – бывает, оборачивается кошмаром. Я слышал о таком.

– Может, она и не хотела справляться.

Оба сына часто задумывались о подноготной того поступка, когда их мать, едва оправившись от родов, ослабленная, не выспавшаяся, отправила первенца в лучшую жизнь, сунув его в руки подруги, покидающей столь неприветливую для собственных жителей землю. Но только сейчас благодаря брату Арвиум попытался проникнуться бездной ужаса и отчаяния, которое испытала его мать в то время. И не смог.

Арвиум в тот миг остановился на границе, за которой по отношению к Этане начиналась смесь зависти и отвращения. Но, отринув темные мысли, он принял брата. Все они, дети дворца, сироты, алкали семью, а не ее суррогат в виде Ои и Сина, которые носились со своим ненаглядным Галлой. Единственным среди них правильным отпрыском. Этана опасался, что Арвиум еще спросит о матери, а подбирать слова для ответа ему не хотелось. Но брат мрачно молчал.

Взыгравшие братские чувства были загадкой для Амины, которая пыталась убедить себя, что родственная связь невыполнима без общих воспоминаний об отчем доме. А сердце ее сжималось от сожаления, что брат из запрещенного края прибыл не к ней. У нее общих воспоминаний не было ни с кем, кроме Иранны, которую больше интересовал пустой щебет с прислужницами. Прикрывшись отстраненной констатацией очевидного, не имеющего отношения к тому, что чувствовали люди, Амина понимала, как люто братьям было не иметь рядом родной крови.

22

Сквозь отвесные клубы облаков проглядывала незамутненная ночь, одолевшая плавильню светила. Сумрак выдавал мерцания белых стен храма за раскидистой листвой. Куски перевернутых волн на небе пеной выстилали потухший небосвод с впрыснутым в них соком сумерек. Свежесть и влажность нежаркого, спавшего истомой опускались на плечи.

– Если боги жили рядом с людьми на земле… Почему их никто никогда не видел?

Лахама рассмеялась. Ее обычно стылая улыбка зажглась двусмысленностью недосказанного. В этот момент она стала более реальна, чем ориентированные на публику жесты, в которые, являясь их создательницей, сама уже не верила. Она видела, что в душе люди понимают абсурд и наигранность практикуемых обрядов. Но следуют им с упертой смесью обреченного долга и удовлетворения от эффекта одобрения. Следующая за унижением значительность перекрывала покалывающее неудобство глупости.

– К чему застилать себе глаза пеленой, когда за стенами храма целый мир? Не придуманный, хранящий столько таинств. Тебе в дыму жить легче?

– Что же, никто не верит?

– Делают вид, сами себя убеждают. Истово бросаются на тех, кто посмел усомниться. Успокаивают себя, черствеют взглядами, лишь бы дальше не баламутиться изнутри. Но ради своей выгоды они отрекутся от чего угодно, хоть до этого могли и казнить других за отрицание богов. Для человека нет ничего более святого, чем его выгода. А поведение других, отличающееся от его идеалов, заставляет его мир, соответственно, и его выгоду пошатнуться. Треснуть. И как же дальше будет жить человек с треснувшими понятиями? Правильно – обрушит свое негодование на тех, кто посмел вызвать смуту в нем. Большинству все равно, что копировать, потому что остро мыслить они не могут.

Амина закрыла глаза и попыталась выразить мыслями то, что до этого мелькало лишь отрывками ощущений – кто были эти кочевники, существующие здесь столетия или даже тысячелетия назад? Невообразимая, страшащая и проводящая ток по телу мысль. Ночевали они на равнинах под шалашами, чтобы назавтра вновь искать коренья и попавшихся в силки грызунов… Откуда они пришли? Как зародились?..

От этой мысли захватывало дух. Не было ничего до. И не будет после – у первооткрывателей всегда другое сознание. Чистое познание без сора вековых надстроений. Природа и они. Инстинкты еще не поруганные, не оговоренные. Чистая телесность без стеснения, без табу, без порабощения через искусственно созданный стыд. Ни стыда, ни пантеона богов еще не было… Амина испытала экстаз от этого допущения, как от сладостей, завернутых в пропитку меда. Тотальная чистота – простор для сооружений. Но где истоки чувств? Передали ли люди их друг другу как оформленную идею или испытывали что-то с одинаковой интенсивностью и окраской? Или лишь зародили мифы и модели поведения, по которым потом как по шаблонам дергались следующие поколения, свято веря в собственную уникальность? И в то, что так было всегда.

– Откуда произошло мировоззрение? – спросила она Лахаму, как гарант ответа на любой запутанный вопрос.

Лахама улыбнулась, обнажив крупные блестящие зубы, уже тронутые разрушением.

– Я никогда не думала, что оно откуда-то происходило. Это процесс непрерывный, каждый из нас так или иначе вносит свою лепту. Забудь про мифы о реке, наделенной таинственным знанием обо всем. Река – это иносказание сети, пронзающей и объединяющей всех нас, в которую каждый вносит свой посильный вклад, в этом наше предназначение. Живя, творить. Так или иначе окружающий мир вместе с нами – невиданное чудо, нам не нужны мифы и магия. Они даже вредят, потому что создают оторванность от чуда реальности, трансформируя чудо на отдельную нишу.

Амину успокаивала, хоть порой и утомляла, безапелляционность этих продуманных ответов.

– Может быть, даже наши чувства – такой же материальный объект из других миров, вдавленный в наш, – невесело проговорила Амина, так страшила ее эта мысль. – А мы думаем, что это нечто иное, чем материя. Но все это, по сути, одно и то же. Тяжело бывает облечь в слова эти возносящие образы.

– В том и дело. И сюда легко прилепить богов, если очень хочется – совместить их с видимой реальностью, которую можно потрогать. Существует она – есть и боги. Не как нечто отвлеченное, создавшее ее, а как подневольное. В каждой травинке, распластанной в энергии самой жизни. Не вершитель и агрессор, а животворящая энергия без четко очерченного разума. Энергия не начала, но самого процесса.

23

С наступлением осени царь обязан был уйти в отшельничество и раскаиваться там в своих и чужих проступках, облегчая своим примером участь тех, кто с наступлением первой робкой прохлады грезил свести счеты с жизнью. Изменившийся мировой порядок не должен был забросить жителей города в безнадежность.

Но Сина сейчас заботили материи более реальные, чем наибольшее удобство развитости. Его потухший взгляд ползал по предметам, не заостряясь на них. Он триумфально распрощался с разношерстным двором и отправился на прямую встречу с владыкой Сиппара, до которого дошли неясные вести о пропавших послах. Царь прихватил с собой Галлу, дабы воочию показать приемнику тактику этой нечистой игры и опыт недолгого похода с ночлегом под тканевыми навесами и опасностью змей. Бессилие и гнев из-за болезни Ташку, которому он сам нечаянно вывихнул руку, периодически всплывали в его памяти в виде раздражения на нерасторопность Галлы. Чем более неспешно младший сын реагировал на его слова, тем сильнее досадовал Син, и тем более замыкался в себе Галла, не находя в отце одобрения. Син то приближал Галлу к себе, то брезгливо отстранялся, будто не найдя в нем желанного. Ташку должен был стать самым здоровым и энергичным мальчиком в городе… но какая-то надломленность нелюбимого сына укоренилась в сознании отца. Его младшему брату так же не удалось оправдать ожиданий царя. Син тосковал, что Арвиум, найденыш с невесть какой родословной, подходил на эту роль лучше обоих его сыновей. Но и ненавидел его именно за это. Ненавидел за собственные липкие догадки о его истинном происхождении.

– За этими волнениями мы вовсе забыли о свадьбе Иранны, – нежданно произнес Син, уже покидая дворец под выжидательные взгляды знати, столпившейся внизу. – Готовьтесь к обряду! – крикнул царь придворным. – Как только вернемся, он состоится.

Галла изумленно воззрился на отца. Все уже свыклись с мыслью, что Син не потерпит в опасной близи от себя закрепленный на табличках союз пришлой принцессы и собственного сына, грозящий ему возможным прекращением царствования, если так решат влиятельные вельможи города. Вопреки пожеланиям Ои и двора, обеспокоенного ужесточением отношений с Сиппаром, Син несколько месяцев находил предлоги, чтобы отсрочить это событие.

Син уже предвкушал возрождение юности, когда он, тонкокостный, жилистый, из всех дрязг выходил победителем, а не скучал, заточенный в высоких стенах, и не ожидал на пике одобрения самого себя отдать бразды правления собственному сыну. Со скребущим чувством припомнил он тот вечер с Мельяной, когда он скинул ее с лестницы, чтобы только она не разродилась дочерью, которая привела бы следом чужака ему на погибель. Но первая жена, обезопасив себя, все же умудрилась испортить ему зрелость. Правда, Иранне, когда она только попала во дворец, он разрешал принимать участие в опасных играх… Но вскоре ее простодушная болтливость, склеивающая неловкие паузы во время царских трапез, расположила наследницу к действующему правителю, и об играх благоразумно забыли.

Иранна, будто силясь не сболтнуть лишнего, без улыбки распрощалась с неназванным женихом. За ее спиной, излучая знакомый всем девицам двора хищнический взгляд, скалился почти выздоровевший от многочисленных ран Арвиум, недобро взирая на названного брата и, против обыкновения, ничего не говоря. Иранна понимала, как он алчет вскочить на коня и продемонстрировать свое мастерство военачальника, приструнив окрестные земли и загладив предыдущую неудачу. Чтобы город встречал его всплесками криков и цветами, брошенными под копыта скакунов. Но все внимание правящей семьи всецело было обращено на их сына, хотя прошлые годы медлительный Галла, способный отвечать на насмешки лишь ядовитыми обрывками фраз, был в тени выразительного Арвиума, который бравировал большими силой, быстротой и сообразительностью. Потенциал воспитанника царской четы впервые оказался не востребован, и он с каким-то потусторонним ужасом ощутил себя не у дел. Хотя прежде был убежден, что Оя благоволит ему, пусть исподволь, порой даже в обход Сина.

Галла не признавался сам себе, насколько бессильно завидует Арвиуму. Он пытался привлечь внимание к себе эксцентричными выходками вроде желания стать жрецом, которые лишь раздражали Сина, а Ою провоцировали на небрежную ласку. Оя жалела сына, убежденная, что его ранила история с Ташку, необычным мальчиком, не способным сладить со сверстниками (что мало его заботило). Младший сын до сих пор побаивался мать, которая, невзирая на свою несомненную нежность, никому не давала спуску, но так часто цепенела перед Сином, куда менее цельной натурой. Галле больно было смотреть, как порой ее здравомыслие тонуло в упертости отца, а она не могла пойти дальше заискивающих предложений. Хотя весь город считал ее если не своей главой, то уж точно потайным лидером, влияющим на ход дел посредством других.

Арвиум скрестился взглядом с Иранной. Его опалил ее убежденный в собственном всеведении непререкаемый взор насмешки. Она первая, невзирая на несомненное желание оказаться с ним в своем чертоге, приветствовала его низложение… Очередной воздушный образ юной девы, вслед за Аминой, оборотился в констатацию чужой жажды высокого положения. Тем сильнее хотелось заполучить их всех, забраться на самый верх человеческих конструкций и самому уже диктовать всем этим спесивицам, как им вести себя и с какой последовательностью раздеваться. Чтобы они, как в мифах Сиппара, годами смиренно ждали своих избранников несмотря ни на что и не смели предпочесть кого-то другого.

Выходил из толпы Арвиум размашистыми шагами и не остановился, даже больно задев в плечо опоздавшую Амину, вслед за которой несся Этана.

24

Жемчужное разноголосие осеннего рассвета потревожила притихшая процессия. В синие ворота города, простирающиеся до небес, на телеге, запряженной породистым скакуном, ввезли разодранное тело Сина. Оя, которой едва ли не впервые изменило самообладание, скатилась с лестницы, ведущей во дворец, упала на колени и заголосила подобно плакальщицам для высокопоставленных чиновников. Дыхание царицы заблудилось, споткнулось. А свет разом выцвел, обесценился.

Бредущий за телегой люд молчаливо раздумывал. Взобравшись на престол, Син не предался чревоугодию и разврату, а ограничил жертвоприношения и роскошь в кругах элиты. Не в пример многим он не забыл, откуда возник сам и чьим ставленником выступал. Одна половина населения обожала его за открытие Домов табличек и расширение прав, задокументированных писцами. Другая, малочисленная, фыркала, не признавая правителя, который даже не казнил никого в свое удовольствие и не устраивал публичные порки в назидание другим. Последние годы Син жил в страхе, что начнется междоусобица – сопровождала его будто вечная зима с ее пронзительными ветрами. Что-то надломилось в нем и унесло те вспышки завороженности, которые он умел испытать, будучи молодым и впервые переживая шквал уникальных событий.

Лахама, упустившая начало сцены, с трудом подняла размякшую Ою и остервенело воззрилась на Арвиума, безучастно наблюдающего за происходящим.

– Заговорщики из Сиппара изуродовали его! – закричала Оя, когда тело Сина внесли во дворец.

– Опомнись, царица! – прервал ее Арвиум, уже успевший переброситься парой фраз со свитой царя. – Его погубила его неуемная жадность. Видно ли, два раза собирать дань с одного племени!

Оя, очарованная Арвиумом – ребенком, озорным, сообразительным заводилой, с трудом перевела на него затуманенный горем взгляд. В этот миг, пронзенный крушением всего, что было для нее свято, она неразборчиво ощутила, что его первоначальное стремление к удовольствиям произросло в непомерную жажду утверждения себя, ранее выраженную лишь в задорном помыкании друзьями. И стремление это теперь, после смерти Сина, обрушится на нее. Лахама, предостерегающая от этой нежданной опасности, заговоренным образом оказалась права. Но Лахама раздражала Ою своими измышлениями об идеальном устройстве города, мешая жить в настоящем, по накатанной, и царица не желала слушать ее.

Сидя наедине с трупом мужа под угнетающее мерцание зажженного горшка с жиром и с ужасом улавливая сочувственные переговоры слуг вдали, Оя припоминала завершение их скоротечного пути бок о бок. Пути небогатого на артистичные поступки и жизнь нараспашку, а вдоволь наводненного тем, о чем хотелось бы молчать. Но неистово тянущего пройти все вновь.

– Тебе достался строптивый своевольный народ, – говорила мужу Оя, а Син расходился с ее закольцованной рассудочностью, которую многие принимали за черствость. – Быть может, стоит остановиться с экспансией новых земель.

– Иная кровь льется не зря. Дай им войны, горожане отвлекутся от выдуманной ими нашей несправедливости. И тогда либо пожрут себя сами, либо падут от зарождающейся где-нибудь империи. Что бы мы ни делали, им всегда будет мало.

– Дай им мира и мудрых решений, тогда неприкаянные племена сами захотят присоединиться к нам.

Син покачал головой.

– Никто не оценил наших начинаний.

Син все больше погружался во власть и терял их первоначальные честность и разграничение происходящего по категориям ценности. Оя же понимала, как разъедающи эти мелкие гадости и стремления окружения возвысить себя путем угождения им обоим. За все эти годы она так и не научилась воспринимать раболепие как должное. Наделенная стойкой моралью, нацеленной на процветание ее самой и ее продолжения в виде единственно правильного Галлы, она отторгалась от человеческого рода, за которым ей мерещился противоречивый клубок неоднозначных мотивов. Син охотно позволял энигматичной жене проявлять властность, не выглядя слабаком в глазах подданных, поскольку сам таковым себя не считал, находя проницательный разум жены куда более привлекательным, чем точеные фигуры снующих по дворцу высокородных чаровниц.

Оя закрыла глаза. Ей невдомек было, что творилось в его душе последние месяцы. Син начал разочаровываться в себе и других, этот идеалист с сильным характером, часто прислушивающийся к ней, но не послушавший в последний, роковой раз. Все чаще устраивал он ненужные пиры с прихлебателями. А ночами повадился уходить из покоев и разговаривать с бронзовым зеркалом, которое жестоко издевалось над ним за малейший промах. Для Сина происходящее было стихийно и естественно. Вот только от многого скребла потом душа…

– Сколько смертей на твоей совести, – будто сочилось из зеркала.

– Но я ведь властитель душ и тел! – хрипел Син в ответ самобичеванию.

– Прежде ты не думал так, – глумилось над ним неровное отражение. – И даже в рождении твоего сына повинен другой мужчина.

Незадолго до кончины Син возжелал примириться с Ташку, которого всегда подозревал в примеси чужой крови. Иначе почему так поспешно и с таким страхом бежала Оя с родины? Не от жениха ли? Почему прихватила с собой Арвиума, если не была повязана одной бедой с его матерью? Син размозжил бы голову настоящему отцу Ташку за то, что он посмел сделать с Оей… И отчего она с такой оцепенелой холодностью принимала его ласки и родила так мало детей… Всем было известно, что Ташку удалось сбежать в Сиппар. Но отыскать его там в последнее свое пребывание Сину не удалось. И тогда он понял, что мятежный принц устремился в место своего рождения.

Оя угождала Сину даже когда принимала решения за них обоих. Он не протестовал, поскольку знал, какая лавина нежности скрыта за ее порывистой устойчивостью. Потому что… потому что сквозь подчас ядовитое неприятие его поступков она глубоко ценила мужа, а он заботился о ней. По большому счету, Оя была очень счастлива с Сином, хоть часто думала, что они срослись до такой степени, что вовсе перестали отличать друг друга от привычного убранства палат. А одного теплого слова было довольно, чтобы воскресить, пусть и подернутые тусклостью, фееричные просветы их молодости. Человеку, который отзывается на проявления любви, а не только залпом пьет то, что ему даруют, можно многое простить. Если бы не саднящая, не поддающая изгнанию догадка, что Син сделал что-то непозволительное с ее сыном помимо того, что отнял его у матери…

25

– Сиппарцы рисуют образ Ташку как тяготеющего к человеконенавистничеству тирана с поломанной душой, поэтому так зачаровали его идеи о могущественном боге-патриархе, а не сцеплении разнородного буйства противоречивых божков. Опальный принц был нужен им как предлог, чтобы вторгнуться сюда. Они были убеждены, что во имя воплощения своей мечты он не остановится ни перед чем. Но он вовсе не был сумасшедшим. Я стал его слугой и другом, – задумчиво произнес Этана, а Арвиум в изумлении смотрел на этого безобидного молодца, который ни одним движением брови не выдал себя до сих пор и с каждым часом открывал о себе все более темные подробности.

Этана со смаком шутил, осведомлялся о мелких делишках каждого, кто обитал во дворце, но Арвиум, силясь отыскать пересечения с братом, вскоре понял, как мало на самом деле заботят его эти беседы ни о чем, которые сам Арвиум даже не пытался начинать.

– Где же он? – задал Арвиум очевидный вопрос.

– Исчез… так же незаметно, как возник. Слишком его имя было опорочено домыслами.

– Очевидно, Син думал, что его сын-перебежчик, сторонник Сиппара, который мстит ему. Но Ташку желал оставить оба города и отстроить новую столицу на пустыре. Столицу с полностью новыми верованиями и жителями, которым меньше нашего пристало цепляться за тянущий опыт предков. Столицу с новым богом, одним богом. Он собирался переделать саму человеческую природу! И жить затем в мире непрекращающейся гармонии без оглядки на не им начертанные нормы… Он силился напомнить, что можно было повернуть в ином направлении. Догадку эту нам демонстрируют чужеземцы, но беседуют с ними лишь единицы. Ташку желал увидеть, что будет, если с детства каждый ребенок будет получать необходимое, созерцать и не бояться быть уничтоженным то воинами, то богами. Презреть всех, отринуть каноны и все то, что мы столетиями достигали… полностью перекроить наше существование и поглядеть, что выйдет.

Этана издал блаженный смешок, а зрачки его упорно ни на чем не фокусировались.

– Больше прочего в рассказах о нем меня заворожила его истовая вера в нового бога и новый уклад без разнузданности отворенных дверей. В его государстве все должно было быть просто и лаконично, подчиненное своду законов, при соблюдении которых награду составляла процветающая жизнь по четким правилам, обеспечивающим безопасность, а не сдавливающим шею.

– Он не желал жить при засилье жриц, при оголтелости и неограниченности их власти и мистерий, когда даже царская семья – всего лишь их прихвостни, – проговорил Арвиум.

– Гораздо более не желал он смотреть на хаос, возникший от повышенного контроля власти и жесткой иерархии. Парадокс – обилие контроля раздражает людей и приводит к безобразию вопреки… Чтобы досадить.

Арвиум недовольно сдвинул брови. Он не понимал, когда успел заметить все это Этана, всю жизнь проведя в Сиппаре. Этана будто говорил не о реальности, а о своих ожиданиях от Уммы, которые не были развенчаны даже теперь.

– Оказавшись здесь, я понимаю, насколько он был прав. Богатые ведут себя так, словно нормальны нищие, умирающие от проказы на главной площади перед их же дворцами. Словно то, что облачились они в дорогие ткани, закутает это неприглядное зрелище. Словно убранство их дворцов спасет их от грязи на дорогах.

– Что же, а в Сиппаре не так?

– Разумеется, так. Я ведь не пытаюсь возвысить одно устройство, унижая другое.

Арвиум, недобро прищурясь, продолжил за брата:

– Но родители не слушали Ташку, возлагая надежды лишь на младшего мальчика, манерного и даже высокомерного, но не лишенного определенного обаяния. Я воочию убедился, как далеки Галла и влюбленная в него мать от бурлящих перемен, началом которым так хотел стать Ташку… быть может, чтобы обрести, наконец, власть над самим собой, которой его лишил отец. Закостенелые, погрязшие в неге небожители. Наши боги создали нас, чтобы мы служили им и избавляли от грязной работы, но создали несовершенными, чтобы мы не смогли с ними воевать. Похоже, единственные наши боги – это царская семья. А несовершенство наше они делают намеренно, трубя о собственных достоинствах перед нами.

Этана невеселую улыбку Этаны прервал его же кивок.

– С детства Ташку привык жить в убеждении, что его младшего брата – красавца все обожают и верят в него. Пока не появилась Иранна, Ташку, должно быть, лелеял допущение, что сможет прямо претендовать на престол Уммы. Брат его не особенно жаждал власти, желая стать жрецом, и тем самым еще больше подогревал интерес всего двора к себе с подспудным желанием поражать, которое не признавал. – Этана мечтательно улыбнулся, будто припоминая что-то лакомое. – С детства у Ташку было особое восприятие, он самовольно не выходил из покоев, когда они позировали для наскальной росписи усыпальницы их рода.

Арвиуму стало очевидно, что Этана не просто так прибыл с делегацией в Умму. Не только чтобы найти брата. Каким-то образом он сделал на него ставку… Стал бы он разыскивать его, не имей Арвиум такой силы в этих землях? Его недотепа – брат, который даже ходил, слегка подпрыгивая, и часто отвечал невпопад, робея перед ним и разражаясь в ответ на прямой вопрос кривозубой улыбкой.

Что и говорить, золотящаяся идея объединить два царства и прежде посещала честолюбивого Арвиума. Продолжить дело мятежного принца, стать новым героем будоражащего эпоса… Надеть объединенную корону со знаками обоих городов. Ведь должна же быть цель его существования…

– Они глубоко верят в пророчество Хаверана, – протянул Этана, и Арвиум вздрогнул от того, какую многозначительность способен выразить этот восторженный мальчик простоватого вида. Арвиум с тянущим волнующим чувством припомнил похожий разговор… кажется, в Сиппаре. Разговор о Ташку и его крамольных идеях.

Этана, покусав губу, нехотя продолжал.

– Жители Уммы не знают того, что знаю я. Что на самом деле случилось, когда Син недавно прибыл в Сиппар. И почему отсутствовал так долго. Он встретился с сыном. Не знаю, как ему удалось скрыть это с армией осведомителей и слугами, которые следят за каждым движением. Быть может, он отказался от слуг… Ташку уехал с ним, а вернулся сюда Син один.

– Откуда ты знаешь это?

– У меня свои источники. Просто поверь.

– Вновь заточил Ташку в подземном дворце, чтобы тот его проклятую власть не вырвал? – начал вскипать Арвиум.

– Что там случилось, мы можем лишь гадать. Я знаю определенно лишь то, что Син, прежде чем вернуться разорванным на куски, обманом вывез сына из спасительного Сиппара. А вернулся без него.

Осведомленность Этаны о людях, которые жили бок о бок с Арвиумом столько лет, но в суть которых он так и не проник, зародили в душе Арвиума неясное чувство беспокойства. Они равны с Аминой в этом невидимом зрении, проникающем своими ростками в сердцевину живого, вскрывающего плоть без инструментов, которые в таком изобилии изобретал Хаверан и которые по сей день использовали именитые лекари.

Этана выжидательно смотрел на брата.

– Он убил сына?! – закричал Арвиум. – Проклятый узурпатор! Порождение подземного мира!

– Ташку вполне мог погибнуть в стычке, которая погубила и его отца.

Арвиум повел головой, будто отгоняя эту догадку.

– Син обещал сыну единение с семьей, признание его и даже, быть может, корректировку законов… – продолжал Этана будто посветлевшим от тоски взглядом.

– А потом казнил его после многодневных пыток в надежде выяснить подробности зреющего заговора!

Этана ничего не ответил на это.

– Что ты хочешь от меня? Меня эти события напрямую не касаются, – медленно проговорил Арвиум с чувством отстраненной, одурманивающей тревоги, которая призывала раскрыть ее до конца. – Я всего лишь вояка, – договорил он, сам не веря в произнесенное.

Этана странно смотрел на брата. Из его лица будто выпарилась юношеская небесность, уступив место чему-то более гнетущему, но неотложному. Высокий лоб с непринужденно свисающими над ним волосами исказила полоса.

– Его идеи… Идеи блестящие. Невероятные! Мы должны воплотить их. Мы – творцы собственной истории, а не химеры общественной договоренности! Амина права – мы творим историю каждую минуту, в силу своей особости.... Любя и ненавидя ближнего, желая ему смерти или рыская выгоду. Он хотел, чтобы все были счастливы.

– Но абстрактного бога, да еще одного, никто не поймет. Не поймет, как им обращаться к нему, как подносить еду и одежду.

– Они быстро ко всему привыкнут. Подозреваю, это будет не первый и не последний в истории переворот мировоззрения.

Арвиум будто перенял неверный золотящийся сон Ташку – перед его взором проплывали плеяды ликов будущих поколений, искаженных их неверно принятыми решениями сегодня. Арвиум ненароком подумал, не приукрашивает ли Этана портрет своего кумира. Что, если высокочтимый Ташку – всего лишь эксцентричный безумец, не выносящий критики своего взгляда и разрушивший бы империю в угоду своим мечтам, будь у него власть? Свет будто заменил мальчику отвергнувшего его отца, и он не желал отпускать отстраненный солнечный диск – олицетворение нового бога, с которым пошел против Сина и всей отвергшей его Уммы. В неизведанность мистического его склоняла всегдашняя оторванность от пульсации настоящей жизни и запертость в вырытом подземном дворце на задворках города.

У Ташку не было ни сил, ни всеобъемлющего влияния, чтобы воплотить свои идеи. Лишь ненависть к Умме властителей Сиппара. Но симпатий верхушки противоборствующего города в Умме было недостаточно. Он жил в мире грез, где соорудил великие храмы и привел всех людей к процветанию и счастью. А у Арвиума не было лишь происхождения и мечтательности. А мечты Этана согласен был поставлять ему задаром.

– Богатство – чудо лишь для тех, кто его не видел, – проговорил Этана. Арвиум в очередной раз удивился, сколько рассудительности в этом юноше. И тем не менее Арвиум нутром чувствовал, что этот умник, беспрестанно отпускающий шуточки и будто уходящий от первопричины людских взаимодействий в дерзком оскале, прогнется перед ним, когда понадобится. Все в конечном счете прогибались.

– На богатство мне плевать, – отрезал Арвиум.

– Оно больше связано с властью, чем тебе хотелось бы думать. Похоже, что в нашем мире нет слоев, не пронзенных другими так, что даже первопричина их о двух головах.

Арвиум чуял, что Этана за бравадой о великих начинаниях боится его, но и двигает вперед своей необходимостью в лидере. Это было весьма кстати – не являясь ему конкурентом, Этана становился незаменим. Великий рассеянный бог Ташку в понимании Арвиума уже приобрел очертания бога – царя, непреклонного отца, заботящегося о неприкаянных подданных, но и жестоко карающего их за неповиновение. Разительный контраст с завистливыми божками-гедонистами их пантеона. Как сладко и естественно оказалось лепить бога с собственных представлений о том, что верно!

– Зачем на самом деле приехали послы из Сиппара? – грозно спросил Арвиум у младшего брата.

Этана отвел глаза в сторону.

– Син много месяцев ведет переписку об объединении с нашим властелином, но так и не может договориться о выгодных для всех условиях. Потому послы и приехали встретиться с ним лично. А он струсил и решил перебить их. Отрекшийся от сына, бахвальствующий непреложностью собственных идеалов, он прогнулся под угрозой исчезновения.

– Воевать… Значит тратить слишком много ресурсов. Да и исход непредсказуем. – Арвиум вновь сардонически удивился, почему Этана переносит на него свои убеждения. Будто то, что он высказывал, для него самого становилось нерушимой истиной.

26

Амина, со сдвинутыми бровями выследившая Арвиума, который, казалось, не был свободен ни минуты, неодобрительно окликнула его. Он нехотя отозвался. Не как прежде, когда их беседы, неизменно перерастающие в спор, обоим приносили нескрываемое удовольствие.

– Не в правители ли ты метишь? – с издевкой спросила Амина, но в глазах ее не было улыбки. Не было ее и на лице Арвиума.

– Откуда эти новые необоснованные обвинения?

Амина молчала, не желая выдавать Этану, очень доброго к ней, но, очевидно, заблуждающегося в истинной природе ее воззрений.

– Твое фанатичное желание перемен нелепо, – натужно продолжила она.

– Нелепа твоя статичность.

– Моя статичность не распространяется на фарс. И я его обличаю.

– Это мало кому интересно.

– Ах да… Твое желание перемен потому и фанатично, что зиждется лишь на одном – как бы урвать себе кусок получше.

– А ты не такая будто. Не помню, когда в последний раз видел тебя, подающей милостыню калеке.

– Вот и выходит, что другие отчего-то должны выполнять планы об идеальном обществе в твоей голове… Бездуховный свод правил. Хотя на благоденствие их самих тебе плевать. Не забудь только, что достижения, основанные на угнетении определенных слоев, не стоят ничего.

– Через тысячу лет никто не вспомнит, как построены великие храмы. Все будут только восхищаться их монолитностью.

– Но страдания угнетенных настигнут сейчас, а не через тысячу лет.

Арвиум, будто колеблясь между желанием оправдаться и получить наслаждение от брошенной ей в лицо правды, едко произнес:

– Ты не поняла еще, что всем на них плевать. О них спохватятся, только если они начнут вымирать.

– Я до конца надеялась, что ты обманываешь сам себя, но ты все понимаешь… К идеалу твои единомышленники едва ли стремятся.

– А ваше идеальное общество рождает безынициативных заложников разлагающих удовольствий, на которых я взираю день ото дня.

– Но разве не так должно быть? Вино из лучшего винограда и размышления на обрыве в темное море. Иначе зачем нам жизнь?

– Ваше идеальное общество обречено таковое лишь для вас. И обречено на вымирание с этим подходом, – зло бросил Арвиум. – Потому что образованные и занятые своим люди, не зависящие ни от кого, просто разбредутся по отдельным домам и осядут там. Они ни работать, ни думать не станут – к чему, раз все замечательно, продумано и слеплено кем-то другим? И к чему мы тогда придем? К чему будут потуги предыдущих поколений, которыми ты сама так восхищалась?

– Зато жизнь их будет полна благоденствия… Но ты забываешь о большинстве, которое без указки не может ступить шага.

– Этому большинству вовсе плевать, что будет с прочими. Оно захлебывается в собственной кровавой слюне и с зажженными глазами вершит безумства не столько во имя обогащения, сколько ради звериного ощущения вершины и власти, своей причастности к чему-то значимому.

– Пока ты не переделаешь саму природу человека, от этого не отступят. А природа поддается огранке и рождает мораль.

– Тогда к чему твои причитания? Нельзя сделать общество идеальным для всех.

– Но можно уменьшить ущерб. Пенять людям, поставленным в катастрофические условия выживания, что они сами повинны – бесчеловечно. Люди потому злы, что что они борются с жизнью, каждый в своем личном темном царстве. Протяни им то, что доселе сдавливало им шеи, учи, что есть верно, и наступит та самая благодать.

– Ты уходишь в сторону, – прорычал Арвиум и скривился.

– Твои убеждения не позволяют тебе увидеть правду, – осенило Амину. – Как всегда, речь о тебе, а не о других. Тебе только кажется, как им будет лучше.

– Да что тебе известно обо мне? Если все будут как вы, то человечество вымрет.

– Что ж, нам теперь собой пожертвовать ради человечества, которое лишь пьет из нас сок и ничего взамен не предлагает?

– Ничего не предлагает? – усмехнулся Арвиум, вновь проваливаясь в свой нарочито-снисходительный тон. – А спишь ты на чем? Не на подушках ли, которые сплетены другими? А рыба на твоем столе выловлена и приготовлена тобой ли?

27

В голубом отсвете нежданно раскаленного неба стихала жара. Песочные ряды колонн, разбавленные зелеными пятнами пальм, опутывали дворец. Пленительность этой выцветшей неги разрывала окна, пока несколько человек обедало в укрытии трапезной.

– Скоро после свадьбы Галла, если будет воля богов, станет хранителем детей Иранны, – Лахама растеклась в вожделенной улыбке, не забыв эффектно тряхнуть перьями у себя на тиаре. – И обернет каждого в пеленку своего славного рода. Один из самых трогательных наших ритуалов.

Собравшиеся одобрительно закивали. Притихшая Иранна не пошевелилась.

После трагичного дня возвращения Сина и его скоропалительного упокоения подавленный двор жаждал шумного праздника и, главное – следующего правителя. Оя с неудовольствием посмотрела на верховную жрицу, но сдержалась. Темные тени под ее глазами сменили припухлости. Ее свежевылепленная раздробленность угнетала ее не меньше одиночества. Амина смаковала виноград и поглядывала на Этану, посмеиваясь над его уморительно мальчишеской мимикой. Арвиум с неудовольствием оторвал взгляд от этой картины.

– Зачем ему собственных детей принимать? – понуро спросил Арвиум, отложивший утиный окорочок.

– Ребенок рожден одной женщиной от фаз луны и ей принадлежит, – ледяным тоном отозвалась Оя, желая пресечь то, что вот-тот готово было разорваться напрочь.

– Никто уже не верит в это. Ты и сама знаешь, что Галла родился после того, как тебя навещал Син. Вообще неясно, для чего вы так остервенело держитесь за представления столетней давности. Сиппар, который вы высмеиваете, правду хотя бы не замалчивает.

– Бредни отсталости.

– Отчего тогда дети похожи на отцов?

– По воле богов.

Арвиум сжал губы. Сперва он уверовал, что хочет всеобщего процветания, а потом пренебрежение и упертое противодействие со стороны Лахамы и Ои, которые вообще ни в чем, кроме этого, не могли прийти к согласию, оскорбили его.

– Пора уже опрокинуть безудержную власть матерей и вашу пассивность. Вы и Сина подвигли на гибель своей алчностью.

Оя побледнела, но Лахама опередила ее. Жилистость и активность Ои в противовес нарочитой томности Лахамы вовсе не прибавляли ей влиятельности в этом противостоянии.

– Глупец! – закричала главная жрица. – Пока у власти мы, мы не даем вам заточить на земле хаос и смерть, которые вы так любите! Мы даровали вам поля побоищ, отправляя туда наших сыновей, который мы в муках рожаем, чтобы утоляли вы свою мерзкую жажду! Так почему вам мало? Или вы хотите весь город превратить в руины?

Арвиум не ответил, но с вызовом посмотрел на жрицу. Амина, вскипая, удивилась, как расчет и жадность Арвиума до всех благ жизни и ее цветов перерастали во что-то более разрушающее. Арвиум смерил Лахаму ядовитым взором, будто мстя за то, что она добилась таких высот в чужом сознании.

– Отсутствие войн приводит к ожиревшим горожанам, которые от безделья вырождаются через два поколения.

– А войны приводят к голодным бунтам этих самых горожан, которые с удовольствием перерубают шеи вчерашним правителям.

Арвиум, уважавший войну за возможность не скрывать свою суть, сощурился.

– Зато это провоцирует мысль и открытия.

– Это провоцирует раннюю смерть и невозможность человека вовремя понять, для чего он существует. А еще уничтожение бесценных памятников предыдущих поколений.

Споря с разъяренными женщинами, Арвиум пытался спровоцировать Галлу, но тот старательно делал вид, что не понимает устремленного на него взора. Согнувшись, он корпел над тарелкой, старательно рассматривая коричневый орнамент. По убеждению Арвиума это Галла должен был завидовать ему, как человеку, под влиянием которого было больше людей. Но Галла не проникался этой очевидностью.

– Женщина использует мужчину для наслаждения, – отчеканила Амина, холодея внутри, но чувствуя себя обязанной заступиться за Лахаму. – А беременеет от фаз луны, если хочет.

Арвиум, распростертый на стуле за столом, уставленным фруктами и свежими лепешками, рассмеялся, задрав подбородок, обтянутый гладкой кожей цвета масла.

– Откуда знать тебе о наслаждении? Никогда не была с мужчиной из-за собственного несносного характера. У тебя нет ничего, кроме сомнительного ума. Ни красоты, ни милосердия.

Этана поднял на Амину молящий взор, будто призывая к снисхождению. Амина вспыхнула от этой отягчающей наглости, но сдержалась.

Рассвирепевшая Лахама едва удержалась, чтобы не запустить Арвиуму в голову кубок.

– Да я могу сотни сыновей иметь от таких, как вы! Моих сыновей, не ваших! А вы еще будете стонать. Вам делаешь больно, а вы приползаете обратно, – продолжал Арвиум, стараясь не взирать на Иранну.

Наблюдая за этим схлестыванием, Амина удивлялась, сколько люди уже достигли в плетении сети собственных взаимодействий. Ток чужого естества пронзал и ее.

Иранна, до того ни на кого не поднимающая глаза, сверкнула на Арвиума взглядом сгущенной ненависти.

– Как бы не пришлось Галле в скорости принимать моего ублюдка, – закончил Арвиум безмятежно. – Несмотря на фазы луны.

Амина содрогнулась. Слово смутное, иноземное… Означающее какую-то грязь. В возникшей тишине слышно стало лишь сбившееся дыхание Иранны. Галла беспомощно разинул выточенный рот и уставился на мать.

Иранна, поведя обезумевшими глазами, сорвалась с места и бросилась из трапезной. В переполохе подбежавшие к проему в стене наблюдали, как она, раскидывая за спиной выбившиеся из прически волосы цвета пшена, неслась по длинной мощеной аллее, ведущей к вздыбленному молоку моря между стройными рядами пальм. Размашистым пятном принцесса упала в воду, а платье лепестками облепило ее белые ноги.

28

Незадолго до того ничем не стесненный Арвиум повелел оскопить своего раба за то, что он зачарованно наблюдал за Хатаниш и особенно усердно кланялся ей, едва не лобызая подол ее юбки. Арвиум усмотрел в этом не только вероломство, но и легкомысленность Хатаниш, раз она позволила подобное и даже улыбалась в ответ на знаки внимания. Оя попросту не обратила внимание на этот проступок. Воистину, разброс прав и требований жителей Уммы был слишком обширен, а решать каждый отдельный случай злодеяния по разным правилам и с оглядкой на статус преступника было и впрямь утомительно.

Арвиума, исподлобья наблюдающего, как его помощнику вырывают то, что делало его мужчиной, распирала потребность все контролировать. Он хотел проучить и жену, и прочих подобных потерпевшему, внезапно узрев в древних традициях придворного этикета, который и сам с удовольствием соблюдал, крамолу и призыв к разгулу. Поодаль притаилась Хатаниш, не властная молвить ни слова. Ее обуревала жажда заслужить любовь любыми способами, подстроиться из страха прогневить Арвиума и разделить худшую кару. Поведение мужа вызывало в ней недоумение, сцепленное с липким страхом и неуверенностью в правильности собственных поступков. Она не могла смириться, что не угодила мужу, и убеждала себя стараться лучше.

Иранна тяготела к необязывающим удовольствиям, за которые не надо было ничем жертвовать, и потому сильно смутилась от произошедшего. Она не преминула указать Арвиуму на это в своей излюбленной манере оголтелости, озвученной громогласной тирадой и вызванной глубокой неуверенностью в том, что ее слушают. Молчать в особенно ранящие минуты, в отличие от обтекаемой двоякости Амины, она не была способна.

– Я твердо решил бороться за иной мир, где не было больше твоей легкости и отсутствия необходимости платить за удовольствие, – спокойно ответил он.

Иранна опешила от подобной смелости. Галла, много лет зная, что он ее нареченный, не утруждал себя подобной откровенностью и уделял больше внимания катанию на колесницах, чем ей.

Ее вздорность и болтливость провоцировали Арвиума какой-то частью сознания считать ее попросту глупой. Болезненно чувствительная и нервная девочка с напором неуемной энергии, всегда желающая казаться незаменимой, с авторитетнейшим мнением по любому вопросу, зачастую раздражала его. Но была в ней и определенная свежесть в противовес извечно хмурой Хатаниш. Ему не хотелось возвращаться в ее покои и чувствовать неясные, невысказанные, но распластанные по каждому предмету упреки. Амина же сверлила Арвиума слишком четко, и от нее он отшатывался тоже, будто не желая сковыривать едва затянувшийся рубец.

– Я не придаток своей жены, как Син. Все отчего-то ждут, что я во всем буду советоваться с Хатаниш.

Иранна опешила – Галла во всем соглашался с ней.

– Син нашел гармонию с одной женщиной.

– С женщиной, которая холоднее горных вершин.

– А теплые плавятся и себя теряют.

Иранна сама оторопела от того, что сказала. Арвиум довольно усмехнулся.

С того дня Арвиум не упускал случая, чтобы не сказать Иранне остроумного слова и не смерить ее восхищенным взором.

Галлу по мере приближения турнира хотелось растерзать за положение его родителей, за его самодовольство и полнейшее бездействие там, где Арвиум прогрызал себе путь ободранными ногтями. Он будто перенял зависть Ташку к младшему брату, которого отец не считал чудаком. Галла не заслуживал преподнесенное ему с младенческими пеленками, как и не заслуживал эту девушку.

Все чаще он выслеживал Иранну во время прогулок по импровизированному саду за дворцовыми стенами.

– Происходит что-то странное с тех пор, как открылась дорога в Сиппар… – начала Иранна во время одного из таких свиданий. – Жертвы приносятся, но почва перестала плодоносить. Канализация забилась, в городе начались болезни. Ровные прежде улицы порастают кривыми ответвлениями и хаотичной застройкой. Оя, вместо того чтобы сосредоточить власть в своих руках, даже не показывается на рынке.

– Узнала о судьбе старшего сына, быть может.

– Галла бездействует так же… Скорее бы совершилась игра!

– Ты не нужна Галле, – четко произнес Арвиум.

Иранна молча воззрилась на него. Ей, лишенной семьи и отосланной из родных краев, лишь бы не мозолить матери глаза, так насущно было хотя бы пытаться выстроить отношения с тем, кого она не выбирала. Иранне важна была любая крупица внимания… к ней, а не к ее роли в этой грандиозной бессмыслице, где каждый игрок тщательно притворялся, что сотворяется насущное. Как повезло Амине, отошедшей от этого месива человеческих преломлений в ровную страну кристального познания…

Арвиум неуверенно потянулся к Иранне, готовясь принять ее негодование. Не найдя его, он жестко схватил ее за талию. И она, громогласная, на словах непобедимая, не знала, что делать дальше и делать ли вообще.

– Он – эгоистичный мотылек, желающий лишь безмятежности. Он давно хочет, но не может стать жрецом. И терзается от того, что свита высмеивает его. Страсть чужда таким, – проговаривал Арвиум, вникающе целуя ее в шею, обагренную выпавшими из прически волосами. Теплая твердость его тела пригвоздила Иранну к шаткому месту между кустом и углом стены. Она отвернулась, но не отстранилась.

Арвиуму так сладко было вгрызаться в то, что принадлежало Галле… Представляя его негодующее бессилие от происходящего.

В Иранне взыграла непокорная кровь ее матери. Из-за происхождения ее держали в строгости, а простолюдинам можно было делать, что заблагорассудится. Вопреки потугам Арвиума уменьшить хищный оскал, она осознавала, с кем имеет дело, и ее пьянило переступание черты, собственная безнаказанность и месть Галле, который не оценил и не возжелал ее. Ей вдруг взбрело в голову обуздать Арвиума, стрясти с него эту оголтелую спесь хозяина и впервые в жизни насладиться скоротечным мигом.

Ее захватил этот вихрь их взаимной красоты и процветания, их тайны и его былых и грядущих прегрешений. Балансирование на грани надежды, перерождающейся в разочарование, будоражили ее настолько, что прежде скучные вечера в собственном крыле дворца окрасились уникальным привкусом неизведанного. И жажду свершений, откупоренную этим чувством, уже было не обуздать. Вечера были конечны и остры этой обрубленной прелестью, словно вся жизнь сосредоточилась в одном миге.

Путь к цели казался Иранне волнующее и желаннее, чем неясный финал. Но Арвиум, мозолящий на расстоянии пальца, подвижный и пронзающий, оказался сильнее, чем неоформленные обещания невесть чего. Иранна сама не понимала, к чему стремится больше – к нему самому или его переплетенному образу значимости и почета.

29

– Не бывать этому! – визг Амины разнесся по коридорам, чуть не добежав до нижнего этажа, где в духоте и смраде ютились распухшие в паре кипящих котлов стряпухи.

Она выскочила в двери и, расцарапав ладони о стену, скрючилась, не двинувшись с места. Бежать было некуда… От Ои не уйти. От ее негромкой констатации, от неопределенной улыбки, в которой не прослеживалось теплоты и понимания.

Не быть ей жрицей, дарующей подневольным свет… Быть может, так и лучше. Слишком много надо недоговаривать на этом поприще.

В покоях Ои было тихо и светло. Никто из прислужниц не решался подать голос. Вошедшая Амина будто провалилась в сонное царство неярких красок.

– Вместо моего сына будешь править ты, – сообщила Оя сонно, демонстрируя удивительное для многих сочетание негромкости и непререкаемой властности.

Амина непонимающе моргнула и застопорила взгляд на лазуритовых бусах Ои. Потребность отвечать доводила ее до исступления.

– Все случилось как нельзя лучше. Иранна не смогла бы помогать мне управлять Галлой. Девчонка только и знала, что возиться с щенками и покупать бусы.

Амина подавила спазм в горле, будто засыпанном изнутри солью. Рваными клоками проносились сцены, как бездыханную Иранну вылавливают из моря, несут во дворец, Арвиум хватает себя за волосы и закрывает лицо изгибающимися крупными пальцами.

Колкая и отзывчивая принцесса делала Амину лучше своим многословным бескорыстием. Живая и непостоянная, она была последней кандидатурой, которая могла пострадать таким образом, каким изгрызались жизни девушек по ту сторону цивилизации, в замкнутом Сиппаре. В Умме же люди были вторичны по отношению к природе и потому относились к ее проявлениям терпимее, а эго Арвиума с трудом мирилось с таким положением. Быть может, еще и поэтому он так проникся неведомой верой, не зная ее полутонов.

– Почему я должна править вместо Галлы?

– Что за вопросы? Потому что ты сестра Мельяны.

– Единоутробная сестра, – с трудом отозвалась Амина. – Отец мой был звездочетом… Не избранным правителем.

– Да… твоя мать упросила разрешения вновь выйти замуж, но лишь выполнив свой долг и подарив Умме Мельяну. Вот и ты свой выполни.

– Правила наши слишком нечетки… Не лучше ли созвать собрание?..

– Я устала от необходимости все выпрашивать. Так или иначе, других претенденток нет.

– А если получше исследовать родословную…

Оя поморщилась.

– Довольно. Никого я искать не буду. Просто мы обе сделаем так, как удобно нам. Это и напрашивалось с самого начала, пока Мельяна не спутала все планы. Такая же мятежница, как и ваша мать, – почти улыбнулась Оя.

Амина почти услышала, как за ее спиной захлопнулись двери от потягивающего сквозняка.

– Удобно тебе. А мне было удобно удалиться в храм, чтобы никто не мешал мне внимать мудрости древних!

– Ты просто ленивая девчонка.

Амина зверела.

– Если лень заключена в восхищении жизнью – пусть так. Мне не нужна трясина.

– Как же я устала… Как только все приходит в подобие равновесия, происходят такие вещи! Син мог бы и не бросать меня наедине с этим… В полнейшей неопределенности!

– Он погиб. И Иранна погибла, – жестко отчеканила Амина, забыв о почтении.

– Она могла бы подумать, прежде чем связываться с этим найденышем.

«А ты могла бы подумать, прежде чем отпускать своего мужа на верную погибель из-за его неуемной жадности власти».

– А что будет, если этот змееныш заполучит власть? Впервые за столько лет мне по-настоящему страшно засыпать ночью… должно быть, он надеялся жениться на Иранне в обход меня… когда не исправить было уже ее положения… Без противодействия захапать желанное.

В отсвете зрачков Ои обернувшаяся к ней Амина приметила шаткость высоты и подкашивающий страх. Амина с ужасом думала, пошла бы на это Оя и что ждало бы Иранну. И испытала ли она облегчение от того, что все разрешилось водой.

Амина сделала глубокий вдох. После пьянящих брожений по стыку берега и волн, распадающихся на пену об утесы. После островов, восстающих посреди моря, соединенных с землей узкой веревочной тропкой. После таинственных посвящений в древние сговоры небольших групп. После отвращения к историям об изнеженных принцессах, настолько непорочных, что даже обращаться к смертным для них считалось зазорным. Так они и сидели взаперти на своих балконах, сверкая лишь неправдоподобно чистой тканью на локтях… Полубожественные. А несчастные без остатка. Растворенные в боли и вечном страхе за детей. Сословие рожениц не могло помочь им в преемственности власти. Путь принцессы, наделенной всем и всего же лишенной      , не для Амины. И плевать, что следующая в очереди на трон каким-то хитрым сопряжением родственных связей она.

– Перебесись и возвращайся. Тебе о многом надо поведать, – послышался из покоев Ои ее негромкий хрипловатый голос. – Ты же ничего в этом не смыслишь…

Поведать о чем? Как изгаляться в двуличии? Амина сплеча решила, что ненавидит эту женщину, делающую вид, что она царственна и заботится о подданных, являющую своим примером надежду на взлет из низов, а на деле думающую лишь о собственных мужчинах. Лахама, несмотря на свою эксцентричность, действительно пыталась улучшить жизнь хотя бы кого-то. В отличие от застопоренной на месте Ои, мумифицированной в собственном прошлом и свято уверенной, что его достаточно. Оя ее заставляла отречься от себя ради… ради пустоты. Ради пресловутого спокойствия кого угодно, но не самой Амины. Пустота должна была быть иной заполненностью, но Амина не желала знать, чем чревато это страшащее наполнение нежеланными эссенциями.

Ое даже не жаль Иранну… Она не сказала о ней ни слова. Амина не могла понять, что послужило истинной причиной такого поступка Иранны. Амина не верила, что это лишь разбитые чаяния из-за Арвиума… Она вообще не верила, что принцесса способна была окунуться в связь с ним. Амина охотнее готова была поверить, что Иранна не выдержала крушения своего огромного самомнения, масштабность которого не признавала, не вынося обращать на себя собственное внимание. Первая же трудность, с которой она столкнулась, выбила Иранну из колеи. За ее бахвальством и внешней непримиримостью скрывалась натура болезненно самолюбивая и неуверенная в собственной притягательности для других. Правда, как ослепительный солнечный свет, разрезала ей глаза и пошатнула мир, который она годами выстраивала. Амина поняла, что шла противоположным путем и при этом в другом направлении – от дряблой безропотности к четкому протесту.

Амина осторожно выдохнула еще раз и уверенным шагом покинула дворец. Пересекла помпезную лестницу, восходящую к небу в несколько этапов. Отыскала Этану, уморительно сморщившего лоб при виде нее и нежно, но настойчиво потянула его за руку с удлиненными пальцами. В сумерках, наброшенных на пальмы и белый песок под ногами, она бежала впереди, а он видел ее перехваченную материей талию и раздробленные жемчужины в развившихся волосах, хлещущих Амину по спине.

30

Выгнав всех прислужниц, Оя долго сидела, ссутулившись и обхватив ладонями собственные плечи. Со стороны она видела себя слабеющей тщедушной женщиной, которая в переломный момент, вместо того, чтобы подпитываться яростью и идти вперед по накатанной, вот-вот готова сломаться, вспороть самой себе брюхо одним фальшивым выбросом. Ее не страшила старость, потому что она знала, что преуспела в жизни не благодаря своей наружности. Удивительно, что и Амина с ее отточенным церемониалом черт пошла тем же путем. Видно, много было и с ее стороны проходных фраз, накрепко отпечатавшихся в формирующейся душе девочки. Оя не хотела причинять боль никому из своих детей, но как же быть им всем, если каждый пойдет, куда хочет сам? Удивительное их содружество напоролось на какие-то социальные договоренности, которые дробили его, не позволяя оставить все как прежде – в счастье и гармонии.

Оя вспомнила ту девочку, дочь единственной наложницы Сина. Само появление и матери и ребенка Оя переживала болезненно, не зная, что возобладало тогда в ее душе – ужас, ревность, зависть или ярость. С истекающим обидой сердцем она поставила свой знак на прошении Сина взять себе наложницу. Испугавшись за и без того шаткое положение Галлы, она приказала опоить девочку отваром. Когда Син вернулся из похода, ребенок был мертв, а его мать выдали замуж за высокопоставленного вельможу. Неизвестно, что тогда говорила Оя мужу в закрытых покоях, но Син больше не взглянул на свою бывшую наложницу и не завел ни одной новой. Оя похолодела – вдруг именно теперь пришла расплата? Видят боги, то решение далось ей тяжело и было отравлено той незаживающей обидой за Ташку.

Властительница скорбела о муже, но скребущая, неразличимая обида на него не ушла, ровно как и страх, что ее выгонят или сошлют обратно в Сиппар. В отличие от царских советников, рожденных в аристократических семьях и убежденных в своей тотальной неприкосновенности и потому безнаказанности, она каждый, даже самый мирный день, была готова к удару со спины. Скорбь и отмщение сплелись в ее душе вместе с искренней кручиной по Сину, многолетнему другу, отпершему перед ней столько дверей. Переполнившись им за этот отрезок жизни, она парадоксально скучала по нему, даже когда он еще был в одних с ней покоях и утопал в своих раздумьях.

Оя научилась уживаться с непростым характером Сина. За последний год в приступе гнева он мог заставить обеспеченного землевладельца отдать все имущество в царскую казну. Оя чувствовала, как из надежды горожан он постепенно обращается в опасного чудака, к счастью, слишком благодушного, чтобы обратиться в настоящего тирана, но вполне способного задавить народ растущей сумасбродностью. Народ застыл в преддверии вопиющих запретов во избежание критики правления и поборов на все, кроме воздуха. Жрицы уже готовились опоить его ядом, Оя чувствовала это весьма отчетливо. Лахама ждала лишь малейшего повода. И дождалась ведь… Зловонная догадка о причастности Лахамы к убийству мужа довершала спектр эмоций Ои в тот вечер.

Оя с содроганием припомнила удушающие события, спровоцировавшие ее побег в Умму. Отец Арвиума, еще более необузданный, чем сын, которого тот никогда не видел, был влиятельной фигурой на политической арене Сиппара. Семья Ои насильно выталкивала ее замуж за него. Отчего она вынуждена оказалась расплачиваться за озлобленность своих соплеменников? И Арвиум хочет установить те порядки здесь, на земле не безоговорочной, но куда более распластанной свободы. Арвиум, который первый бы пострадал как дитя ненамеренной блудницы, не вывези она его на своей спине.

«Как мне это обрыдло…», – внутренне простонала Оя. «К чему привилегии власти, раз чувствуешь себя так паршиво?»

Син многое делал за нее, оставляя ей терпкое заблуждение, что она сильна… А теперь придется все делать самой, да еще и вразумлять Галлу, которому постыл трон и копошения вокруг него, который рвется в жрецы, но получает лишь насмешки Лахамы. Не перенося изнеженность богатых жен, Оя и сама отчасти поддалась на безмятежность этой обманчивой защищенности. Была ли она частью ее натуры или просочилась от того, что эта дорога была наиболее доступна и легка?

Быть может, дуновения новой эры вовсе не стоит опасаться… Хоть народ охотнее будет держаться за гарант своего благосостояния. Как славно, что Ташку теперь рядом. Но народ больше держался за остатки своего благосостояния. Им плевать, во что верить, куда важнее нагромождение гражданских догм и их место в этом

Водовороту все увеличивающегося населения все тяжелее что-то доказывать, и непреложные изречения на время могли бы помочь прекратить им совершать мыслительный подвиг. Недаром Амина говаривала, что вопрос веры в какие-то идеалы упирается лишь в то, откликается ли на них что-то внутри нас или молчит… Странная Амина, ежечасно толкующая о чем-то отвлеченном и бесполезном… Что затем оказывалось ключевым во многих событиях.

– Странного ребенка надо изолировать… – твердил помертвевший Син, не понимающий, не принимающий видения сына.

Видения, бывшие лишь разбушевавшейся фантазией, помноженной на щедрое образование. Ум мальчика впитывал мифы, но интерпретировал их по-своему. Он предпочитал не игры с няньками и ребятней, а чтение клинописи. А у матери рвалось сердце. Странный, но ее… Когда Оя навещала Ташку, он выражал обожание к отцу, будто вымаливая его расположение, чем ранил мать. К отцу, который и оторвал его от причитающегося ему круга. Ее нежданный, яркий мальчик… Не заслуживающий такой участи, но теперь угрожающе вырвавшийся на свободу. Заражающий своими измышлениями людей куда более темных, чем он сам…

– Ваше святейшество, – разрубил ее стенания робкий окрик.

Оя с трудом разомкнула слипшиеся губы. На пороге стоял один из самых преданных приближенных Сина.

– Входи же, Зиусудра. Ты пришел говорить о погребении государя?

– Не только, ваше святейшество.

– А о чем же?

– О смерти повелителя.

– Твои воины уже все рассказали… На вас напало кочевое племя, решив, что вы вновь пришли за данью.

– Нет, ваше святейшество, – гость замялся. – Государь знал, чем чревато приближаться к этим дикарям, но все равно повел нас туда. Я отговаривал его.

– Что же, он и правда хотел больше золота? – тоску Ои перерубило удивление.

– Он ничего не упоминал об этом, ваше святейшество. А государь всегда делился со мной своими планами в походах.

– Син не стал бы два раза собирать дань с одних и тех же людей… – процедила Оя, словно отказываясь верить в собственные догадки.

– Я думаю так же, ваше святейшество, – отозвался Зиусудра.

– Что же на самом деле произошло в Сиппаре? Удачен ли был визит?

– Если войска Сиппара до сих пор не здесь, Син договорился, о чем хотел. Но его недальновидность… стоила ему жизни.

– Но ведь… Арвиум утром отбыл в Сиппар с дипломатической миссией…

– Я… Не знал этого, ваше святейшество. Уверяю, в этом нет необходимости.

Оя сдвинула брови, но ничего не ответила.

– Ступай, Зиусудра, – молвила она погодя, пытаясь обуздать себя. И едва слышно добавила, – Значит, они готовы к торгу.

– Я видел знак на плече правителя. Знак Сиппара. На обратной дороге.

– У него не было ни одной татуировки, – ответила Оя, холодея.

– Я знаю. Прежде не было. Но я видел. И сейчас можно посмотреть. Это может означать только одно, ваше святейшество.

– Он не мог так поступить… Ему было не за чем.

– Он столько сил потратил, чтобы Сиппар не пошел войной на нас… Чтобы не было объединения. А сколько собственноручно выдавленных табличек он разбил, а не отослал в Сиппар? А это была его последняя жертва.

– Думаешь, это из-за истории с послами?

– Это тянулось давно. А господин не выдержал позора… Гордый он был человек.

– Но не они его убили!!! Не они! Он же уехал оттуда невредимым!

– Им это уже было не за чем. Напротив, теперь придется умасливать нового царя.

Оя схватилась ладонями за лицо.

– Это невозможно! Он не мог! Не мог так поступить! Даже если он принял их веру, я бы его простила! Зачем он пошел на верную смерть?!

– Царица бы простила. Но свободолюбивый народ Уммы – никогда. Узнай люди… Син понимал, как они ненавидят соседей.

– А если нет? И он погиб зря.

Зиусудра скорбно замолчал.

– Что же нам делать теперь? – подрагивая, спросила Оя.

– Ждать гостей.

31

Галла с недоброй болью смотрел на Арвиума. Давление семьи всегда вызывало в нем стылую горечь, но все неудовольствие более слабой и втайне понимающей это натуры он предпочел обратить на названного брата.

Пресыщенная обычно знать, привыкшая к самым изысканным зрелищам и яствам, с некоторой настороженностью, опустив сосуды с пивом из необработанного зерна, помогающего от хвори, взирала на рослых мужчин на арене, готовящихся к сражению. Камни главной площади города, в обычные дни пышущей зазывающими окриками торговцев и смрадом коровьих экскрементов, очистили для эпохального события.

Если бы не давление матери, Галлы бы и не было на этом турнире. Он не мог простить Арвиуму превосходства ни в чем, но один на один робел перед ним. Не мог открыто высказать неудовольствия, поэтому до сего момента давился ехидством и позволял себе только двусмысленные шуточки в сторону брата, страшась обнажения своего раненного себялюбия. К идее власти, которая витала над ним с самого рождения и часто ссорила родителей, он относился равнодушно. Всеобщая увлеченность телесным опытом внушала ему брезгливое подобие собственного превосходства. Однако образ Арвиума, искрометно бравирующего умением без надрыва выйти победителем из любой передряги, подтачивал эту шаткую уверенность. Вплоть до самоубийства Иранны, которое вырыло между Арвиумом и друзьями его детства бездонный овраг.

Имя Иранны в те дни ранило всех обитателей дворца. Если его не так сильно интересовала околдовывающая так многих физическая сторона отношений, это вовсе не значило, что и сама Иранна была ему не нужна. Его исполинское терпение, продиктованное изначально надорванным и даже тяготеющим к страданиям темпераментом, сыграло с Галлой злую шутку. Если бы он только донес это до нее вовремя! Галла мечтал оттянуть турнир, а раздражение Иранны на него смягчило его недоступность, обусловленную кажущейся очевидностью будущего. Незавершенность самого его образа и их взаимодействия таинственно притягивали ее. Иногда Галла приоткрывался невесте. Однажды он даже целовал Иранну в длинном скверно освещенном коридоре, морщась от влажности того, чего она так алкала.

Страх потерять женщину, которая его понимала, оказался сильнее страха близости слишком поздно. Хоть для Галлы женщины и не были неуловимой загадкой – он слишком много времени проводил с матерью. Ему казалось, что он досконально изучил и их нутро, и наружность, не понимая, как много здесь вертится вариаций.

– У нас симметрия и свобода во всем! – прерывисто вещал Галла, и его тающая фигура будто даже становилась более внушительной. – Мы не испытываем уродливого собственничества по отношению друг к другу.

И Иранна соглашалась… Чего же ей недоставало? Они бы поженились и жили бы в типичном союзе, а он бы посещал ее покои. Без излишней пылкости и не слишком часто, но так куда надежнее. Иранна, в отличие от Амины, с которой его сплачивало куда больше воспоминаний, всегда отзывалась на слова, зароненные им в редком желании взаимодействия. Амина же была сродни ему и отторгала этим.

Амина, как прикованная, восседала на почетном месте рядом с Оей, будто не спускавшей и с нее искоса устремленных на сына глаз. Амина пыталась распознать ее настроение, глухое. В сложившемся положении наследница славной династии не видела ничего для себя лесного. Кусок баранины на базаре… Этана мельтешил где-то внизу, периодически посматривая на нее. Свежий и сладостный ветерок, как тонкий дух затерянных в песках преданий. Окунуться в лен его волос жаждалось теперь необратимо.

А внизу нарастала бойня между названными братьями. Арвиум, Галла и добрый десяток игроков куда слабее до синяков пинали тяжелый мяч, сделанный из эластичного иноземного материала. Кому-то он уже угодил в голову, и стражники вынесли несчастного с содержимым черепа на тунике. Собранность Арвиума, от которого исходило что-то тревожащее, и нацеленность на победу сверлили глаза всем присутствующим. Многие из тех, кому не было все равно, втайне болели за этого выскочку с тонкой талией.

По мере выбывания игроков, которых мяч коснулся в любом месте, кроме бедер, нарастал и азарт зрителей, и тревога Ои, ревностно следящей за каждым верным движением Арвиума. Казалось, даже сама застопоренность душного песчаного воздуха замедляла время еще больше.

И вот неразлучные с детства мальчишки, разделенные не несправедливостью наказаний и не собственнической детской ревностью, а измаранным желанием ухватить кусок получше, со всех сторон опасаясь противодействия и неодобрения, одни остались на игровом поле и танцевали смертельную свистопляску забавы ради под взором будущих матерей, которым предполагалось ликовать от преступности неоправданной бойни.

Забив победный мяч прямиком в плечо Галлы, Арвиум издал победоносный рев и рухнул на колени. Затем поднял мяч, испачкав его сочащейся из пальцев кровью. Оя побагровела, не обращая внимание на держащегося за распухающее плечо сына, с отчаянной ненавистью одарившего названного брата очередным свирепым взглядом.

– Выродок, – процедила царица.

Вытерев заостренное от запаха схватки лицо, Арвиум походкой победителя направился к Амине и поклонился ей со всей силой вызова и опасности, исходящей от каждого его предложения. Иранна, должно быть, бывала впечатлена подобной развязностью, а Амина испытала ужас. Не хотелось ей остаться наедине с этим затронутым тлением могущества незнакомым переродком. Ее лизнула тоска по насмешливому Арвиуму ее юности, пусть и слишком полному соком для праведности.

– Побеждает сильнейший. Династии на том и вырождаются, – бросил Арвиум в сторону Ои, будто окончательно снимая ее со счетов.

Он поднял руки вверх и издал победный клич, купаясь в одобрительных возгласах зрителей.

В зеркальной тишине слышно было, как Оя приподнялась на своем кресле. Биение ее сердца на шее видели даже сидящие поодаль. Арвиум бесстыже воззрился на нее. Оя не произнесла ни слова.

32

Очнувшаяся Амина сбежала вниз и догнала Арвиума в коридоре между ареной и рынком, вцепившись ногтями в его спину.

– Что ты наделал?! Зачем?!

Он с яростью оттолкнул ее исступленность, порвав ей верх рубашки. Она дрожащими пальцами подобрала рваные края ткани, но не отступила. От него пахло потом и влагой. Он рассмеялся, запутанный и лживый образ мужчины, за которым можно укрыться. Рассыпающийся при малейшем к нему прикосновении.

– Почему ты хочешь жениться на мне? – спросила Амина спокойнее, напоровшись на отсутствие ответной горячности. Она знала, что его не проймешь взрывами нрава. – Я для этого не гожусь.

– Может, именно поэтому.

Амина сжала глаза.

– А как же ваша любимая сказочка о неискушенной деве, которая будет счастлива просто так, без всяких условий? С которой можно вытворять что угодно, а она и не поймет, что это преступно?

– Ты перерабатываешь мир под свой, какой-то сгущенный. Однобокий.

Его охватило давно зарождающееся смутно-колющее чувство спора с человеком, видящим больше него. Но Арвиум предпочел не задерживаться на этом. В его понимании ее преследовала некая недоразвитость, приводящая к бросанию подобных высказываний. И недоразвитость эту нужно было излечить. В целях очищения, улучшения народонаселения.

Амина перевела на него мерзлый взгляд, соскользнувший было в тень от его впечатляющей фигуры. Ее тепло, только что выплескивающееся в эссенции возмущения, померкло.

– Так быть не может… Нужны предпосылки, – прошептала Амина, холодея.

– Предпосылки всегда таковы, что правит сильный.

Амина с болью смотрела ему в самую суть.

– Ты хочешь блага для других? – выдохнула Амина то, что так давно свербело. – Или дело лишь в твоих амбициях?

Арвиум издевательски приподнял брови. Да что она понимает? Ей охота видеть лишь то, что она уже сплела о нем. Не растолковать ей, что он хочет построить больше Домов табличек, чтобы каждый мальчик в городе тяготел к чему-то… Что собирается открыть больше шахт по добыче бронзы, чтобы принудительно занять бездельников и попрошаек и расширить торговые связи с поднимающими голову царствами на западе и востоке. Что подумывает построить дома для всех страждущих, расширив их на два этажа вверх… И любой женщине самой куда лучше будет дома в тепле и уюте, а не в опасности городской сутолоки.

– А кто хоть когда-нибудь хочет сделать что-то не для себя? Не для самоуспокоения и не для того, чтобы боги были довольны? – вместо похвалы самому себе неожиданно выдал он.

Амина возвела глаза к главному храму города за спиной у Арвиума. И представила, как под напором этого упрямого и опасного человека рушатся стены, десятилетиями возводимые вслепую, со страхом, что земля не выдержит доселе невиданное строение. И будет этот храм засыпан песком, как его несчастливые предшественники, а само место забудется людьми на бесконечные тысячелетия… Потерянное знание не сможет послужить людям. И отрывать его придется с великим трудом.

– У меня в голове был другой образ тебя.

– Как и у меня самого.

33

Арвиум раздумывал, стоит ли посвящать горожан в детали задуманной реформации и решил, что не стоит. Его истовая нужда в обожании не выдержала допущения, что кто-то может не согласиться с ним. Кроме того, он понимал, что не стоит слишком резво идти против влиятельных семей Уммы, друзей среди которых у него пока не было. Для них он был и остался пришлым. Их настороженные, а кое где и откровенно опасающиеся взгляды подтвердили его догадки. И, вместо того, чтобы убедить их в своей дружественности, Арвиум решил, что это унизительно, а он найдет себе иных сторонников.

Подоспевшая Хатаниш, не получив внимания от Арвиума, уверенным шагом двинувшегося к знати, неодобрительно воззрилась на Амину, словно та была счастлива подобным исходом.

– К чему слушать тебя! Жрицы – вот главные безбожницы! Мать моя от вас узнала, что нет богов. И испытала облегчение! Вы ввели ее в заблуждение, заставили думать, что то, во что она верила всю жизнь – фикция! Рабом человеческим быть легче – тут возможна борьба. А с богами не поборешься.

– Что же в этом дурного? – бесцветно спросила Амина не в силах обороняться или лукавить. – Она стала свободна.

– Все, чего она добилась – это жизни без цели. А к чему жить, если не во что верить?

Амина не смогла сдержаться.

– А у тебя какая цель? Услужение тому, кто сильнее? Молчаливое смирение перед судьбой и неоправданная злость на тех, кто перед ней не склоняется? Злость не от оскорбленности, но от зависти.

Амине стало не по себе. Она понимала, какой урон могут принести окружающим одержимые люди, даже самые тихие. Подоспевший Этана с беспокойством покосился на неистовствующую Хатаниш. Амина воззрилась на него с нелепой надеждой избавления. Он казался очень взволнованным, одновременно привлекающим свет и пытающимся отмахнуться от тьмы. Не в первый раз ее скребанула догадка, что он играет в этом действе далеко не последнюю роль, уравновешенный, понимающий, не лезущий вперед. Этана с неподдельной горечью оглядел дрожащую Амину, у которой словно противным теплом налились мышцы. Он взял ее за плечи своими вытянутыми, но крепкими ладонями и увел с площади.

34

В тот вечер Этана, будто неотрывно и болезненно размышляющий о чем-то, выхватил Арвиума, весь день отдающего распоряжения о предстоящей свадьбе с Аминой и пытающегося вникнуть во все сферы разом. Арвиум с недоуменным удивлением смотрел на темные круги под осунувшимися глазами брата. С не меньшим удивлением он воззрился и на незнакомца, скрывшегося при его появлении.

– Если бы ты хоть раз поговорил с Ташку из плоти и крови, а не пересказанным сиппарцами… Ты бы понял, как мало он бы одобрил твое теперешнее поведение. В новой столице он и не думал возводить величественные храмы. Он искренне считал, что ресурсы на их возведение должны быть использованы во имя всеобщего благоденствия – на лечения болезней и поддержку стариков. Ташку не так сильно хотел ввести единого бога, как ограничить богатство сословий и общее распространение религии.

– При близком рассмотрении он оказался не пророком, а не слишком удачливым дельцом и совсем уж никудышным манипулятором, которому при всех задатках суждено было без вести сгинуть, – отчеканил Арвиум. – Я буду умнее.

– И в чем это выражается?

– У него не было настоящей поддержки ни дома, ни в Сиппаре, потому что он не догадался посулить Сиппарцам выгоду. Он витал в своих идеях, как Амина… Бесплотных идеях, а мы должны жить и творить здесь, а не внутри своей головы. Только так и достигается подлинное счастье.

Этану так захватило воплощение этой безумной и манящей игры… Где были хороши многие средства. Но, похоже, витальная сила Арвиума преуспела в этом мире куда больше отвлеченных воплощений. И вот-вот брат заберет Амину вслед за светлым образом Ташку… заберет и забьет, подчинит себе, как он сметал на своем пути все, лишь только дотрагиваясь до малейшей власти… Ведь самолюбие Арвиума не могло принять даже допущения, что что-то может потечь не по его волеизъявлению.

– Ведь к упадку ведут десятки дорог. А государство может рухнуть лишь с молчаливого позволения самого последнего прокаженного… – с силой сказал Этана, проверяя, верно ли он понял намерения брата и невольно отображая в этих словах идеи Амины.

– Прокаженным нечего терять, они будут против любой организации.

– Ты считаешь Умму прокаженными? – медленно повторил Этана.

– Как и любое скопище людей.

– И ты… полагаешь, что можешь их исправить?

Арвиум улыбнулся.

– Это мой долг.

Томящееся в этих словах высокомерие, так не вяжущееся с цельностью и напором всего существа брата, удивило Этану. Он глядел в неспокойную гладь редкостного, изнутри кусающего его себялюбия, которое служило для Арвиума оправданием пренебрежения к мнению прочих.

– Ташку бы не женился на девушке против ее воли, пусть даже она открыла бы ему дорогу к мечте, – тихо продолжал Этана.

Арвиум с насмешкой и отголоском душимого подозрения произнес:

– Ты, братец, должен понять, что в жизни всем по заслугам воздается. А желанные жрицы достаются победителям, а не пришлым заговорщикам. Да и Ташку твой мне не указ.

Этана порозовел, с силой прикусив губу изнутри. По его раздраженности в последние дни Арвиум не распознал, какого рода борьба назревает в брате и отчего он так рассеян.

35

Уставший Арвиум вернулся в покои, ожидая насладиться безропотным телом Хатаниш. Совсем скоро он будет торжествовать и над Аминой. Эта мысль вселяла в него восторг, подобный юношескому пусканию корабликов по редким ручьям во время разлива рек. Это было слишком шатким, хоть и пряным, чтобы сбыться наяву – все эти бредни о том, что каждому и даже каждой будет хорошо. Дашь им волю – и они не оставят камня на камне, погрязая лишь в самолюбовании и чревоугодии. Всем им необходим страх – лучшее снадобье от всплесков безумия. И если у него нет друзей здесь, не беда – он нашел их в другом месте.

Арвиум не терпел тех, кто видел его в моменты слабости. А таковыми он теперь расценивал едва ли не всех. Он не мучился и не додумывал что-то свое к белым пятнам в полноводных, но не лишенных шероховатостей сферах уставов Сиппара – сферы эти были ему весьма на руку.

Арвиума резануло то, что так часто тошнотворно саднило теперь. Иранна… Безвольная прекрасная бабочка, которая громче всех голосила о своем выдуманном влиянии на остальных. Обладай она амбициями, еще поборолась бы за трон и честь. Он вздохнул… хотелось бы спасти ее и ее будущих детей. Поразительное свойство женских тел, так и не понятый им обожествляемый механизм. Арвиум верил, что соблазнение Иранны нанесет Галле незаживающую рану. Рисовал в воображении, как кидает опозоренную принцессу брату в ноги. Да и жаль было отдавать ее Галле, он ведь ни черта не смыслил в физической любви и даже не пытался залатать эту оплошность. Если бы только Арвиум мог предугадывать будущее… Что удовлетворения содеянное ему не принесет. Но он же раскаялся… И не должен более мучить себя тем, что не воротишь.

Хатаниш исподлобья смотрела на его разнузданные перемещения по комнате перед принятием воды.

– Наследниками Уммы будут ваши с Аминой дочери? – спросила она почти невозмутимо.

Арвиум отвечал неохотно.

– Не думаю, что девочкам стоит давать это право. Скорее, наши сыновья.

– А что же будет с нашим сыном?

– Я не забуду о нем.

– А обо мне?

Арвиум не отвечал. Он только посмотрел на ее налитые обидой и слезами глаза. Такие восхитительные и такие неинтересные… Он с самого начала не понимал, о чем толковать с ней наедине. Раны сделали его бесчувственным к горестям других. Сколько раз было больно ему, отчего не может быть больно прочим?

– Ты устала. Отдохни. Эти мысли завтра не будут внушать тебе подобные чувства. Сегодня у меня важная ночь, и я отдохну тоже.

Хатаниш ясно помнила, как рожала, пока он раненый валялся без сознания, а на помощь никто, сосредоточенный на военачальнике, и не подумал позвать. Все внимание дворца было приковано к нему. Рожала одна, твердо зная, что не доживет до конца дня – кости ее будто ломались одна за другой. А Арвиуму, когда он очнулся и взял на руки уже обмытого сына, невдомек были ее нечеловеческие мучения, он посчитал это обыденностью. Как прекрасно, что ее тело будто отторгло первого ребенка, словно в довершение отношения к его отцу. Единственное, что оно могло сделать поперек. Как странно, что, будучи девочкой, Хатаниш с трепетом слушала рассказы о сословии рожениц и хотела примкнуть к нему, подобно матери, не видя иного расклада для собственной семьи, слишком далеко простиравшейся от сильных мира сего.

А после того страшного вечера дни смешались в однотонную массу, а бессонные ночи не могли уже дать ответ, что реально, что тепло. С молоком ребенок будто высасывал из нее саму жизнь.

Хатаниш, доселе старающаяся быть безмолвной и полезной, свято веря в то, что благоденствие окружающих зависит от ее милосердия, ухмыльнулась, что обухом распластало ее умиротворенное лицо. Она уразумела, что отомстила мужу единственным способом, на который была способна. Настал миг воспользоваться той крупицей власти, которая у нее осталась.

Блеск недосягаемости Арвиума и бесконечного ожидания, чтобы он обернулся к ней в перерыве между своими делами, вмиг сменился ожесточенностью против любого его слова. Грудь ее будто распирало что-то металлическое, расширяющееся внутри не дающим дышать комом. Из мечтающей о ласке любимой дочери она стала угрюмой тенью, годящейся лишь для каждодневной работы. После травмы ее похищения и вынужденной близости с чужим мужчиной те крупицы энергии, которые у нее еще были, рассеялись в опущенные руки и нежелание смотреть в зеркала. Она привыкла к темени и неясной боли.

Она так много прощала во имя любви, огромной, всеподчиняющей… Что теперь это стало бессмысленным. И любовь, ради которой нужно было приносить такие жертвы, казалась чем угодно, но не счастьем. И душа требовала отмщения, справедливости, восстановления гармонии.

– Я тебя любила больше гор. Больше травы. А ты только брал, ничего не кидая взамен и не замечая мою работу. Так будь же ты проклят, у тебя нет сына! Не ты хранитель Исина, а советник правителя Сиппара!

Молчание длилось непозволительно долго. Арвиум сглотнул, а Хатаниш отчего-то больше не страшно было смотреть в его чернотой налившиеся глаза.

– Ты носила дитя…

– Ты так и не удосужился подсчитать месяцы… То, что я родила сына на два месяца позже должного срока.

– Он надругался над тобой?

Хатаниш холодно вздернула бровь.

– То, что он делал, возбуждало во мне отвращение.

– Но ты даже не хотела возвращаться! – заорал Арвиум. – И выглядела вполне цветущей в подаренных тряпках!

– Я была рабыней! Рабыней!!! Понимаешь ты, что это такое?! Единое лишнее движение – и меня бы растерзали или вышвырнули бы на улицу под ноги голодной толпе! Не время было думать, хотелось выжить. Но даже когда меня увели в Сиппар, я отгоняла от себя твои постылые действия. Молила, чтобы ты пришел.

– Но как так вышло?.. Ты же носила ребенка…

– Я потеряла дитя, как только он притронулся ко мне.

Арвиум не знал, что чувствует кроме ненавистного чувства упущенных благ и неясного сожаления, что до сих пор не дали всходов его связи с женщинами. В любом случае, Исин был слишком мал, чтобы обращать на него внимание… Усталость и замерзшее ожидание будущего накатывали на него притягивающими к земле волнами.

– Я… я не виню тебя, – пробормотал он без разрывающей злобы, как она ожидала.

Только сейчас, испытав сочувствие к ее потухшему взгляду вместо ускользающей, хоть и заторможенной прелести былого, Арвиум осознал, насколько давно жена стала ему безразлична. На смену сочувствию наползло сожаление о разрыве, который закономерно сменил неосознаваемые мгновения с ней.

36

Лахама покачивалась и завороженно разбивала таблички с рецептами лечения смертельных опухолей, расположенных в женской груди и на коже – лекари веками выводили эти способы из тотальной темноты. Анафеме предавались и полузабытые мифы с историей славной Уммы.

Взяв в руки очередную табличку, Лахама помедлила. Должно быть, припоминая упущенную юность, окрашенную начертанной на ней историей. Герой мифа от невозможности выбора между двумя женщинами был пронзен настолько, что за спутанностью не удавалось разобрать его самого. Скрутились его руки, стали ветвями… Он не умер, а перешел в иное состояние.

Амина с криком вырвала из ее рук эту табличку.

– Что ты творишь?! – завопила она. – Ты прежде говорила, что клинопись разбивать нет нужны, они уничтожат ее сами. Диапазон чужого опыта для них невыносим!

– Я недооценивала Сиппар. Мне хотелось видеть их неотесанными дикарями. Но, даже невзирая на топорность их взглядов, они вполне догадаются воспользоваться нашими новаторствами.

– Так пусть пользуются! Иначе зачем мы увековечивали все это, как не для людей, пусть сиппарцев!

Лахама застыла. Прежде она видела в Амине мягконравного человека, которым пыталась командовать. А теперь та командовала ей, когда что-то, поистине волнующее ее, наконец, вклинилось в сиюминутность.

– Надеюсь, ты не успела уничтожить свое тайное знание? Которое даже для меня было запрещено, – Амина смотрела на верховную жрицу с горячечным отчаянием и проглядывающей за ее пеленой нелепой, но стойкой надеждой.

Лахама стеклянным взглядом смотрела на Амину, будто не признавая ее.

– Тайное знание… Это оно и есть.

– Рецепты мазей от опухолей?

– Ведь ни одно знание не приходит просто так, это результат упорных наблюдений с умением вовремя сделать вывод.

– А как же благословения свыше?..

– Фантазия. Прорвавшиеся из царства наших теней образы, которые мы вынашиваем всю жизнь. Не фантазия лишь упорная работа и здоровое тело, чтобы это благословение получить.

Амина молчала. Ее отвращала и заставляла безмолвствовать чужая беспомощность.

– Я была уверена, что ты докопалась до сути.

– Я уже давала тебе понять, что нет никакой сути. Все, что было сказано мной доселе, верно. Но ты спешила понимать все слишком дословно, продолжая искать вбивающиеся в разум догматы. Ты мне так и не поверила…

Помертвевшая Лахама начала твердить, что богиня плодородия Аратта мертва, жизнь кончена. Никто без участия богини больше не сможет родить настоящих людей, а только переродков из подземного мира. Наступила зима – пора хаоса и потопов. Горожане затаились в своих домах, гадая, чем завершится представление, устроенное Арвиумом, позволит ли ему Оя взойти на престол или выцепит трон, разодрав найденышу кожу.

– Все прахом… Я с обеих сторон видела выгодный обоим династический союз… А они приплели сюда запретную страсть… А на тебя же ему было решительно плевать, зачем Арвиум сделал это?! В расчет всегда нужно брать размер чужой боли, причиненной тем или иным человеком. Боли – и пользы.

А Амина не верила, что Лахама или кто-то еще в силах постичь колодцы чужой души и предугадать, что почувствует и как поступит другой человек. Прозорливость люди обычно имитируют, поскольку в наблюдаемом человеке слишком много расслаивающихся очертаний. Амине виделось, что Галла не мог безразлично относиться к нареченной с его истовой тягой к прекрасному. Она не могла сейчас, как прежде, дать холодный анализ произошедшего – слишком свербело сердце, холодело неправдоподобностью и преступностью последних дней. Иранна должна была вот-вот выскочить в проем между комнатами и плюхнуться на плетеную кушетку с ничего не значащими словами на устах, вызвать у Амины раздражение своей громкостью… Но никак не быть сожженной на священной реке.

Преданность Амины разбавлялась отторжением от охвата Лахамы, от ее энергии и авторитета, почти страха осуждения из уст этой непобедимой и безупречной женщины. Врагам Лахамы приходилось туго, но и друзьям порой не легче… Амина иногда уставала от Лахамы, от ее непререкаемого, порой навязываемого остальным жизнелюбия, оголтелой силы, которую той и не приходило в голову скрывать в изящной властности, как пристало другим одаренным женщинам Уммы. Но Лахама не считала тех, кто добился мнимых вершин и способности вертеть чужими жизнями, лучше остальных. Она признавала лишь проделанный путь и собранные выводы, поскольку все заканчивали пожаром на реке, и действо начиналось вновь.

Амина, едва сдерживая дрожь рвущихся наружу слез, не могла заставить себя произнести роковую фразу. Обездвиженность остальных уязвляла солнечность Лахамы, ее объем. Она заполняла собой пространство кругом. А Амина обогревалась об этот не иссякающий костер. Неужели этот источник может поникнуть? И Амина вновь останется сиротой.

– Они все уничтожили, – стонала Лахама. – Дышать не дают. Бессильна… Прежде… Могла и делала. А сейчас? Обездвижена… реализовалась их жажда власти, тешение своей сущности… Нет больше нашей действительности. А нам остается только смотреть, как рушится фундамент, на котором мы так безоглядно и буйно жили… Убежденные, что солнце и молодость прозвучат вечно.

Лахама застонала от ужасающего ее саму бессилия. Амине прежде казалось, что Лахама всегда может найти выход, повертеть собравшимися таким образом, что они даже не осознают этого. Поэтому стенания Лахамы звучали для нее поистине погребальной песней.

– Горожане не позволят ему! – убежденно отчеканила Амина.

– Они не позволят это ему в краткий срок. Если он умен, то начнет ступать осторожно, а в конце мы получим, быть может, даже больше того, о чем он грезит. Когда-то Оя хотела отнять мою власть и сама стать посредником между людьми и богом. Может, возложив эту ношу на Галлу. Но Син этим не заинтересовался.

В этот момент спада и усталости опустившая руки Амина видела перед собой человека, который узнал все, каждую эмоцию. Которому нечему больше было удивляться, нечего узнавать, даже терпкий вкус собственного крушения. Лахама знала даже то, что и благочестивцы не могут не обнажить свое пренебрежение к другим. Худшее наказание – больше не удивляться миру и не испытывать наслаждения от вещей и событий, которые прежде были вновь. Все узнать, все изведать и устать – нет трагедии страшнее.

Амина понимала, что подавлена Лахама не только из-за потери своего положения, а более из-за утраты гармонии, отлаженности того, что она с такой любовью возводила, чтобы счастливо в этом обитать. Она никогда в полной мере не обваливалась в ловушку настигшей ее власти и игры в значимость, в отличие от Арвиума, будущего подневольного переродка тщеславия и алчности.

Лахама познала что-то важнейшее, высшее, что Амина так и не уловила, и осталась привязана к своими мелким и упоительным интересам. Потому что каждодневное течение жизни и внутренние процессы с вытекающим из них фонтаном виделись ей высочайшим смыслом человеческого существования.

Но играть в жизнь оказалось интереснее и безопаснее, чем проживать ее. Амина давно интуитивно понимала это.

– Быть может… – простонала Лахама. – Общество наше стало настолько духовным, что распалось. Не может дать отпор врагам, не имеет сильного лидера, потому что это никому не интересно. Залюбленные нами же горожане не спешат испытывать нелепицу содранной в битве кожи… И им нужна встряска, чтобы продолжить существовать. А после распада мы вновь канем в зверства, пока растущее благосостояние и увеличение знаний не приведет вновь к появлению столь же разморенного поколения. И цикл повторится.

– Умма с ее судебными тяжбами о наследстве и близко не походит на это описание. Да и недостижимо оно. Когда-то мы спорили об этом. Не знаю уже, кто выиграл.

– Никогда уже не быть прежней… Жизнь теперь лишена своего главного обаяния… И чувства притуплены, растворены.

У Амины свербело сердце. Цельные люди умеют чувствовать ярче средних. А теперь и Лахама стала средней. Перекрылась ее уникальная жила.

– Мы вынуждены жить в мире, написанном не только нами, но и другими людьми.

Лахама не отозвалась на это, но немного погодя начала тоном, близким к не свойственной ей ранее обиженности.

– Галла все это время приходил ко мне и вел напыщенные беседы, что бы он сделал на месте жреца… И как однажды он покончит со своей жизнью, чтобы, наконец, узреть центр вселенной и ее начало… Моим словам он не верил. Я убеждала, что сама вселенная – это уже то, что он понимает, что узреть и понять можно и здесь. Да и он слишком слаб, чтобы впрямь пойти на заявленное. Иногда лучше не задумываться – упадешь в бездну. Обрушенность и интенсивность земной жизни лишь побуждали его ускользнуть в неизведанность мистического. Он так просил меня посодействовать тому, чтобы стать жрецом… А я только смеялась над ним, как и все вокруг. Ведь я всю жизнь так ратовала за то, чтобы мужчины не лезли хоть в одну лакомую сферу жизни.

– Он называл тебя ненастоящей жрицей, потому что ты борешься за власть.

– Как раз потому я и настоящая. Власть, религия и богатство – одно и то же. Они занимаются регулированием человеческой жизни, чтобы в совокупности властителям было удобнее.

Лахама помолчала. Амина боролась с затягивающей тоской, которая от жрицы медленными щупальцами плелась к ней.

– Нет ничего глупее, чем верить во что-то и тем более положить на это жизнь. Верить не во что. Все не существует. Все лишь создано искусственно. А наверняка мы не знаем ничего и можем ошибаться абсолютно во всем. В собственных чувствах, которые меняются несколько раз на день, в открытиях, в прошлом, в будущем. В отражении. Все, что мы имеем наверняка – собственно тело и то, что помним. Мы приходим сюда обнаженными и всю жизнь живем так. И внутри одного тела можно одно и то же явление принимать по-разному исходя их предпосылок собственной личности.

– Пойдем со мной.

Лахама улыбнулась той ненавистной Амине улыбкой, которая не допускала возражений из-за несуществующих препон.

– Я останусь там, где я была и имела значение.

Амину охватило паническое, режущее и смердящее чувство, что никто из них не верит в произнесенное и нисколько, на деле, не заботится об обществе, о котором так остервенело разглагольствует. Что им важны только они, а нужды остальных они нисколько не понимают, потому что не хотят, а не потому, что не могут. И что как бы не различались мифы, ментальность, корень всего один – обособленность каждого человека, но его невозможность существовать в одиночестве. Разрыв поистине трагичный.

– Амина, – окликнула ее Лахама, когда та уже выходила. Окликнула почти застенчиво, отбросив свою непринужденную потребность забивать собой.

– Да?

– Ты была права. Нам не обязательны величественные храмы, лучше водопровод и сытость каждого ребенка. Возможно, когда человечество, наконец, поймет это, у нас больше не будет Арвиумов.

– Или… – усмехнулась Амина, – не будет ни интереса жить, ни пищи для ума, которая могла бы дать удивительные всходы. Ни потрясающих событий, о которых затем напишут лучшие умы. Ты как-то сказала, что тяжесть нищих – оправдание их несостоятельности. Эти слова грызли меня долгие месяцы. Но теперь происходящее окончательно убедило меня, как ты ошибалась при всей своей правоте. Как бы ни был силен наш дух, есть обстоятельства могущественнее нас. И Арвиум, попавший в жилу желаемого не им одним – одно из них. Здесь нам сила духа не поможет.

37

Бередилась ночь, глубоко вгрызаясь в глаза своим студеным светом. Амина и Этана потерянно молчали перед нависшей карой богов.

– Власть как таковая не может быть чьей-то целью… Здесь всегда скрытые пласты самоутверждения, жадности и потребности в обожании. Вот только обожание это иллюзорное. Но Арвиуму все равно, – заторможено произносила Амина, а Этана одаривал ее открытым взглядом, полным медового восхищения. Прежде ни с кем ему не было так интересно вести длинные исполненные смысла беседы.

– Он не в силах распознать разницу.

– Люди одуревают от безнаказанности… А Арвиум заражен безнаказанностью тупиковых идей. Не все идеи ведут к усовершенствованию.

– Все мы в конечном счете выбираем себе поприще, где изображаем из себя что-то, что хотят видеть то ли другие, то ли мы сами, потому что другие заняты тем же самым для себя. Но выбрать поприще необходимо, – устало усмехнулся Этана, и в улыбке его не прослеживалось ожидаемой отрады от шутки. – За него и убить кого-нибудь не зазорно. Главное, прикрыться набором готовых идей и отговорок.

– Мне казалось… что разжигание ненависти и неравенства негласно запрещено в нашем городе.

– Всегда найдутся те, кто или не согласен совсем, или спит, но готов примкнуть, когда ему посулят перспективы.

Этана уже и не помнил своего пребывания во дворце, тягучих разговоров с братом. Будто всегда эта пряная ночь блистала факелами многочисленных городских огней в темных волосах этой изумительной девушки.

– Так или иначе, но любая идея двигает человечество вперед, – продолжал он, окрыленный отсветом обоюдного вдохновения в ее глазах. – Пусть и неверными методами, но идет развитие, значит, мы выполняем главную цель своего существования. Пусть мы страдает, но иначе жить и не можем. Иначе нам скучно, мы засыпаем. Наш неутомимый дух предпочтет борьбу сну, потому что нет ничего слаще, чем пик осознания и достижений…

Амина удивленно посмотрела на Этану. С каждым словом он зачаровывал ее все больше.

– А если развитие заходит в тупик?

– Каким образом?

– Запретами.

– Значит, находятся лазейки. А для их создания нужна недюжинная смекалка.

– Вы не похожи с братом, – с удивлением констатировала Амина, хоть ей и нравилось разыскивать общее в отдельных сферах. – Ты обтекаемее.

– В этом я больше похожу на тебя.

Амина уверовала в чистоту младшего брата этого демона. Этана, очарованный девушкой, подобных которой не водилось в Сиппаре, не разубеждал ее в этом лестном для себя сравнении. Как насущно было укрыться в тихой пристани после свистопляски последних дней, вырвавших ее из спасительного озера созерцания…

Братья угадывались внешне, в резных линиях выточенных лиц… Но, окунаясь в пористую глубь их характеров, очевидной представлялась разность их пластичности – Этана вскрывал ее куда интенсивнее. Романтизаторство в Этане чудилось безвредной нелепостью человека, не видавшего ужасов перелопаченной жизни. Особенно в сравнении с Арвиумом, который будто вовсе перестал признавать человеческие законы.

Пока Амина держала Этану за его вывернутые пальцы под деревом, искусственно орошаемым влагой из умело спроектированных водоводов, мимо проходили одиночные воины, недобро косясь на полуночников. Выведать и вытащить наружу то, что таилось в недрах Амины, стало для Этаны насущно. Его восхищали ее живость и четкое понимание, чего и в каком количестве она хочет, что лишало ее лакомой потребности винить остальных в своих невзгодах. Ее задумчивость пленяла неразгаданным волшебством богатства чужого внутреннего и меланхоличной завистью к его градациям.

Весь город будто просыпался от неспокойного сна, дарующего лишь размазанные образы недовольного рассвета. Холодящий ветер усиливался. Вдали раздавался пугающий гул, сверкали вспышки обжигающего света. Откуда-то побежали полоумные женщины с рыдающими младенцами на руках. Амина опасалась произносить вслух причину всеобщего безумия.

– Пророчество сбывается! Сбывается! – все отчетливее раздавалось в неверном сумраке вспоротой тишины. – Круглые шары! Шары в небе!

Этана расширяющимся взором разглядел всполохи неведомого свечения, захватывающего небо. Амина в ужасе вглядывалась в мрак, боясь и желая увидеть подтверждение своим догадкам. На секунду свечение стихло, и ей почудилось, что все это была лишь иллюзия всеобщего накала. Но вот на чернильном небе вновь зародился и филигранно покатился в их сторону огромный горящий шар.

Их объятия окончательно разбил истошный многоликий крик из города, растекшийся пожаром.

– Что там творится? – прерывисто спросила Амина, не желая слышать ответ. Бурая неосведомленность полизывала приятнее. – Неужто пророчество и впрямь было верно?..

Подавленный вид Этаны вклинился в сиюминутность.

– Арвиум победил, – только и ответил Этана, и она будто воочию лицезрела обрушение его хаотичных надежд.

Рот Амины отрешенно приоткрылся в бессилии.

– Знать слишком привыкла к благам обустроенности, чтобы окунуться в комья ограничений.

– Они прикинут выгоду, которой Арвиум их лишать не будет, да и успокоятся.

– Только не все согласны на царя – бога…

– Вам понятны боги, не прячущие свои слабости и предвзятости, – с до странности мягкой издевкой проговорил Этана.

– От таких богов и к нам спрос меньше, а с богом-идеалом и озлобленность людей друг на друга и себя самих не уменьшится, а возрастет. Потому что идеалу никто соответствовать не сможет.

– Быть может, это – необходимый кусок длинного пути становления нашего духа, его последующее очищение.

Этана ладонью зачерпнул волосы с высокого лба. Пальцы его подрагивали, он взирал вдаль.

– Мне сейчас не до очищения, – резко продолжала Амина. – Или к твоему брату возвращаться и быть тенью, или…

Она выжидательно посмотрела на Этану. Как сладко было хоть на миг вообразить, что о ней кто-то позаботится.

– Или бежать. Со мной.

Амина не дрогнула, будто опасаясь умилиться раньше времени.

В этот же момент в дерево, под которым они так обманчиво безмятежно стояли, угодила горящая стрела. А за спиной раздался рев изрисованного хной великана, выпустившего ее. От беспокойного ветра дерево воспламенилось. Огромный воин на фоне полыхающего города осклабился. Огонь отбрасывал на его изуродованную шрамами кожу зловещие отблески. Этана камнем сбил чужака с ног и закричал, чтобы Амина бежала.

И они понеслись к морю в непостижимой жажде найти укрытие. Мимо зиккурата, на который будто набросили паутину песка огненных шаров, летающих по небу наравне с созвездиями. В похолодевшей воде всполохами расцветали линии разгоряченного от их ступней песка. На горизонте проносилось перевернутое небо моря с облепившим его пухом облаков. И вмятины гор, повторяющие текстуру юбок женщин.

Быть может, сотни поколений назад далекие их предки, задушив любопытством ужас неизведанного, бросились в эти воды на шатком плоту. И добрались до неведомых земель, где люди специально насекали себе на лицах шрамы и впрыскивали в них краску… Невообразимое допущение разнообразия дерзких измышлений. А, быть может, все было вовсе не так воодушевляюще, и неведомые края заселили изгнанники, не нашедшие прибежища в родном крае.

Какой-то человек неподалеку радостно растопырил руки в сторону воды, будто призывая смерть к берегу бушующего моря. В небе расцветами вспыхивали огромные шары, отсветами бегущие по белеющим волнам. Шары эти вгрызались в монументальный камень прибрежной застройки и разрывали его вдребезги. В развалинах ревом бродили стоны.

В пучину глубины отходила большая ладья с пурпурными парусами. На палубе зоркая Амина разглядела Ою, недовольно кривящуюся от зрелища простолюдинов, накрепко запирающих двери в амбары в хаосе небесных явлений. За ее спиной бледный Галла с ужасом взирал на крушение мира, который никогда не доставлял ему пронизывающего наслаждения. Быть может, потому что Галла, выросший в роскоши с заготовками образов мышления, не был наделен ни всепобеждающей жизненной силой, ни истовым восхищением перед неотвратимой бездной бытия. Галла без отца чувствовал беспомощность и сбитость дальнейшей дороги. В душе он ликовал, насколько умел, что Арвиум выиграл и занял место, которое внушало Галле ужас беспомощности и незнания. Когда Оя почти тащила на судно полуживого Галлу, он, вместо того, чтобы пугаться и вопить, смеялся, за что мать в итоге отвесила ему затрещину. Этана с какой-то нечеловеческой тоской смотрел на них обоих, удаляющихся под когтистый рокот стихии.

– Путь умрут все! Зато уничтожится все, что меня раздражает! – кричал Галла в каком-то экстазе воплощения давних страхов, сплетенных с надеждами и маячащим отпущением.

Он зачарованно, с какой-то животной ненасытностью наблюдал за свистопляской на берегу. А Оя вцепилась в его тощие плечи, будто всерьез опасаясь, что ее последний сын сиганет в сгущенную пену черничного моря.

Сваленные горящими шарами деревья, рушащиеся в бездны песка, довершали вакханалию этой судьбоносной ночи. Женщина, бьющаяся в горячке, потому что оставила под завалами разрушенного дома младенца, забежала в воду и, борясь с судорогами всхлипываний, устремилась за огромной ладьей.

Задыхаясь от ужаса, Этана и Амина кинулись за ней и, ослепнув в пене отплытия, бросились за только что отошедшим от береговой линии кораблем, надеясь забиться в его недра. А сзади накатывали крики оставленных на берегу и свирепые волны, угрожающие разбить их о дно корабля, ради строительства которого Сину пришлось поднять налоги на землю.

Амина начала терять силы очень быстро – жизнь при храме не воспитала в жрицах выносливость. Все тяжелее давался ей каждый взмах руками. Ледяная бездна, парализуя ноги, утягивала на дно.

– Плыви один! – закричала Амина, захлебываясь невыносимо соленой водой.

Этана ухватил ее под шею и, едва борясь с волнами, выхватил обратно на берег к взбеленившемуся люду, проклинающему богов.

На берегу беззубая бабка с гладко зачесанными назад волнами пепла затянула любимую всеми легенду, и народ вблизи нее притих.

– Великий принес себя в жертву, и все тут же стихло, – хищно произносила старуха, и люди, до того упивающиеся смятенностью горя со следующей за ним свободой хаоса, зажигали в своих глазах отсветы надежды. – Сотни лет мы верили, что это может произойти снова.

Люд, оставленный высшими силами на произвол судьбы и видящий, как шары врезаются в их дома и уничтожают скарб, в обобщенном порыве двинулся к главному храму города, словно вспомнив, кто даровал им утешение в годы смут и засух.

Лахама, подперевшая двери бревнами изнутри, по зову толпы не сразу показалась на балконе библиотеки, с которого произнесла столько завораживающих речей.

– Ты столько твердила нам о воле богов, о предопределенности и мировом порядке! – закричали люди, то ли прося защиты, то ли нападая.

Бледная Лахама молча смотрела на толпу. Люди, многие из которых с таким упоением смаковали пророчество Хаверана, вдруг передумали умирать и поняли, что прежде и стенать-то было не о чем. И что трудности их ничтожны по сравнению с угрозой лишиться жизни.

– Так рассуди, кто должен перейти в царство тьмы, чтобы остановить стихию! Чтобы боги вновь стали благосклонны к нам! – грозно зарычало сборище.

Лахама знала много вариаций этого то ли пророчества, то ли легенды, осуществившейся на их глазах сегодня. Люд внизу, должно быть, лучше всего понял ту, где лишь самопожертвование знающего больше других героя остановит падение города и оставит жизнь тысячам невинных.

С балкона зоркая Лахама разглядела, как медленно, словно смазанные маслом, отворяются главные ворота города. И как проказой заполоняют его сиппарцы. «Предательство, – подумала парализованная жрица. – Я должна была знать». Она выхватила кинжал с изумрудной рукояткой и, изящно выставив руки впереди себя, прокричала:

– Это буду я, самая просвещенная из своих современников, впитавшая мудрость четырех краев! Я навечно останусь страдающим бесплотным духом, ни живым, ни мертвым, помнящим земной мир, но не имеющим возможности даже поговорить ни с кем оттуда! Да будет благословенна Умма!

Лахама вонзила в свою прелестную грудь острый клинок, с сожалением порвав длинное ожерелье из экзотических шелковых нитей, привезенных умелыми мореходами – чужестранцами по загадочным южным волнам.

Народ обомлел и безмолвно смотрел, как могущественная жрица, запутавшись в длине собственных волос, падает на колени. Люди не знали, ликовать ли быстрому спасению или обернуться и увидеть полчище сиппарцев, молниеносно разрезающих всех на своем пути и разграбляющих уцелевшие дома, застрявшие на их смертоносном пути.

38

Слегка отдышавшись, Амина и Этана двинулись к оставленному жрицами храму богини плодородия. Неопрятно рассыпанные по полу снадобья и шерстяная туника в углу остались быстротечными следами их многолетнего становления в этих стенах. В безотчетном страхе, что их настигнет стража Арвиума, Амина, охваченная всеобщим безумством, кинулись за алтарь из неведомого камня сгущено-зеленого цвета. Камня, завораживающего глубиной и интенсивностью своих переливов. Камень был найден на священном поле древнего племени, жившего на этих землях задолго до них. Мало кто знал, что на ветру камень умел воспроизводить мелодии за счет зарубов внутри и отождествлялся у древних с полноценным божеством, гипнотизирующим и успокаивающим их страдания. Лахама как-то обмолвилась, что в нем был заложен и древний текст, но утеряно знание, как можно воспроизвести его.

В углу оба затихли, пережидая возможность чужих шагов, звучащих погребальным звоном.

– Не успели, – прошептала Амина.

Будущего теперь не было, как и потерявшегося где-то в этих душащих треволнениях точеного прошлого, пахнущего высыхающей после солености моря кожей.

– Что-нибудь придумаем, – ответил Этана, нежно поглаживая ее по волосам. – Уговорить бы рабов восстать и перебить весь этот ваш идеальный уклад, о котором вы так трясетесь!

Озябшую Амину будто начал возвращать к жизни ток этого прикосновения. Как добрый кубок вина после мерзлого служения в подвалах храма. В подвал пускали только самых доверенных жриц, чтобы в строгой секретности произвести человеческое жертвоприношение и не навредить происходящему толпой. На памяти Амины это было лишь раз и совершилось против воли Лахамы по наказу Сина, когда им грозили кочевники. Побелевшая Амина с ужасом наблюдала, как Лахама умерщвляет юношу и дает его крови стечь по давно не использующимся камням, возведенным в честь торжества жизни. Затем Амине, представляя, что это цыпленок, пришлось отделять мясо от костей для подношения богу войны. Она не спала ту ночь, гадая, как спится Лахаме, убившей цветущего мужчину, который долгие годы мог жить, трудиться и мечтать.

Редкая задумчивость Этаны так волнообразно перерастала в жизнелюбивые проказы, что Амина, вырвавшись из опаляющих воспоминаний, первой потянулась к неслышному запаху его губ на тонком лице.

Соблазн вступления в брак и последующей неизведанности деторождения порой раздирал ее жаждущую прикосновений шею, но так жаль было тратить на это бесценное время. И как велик соблазн скинуть бремя воспроизводства на удобно созданный конструкт чужого служения. Последние события обнажили перед Аминой то, о чем она и так читала на давних табличках – лицемерие уклада общества, где так много людей и ненависть к запретам, а также глупость каких-либо жертв во имя чего угодно. Амина поняла, что обрезала свою жизнь отторжением от мужчин, с которыми от страха вела себя грубо. Она осмыслила, как обедняли ее существование эти собственноручно возведенные стены. Они не несли за собой ничего, кроме тянущей печали в противовес шумным празднованиям до рассвета. В кипучем мире человеческого просветления нет невозможного, и даже вредоносный порядок можно подавить осторожностью. На Амину нашло какое-то оцепенение совершаемой безвозвратности и робкая надежда, расцветающая вслед за ним. Было ей так мало лет, она захотела на себе испытать цветение юности и затемненные прогулки с суженным, приоткрывающим непонятность мужчин. Хоть вдали и мерцал подорванный образ Иранны, назойливо маячащий в полустертой памяти.

39

Ее пробудил грубый тычок в плечо. В дымке разлепленных глаз Амина разглядела стражников Арвиума и его самого, нетвердо застывшего над ней, решая, должно быть, как уничтожить обоих – публично снять голову или замучить голодом в подземелье.

Этана… Единственный чистосердечный мальчик. Тонкокостная вариация старшего брата. Который убьет его.

В то утро полной победы Сиппара над Уммой Арвиум всей глубиной познал, что так же интенсивно, как желать, ту же женщину можно ненавидеть и бояться. Он всегда сам ставил условия, и его бесило, что Амина занимается тем же, не спрашивая его советов и вообще обходясь без него. Так и назрело решение покарать ее. Постепенно его окрыляла собственная безнаказанность, ведь неугодный ему город, посмевший не признать желанные нововведения нового правителя, за ночь склонился перед ним же, но одетым в доспехи. Он переступил через одно, другое, а кары богов, которой его так стращали с пеленок, не последовало. Прав был Ташку. Вполне возможно и изменить веру самому, и других заставить. Чему так противились глупые жрицы? За что цеплялись?

Его почти охватило подгнивающее отчаяние человека, которому можно все. Арвиум полушутя подумал, что все бы они были несчастными демонами мира теней, если бы не грозящее возмездие одиночества и мук совести. Прежде Арвиуму неведомо было это разрушающее чувство. Резь от Этаны и Амины в обнимку сменилась глухой яростью, которую он благородно пытался обуздать. Но сладко растеклось по горлу озарение – теперь ему это было не нужно. Теперь отравляющую прежде сдержанность можно было отбросить за ненадобностью.

Амина молча смотрела на своего нового владыку. Что он делает? Почему его не убила ворвавшаяся в город армия? Она посмотрела на стражей, притаившихся на входе, и обомлела – то были сиппарцы.

Арвиум не спускал с нее былого взгляда, исполненного мукой.

– Девственница… Пустоцвет. Этим ты хотела быть. Но даже здесь не сдержалась. Была бы хотя бы верна своим дифирамбам.

Амина смотрела на него расширенными глазами.

– Но брата я понимаю, – добавил Арвиум с почти кроткой усмешкой.

«Заколет брата под предлогом измены городу», – проносилась в ее голове лихорадка мыслей.

– Девственниц твой излюбленный Сиппар воспевает. Вероятно, опасаясь мощи раскрывшейся женщины, – против молчания минуты слова Амины по былому прозвучали едко, чего сама она испугалась – теперь они не равны и не пожинают плоды чужого труда в роскошном дворце.

– Хватит слов, – мягко сказал Арвиум и подал ей устойчивую ладонь. – Побежденный народ желает видеть свою принцессу как осколок былой стабильности. К чему добивать их?

Амина смотрела на него с мучительным нежеланием верить и ужасом, потому что верила.

– Побежденный?.. Так это была бойня…

Улыбка Арвиума и его стражников подтвердила ее правоту.

– А огненные шары?.. Не наказание небес?.. Я сама уже поверила в это…

– Новый статус не позволяет тебе верить в небылицы. Ты должна понимать, как расплавляться с врагами. И как украшать волосы самыми дорогими раковинами. Забыть те лохмы, которые были приняты в вашем храме.

Амина встала. В голове смутным смрадом нарастала обреченность. В страхе она косилась на Этану. Ее оставят… Она все еще нужна как гарант трона.

– Мы одержали победу, – будто прочел Арвиум ее мысли. – Прежнее бытие потеряно. Возрадуйся единому богу всего сущего. Богу солнца.

– Отпусти ее, – четко проговорил Этана. Она исчезнет, не навредив тебе. Она тебе больше не нужна.

– Мне никто уже не навредит.

– Этана мне помогал бежать, я его обманула, – проронила Амина, негодуя на собственный примятый тон, хриплый от нерешительности. – Его вины в этом нет.

Арвиум грозно улыбнулся. Он добился всего, переуступил через людей и, в сущности, растерял, расколол душу где-то по пути. Мгновение назад он хотел растерзать их обоих. Нестерпимо было, что для кого-то он не самый желанный и устрашающий. Обет безбрачия Амины тревожил его куда меньше, чем полнота ее в объятиях человека, который обязан быть ниже него по всем возможным рангам. Все же забавное это нововведение – обет безбрачия… Будто специально придуманное средство от все увеличивающегося населения. Или чей-то пропитавший традиции побег от непосильной работы и гнущей ответственности.

– Я никого не трону, моя радость. Этана будет моим полководцем теперь. Будет оберегать мою жену от жестокостей внешнего мира. Чтобы никто не прикасался к ней. Будет молчаливым стражем… или кормом для птиц на главных воротах.

Амина воспаленным взглядом наблюдала, как Этана, раздумывая бесконечную минуту под насмешкой Арвиума, тенью промелькнул ему за спину, не поднимая на нее взгляда, хоть она и вперилась в него глазами, будто желая растерзать.

Мысли Амины рвала изрытая реальность, которую она никак не могла выстроить в четкую структуру.

– Ты захватил власть, так отпусти меня! – повторила она изречение Этаны, ощущая, как теряет силы даже ее язык. – Я тебе больше не нужна.

Арвиум припомнил безотчетный страх своей армии, что захваченные женщины и особенно женщины свободные могут предпочесть врагов, которые в любой момент способны наводнить город. Вот и Амина уже предпочла.

– Не нужна как наследница трона. Но еще нужна как жена.

Арвиум принудил ее посмотреть на себя, возведя ее подбородок вверх. И поцеловал Амину в уста, которые смаковал его брат несколько часов назад, удивляясь их неповторимому вкусу. Арвиум был спокоен. Он победил ее насмехательства и призрак своей далекой семьи, завернувшей его в пеленку и положившей в корзину небытия.

Амине хотелось отгородиться от устойчивых губ за усталостью, потрясенностью и страхом следующей минуты. О рослом женихе Амина мечтала столько лет с самого отрочества, до момента, пока незримо перед ней не встало понимание уникальности собственного поприща и ненужности этих липких грез. Но сознание этого не отогнало естественных девичьих желаний, которые были отодвинуты от нее ей самой, трансформировав естественную потребность единства с другим человеком в нечто постыдное, а материнства – в тяжкое бремя и боль.

40

Чтобы стать царем, Арвиуму уже не пришлось заручаться поддержкой богов в обрамлении восхитительных ритуалов. Да и некого было просить о содействии – жрицы то ли поспешно уплыли с Оей, то ли рассеялись по окрестностям. Дорвавшись до власти, Арвиум стремительно позабыл все заветы брата, благодаря которым и воодушевился на борьбу. И Этана видел это. Видел, что во взоре Арвиума более нет того огня, на который он, Этана, так рассчитывал. Ему, великолепному Арвиуму, впервые в жизни стало лень. И Этана жалел о том, что избрал именно его… Конечная цель благодаря Арвиуму приобрела совсем иную, нежеланную окраску грубой силы и обогащения знати Сиппара разграблением Уммы. Но спорить с ним было опасно. Стоило уйти в тень – проверенная и беспроигрышная позиция. Затаиться и подумать… И выпросить прощение Амины. Потом, не сейчас. Он правда хотел спасти ее. Но и не мог отказаться от истовой мечты, преследующей его, кажется, с самого рождения… И цель еще не потеряна. Пусть Арвиум верит, что могущественнее его нет. Но и вода точит камень.

Звенели кубки, склабилась знать, не поспевшая на корабль к Ое, зубоскало суля новобрачным выводок ребятишек. Невесть откуда взявшаяся толпа женщин с телом, закрытым от бровей до лодыжек, голосила чужеродные песни, оплакивающие девичество. Разве так было прежде? Раньше они приносили дань уважения принцессе крови и с почетом относились к ее сакральной способности воспроизводства, а не низвергали ее в ранг прислуги, которой следует корчиться и молчать за запахнутым навесом. Раньше свадьбы блистали полнотой жизни и перспектив, а не внушали что-то липкое и раздроблено-опасное, из чего не было выхода. Не тупик они прежде праздновали, а обуянную напоенность предстоящего.

Амина с содроганием вообразила задыхающийся мир этих женщин, прежде щебечущих что-то в храмах и громогласно распивающих пиво на площадях. Ее детство прошло за вдыханием вдохновенных историй и молитв, набитых на молчаливых глиняных поверенных. И то, что для смены формации потребовались не десятки лет, как казалось ранее, а один вечер, парализовывало волю неправдоподобностью происходящего и отчаянной жаждой повернуть время вспять.

Теперь и от нее ждали двуличной игры в разгадывание настроения мужа, поскольку ныне всем имуществом невест, им не накопленным, распоряжался он, единственный, с которым уже не разорвать брачного договора, что бы ни случилось. Идея подобного обмена казалась дикой, ведь прежде именно женихи платили дань родителям невесты за ее домашнюю работу и детей, которых она родит.

Амина исподлобья взирала на закутанных в цветастые платки с обилием украшений даже в носу женщин из знати Сиппара и, натыкаясь на их пренебрежительные взгляды, пронзалась тошнотворной мыслью, что рабы, добровольно обрубившие краски собственной жизни, осмелились жалеть свободных. Не те рабы, которые не смогли расплатиться с долгами и не те, кого насильно пригнали в Умму служить богачам.

Амина не ведала, что группа последователей Ташку существовала в Умме давно, но никто даже не упоминал о ней в силу ее незначительности. Не ведала она и то, что к группе этой сразу после загадочной смерти Сина примкнул Арвиум, пообещав им за военную поддержку неплохие должности. Уже после турнира царь понял, что земляки не примут его начал. Наводящие беседы с приближенными к трону окончательно убедили его в этом. И он испугался. Испугался Амины, которая в их глазах имела куда большие полномочия последнего слова, испугался толпы под балконом. Испугался, что не выдержит бремени свалившегося положения, но не желал обнажать этого перед другими и просить обучить его. А столь словоохотливый доселе Этана почему-то хранил тяготящее молчание. И Арвиум оттолкнулся от народа, который никогда, оказывается, не был ему родным, не желая оспаривать эту незаслуженную убежденность. А Сиппар, к культуре которого он прикоснулся совсем недавно, нежданно раскрыл ему объятия в этом давящем на него конфликте.

Хатаниш ни разу не пошевелилась за празднество, погребенная под обилием цветастой ткани. Амина пораженно наблюдала за покладистостью ее ресниц, устремленных на собственные туфли, заменившие сандалии. Она сомневалась даже в том, что Арвиум вообще сообщил первой жене о появлении второй. Амина с тоской думала, что, должно быть, Хатаниш, как и многих женщины, не учуявшие подвоха в новых дуновениях общественного уклада, были заражены разлагающим желанием лишить себя чего-то. Неожиданно Хатаниш подняла голову и одарила Амину ненавидящим взором.

Амина понимала, что сама идентично восседает во главе стола, упорно стараясь не поднимать взгляд ни на кого из громогласных гостей, то и дело восхваляющих красу невесты и умиляющихся новоиспеченной парой в перерывах между поеданием жареной утятины с золотых тарелок. Амина едва удерживалась, чтобы не скривить рот, ибо только вчера большинство этих людей разглагольствовали об ужасах, творящихся в Сиппаре и помогающих им почувствовать себя лучше в тисках собственного положения.

С пожиманием плеч совершился переход от обобщенной сцепленной с природой формации к донельзя прямолинейному, однословно все объясняющему течению, которому суждено было остаться в памяти поколений четко законспектированными догматами. Невесомый флер потустороннего и недоговоренного, до того пронзающий все людские проявления и позволяющий интерпретировать происходящее с разных углов, начал вытесняться в область сакрального и рассеялся перед оголтелостью четко прописанных сюжетов.

Амина в силу своей судьбы, не богатой травмирующими событиями, воспринимала цивилизацию как процесс созидания, когда окружающие заражались идеями друг друга с немыслимой скоростью и раскрашивали их каждый на свой лад в рамках дозволенного временем и собственным потолком. Сидя на своей нежеланной свадьбе, она смекнула, что не всегда течение событий знаменует прогресс, а так называемые двигатели времени добиваются успеха, зачастую высасывая чужую кровь. А история ей подобных – не только удивительные открытия и доблесть, смоченная красотой момента и костюма, но и низменные проявления, алчность, ревность и непонимание недопустимости разрушения созданного другими. В этот момент она припомнила полузабытое предание – древние воспринимали время как божественную змею, по которой можно перемещаться, двигая кольца по ее чешуе. Вот и они сейчас за этим столом обратили время вспять, отодвинув кольца змеи к ее голове.

Покорно она позволила новоявленному царю взять себя за руку выше локтя и встать из-за стола под сальные взгляды присутствующих мужчин. Узкобедрость Арвиума больше не внушала исконного желания приблизиться. В захваченном городе бежать уже было некуда, да и держал муж ее крепко. На выходе из зала стоял Этана и не смотрел на нее. Из-за наклона головы волосы закрывали ему глаза. Амина скользнула по нему отсутствующим взглядом, как по искусно вырезанному столу, за которым они сидели. Этана словно почувствовал это, потому что приподнял голову, но тут же опустил ее вновь. Ему горько было понимать, как сломали их обоих.

41

И вот Амина осталась наедине с Арвиумом в богато убранной спальне. С мужчиной, который столько времени был предметом саднящих грез и подавляемых брожений. Только вот теперь его прикосновения разливались по ее коже неподдельным отвращением. Одновременно хотелось оттолкнуть его и позволить продолжить, чтобы он не убил ее. Она заклинала себя окаменеть и просто пережить происходящее, переместившись куда-то за пределы досягаемого взглядом. Теперь ему все можно. Он всегда упивался этим допущением.

– Вот мы и вместе, – прошептал Арвиум с очаровательной улыбкой.

Изменница… Сознание этого позволило ему перевести странную смесь чувств к ней в ненависть. Он ощущал поруганную справедливость, ярость и желание подчинить ускользающую жрицу, оставить себе, чтобы больше она никуда не делась. Подчинить себе так же, как разношерстный, своенравный и искрометный пантеон их божеств, который был ему, любителю четких линий, неподвластен. Впереди его ждала долгая и, возможно, кровавая борьба с отжившими себя верованиями, за которые кто-то непременно станет цепляться и стенать над низвергающимися статуями.

Амину не получалось больше поражать, настолько она преуспела в свободе собственного выбора и легкости, с которой сама принимала решения, словно никто не был ей для этого нужен… Соблазнительное, но пугающее заявление. Другие смотрели на него как на последний оплот здравомыслия или откровенно обожали, возводя в экстаз непонятные ему хитросплетения раболепия и зависти. А Амина больше верила Лахаме и ее неимоверным идеям. Арвиум припомнил ненависть к Амине за собственную уязвимость – она и сейчас не стерлась до конца. И что же, так легко эту расчетливую прозорливую женщину поразил его непутевый братец?.. Братец, которому нравилось подстрекать его к невероятным идеям, но который был слишком труслив, чтобы взяться за них самому. Арвиум видел, чего хотел Этана, но был не настолько глуп, чтобы последовать точно по прочерченным им тропам.

Амина, старательно силясь не отключиться от осоловелого страха и отвращения, с горечью думала, как поздно распознала, что недальновидно поддерживать земляков, готовых отдать ее на заклание без особенных мук совести. Враг оказался не за воротами, стенами и рвами. Враг оказался мальчишкой, с которым они без какого-то взаимного интереса оформлялись в прохладе длинных трапезных, душных спален с продуваемыми балконами и ванных комнат, где ледяными порой бывали потоки воды, бьющие из стен.

И к чему тогда бороться с врагами извне, если ближние ничем не лучше? Напротив, чужеземцы ее вовсе не знали и ничего ей не сделали. А Арвиум, быть может, по-прежнему полагал, что люди, к которым он отнесся, как к скоту, станут на его сторону в случае опасности.

Амина верила, что Лахама соберет вокруг несогласных, но союзники Арвиума просто решили разорить и дотла разграбить город, а сам он никак им не помешал… Быть может, он и придумал это. Амина соображала, где он был во время святотатства и худшего отсвета войны, когда пострадали старухи и юные девочки. Быть может, вопреки своему героическому оттиску, заперся во дворце. И молча слушал стоны сограждан, лишь бы закрепиться на желанном троне. Буйство жестокой алчности союзников вышло из-под его контроля, а он в страхе за свое место не приструнил соратников. Чем все это завершится, Амина опасалась думать. В любом случае будущее пойдет вовсе не так, как планируется.

Властелин Уммы целовал свою жену в обнажившиеся плечи, контрастирующие с льном цвета индиго, крепко держал ее за плавные бедра и путался в складках длинной юбки. Лен ее платья вырос на пастбищах их храма, а младшие послушницы пряли его, покорно склонив головы с заплетенными волосами.

Выплеск в отравляющем все, чего касался, потоке захватил его израненное огнем и кровью существо.

– Ты всегда этого хотела, – властно сказал Арвиум.

– Но теперь нет, – в смятении прошептала она пересохшим ртом, скованная его силой.

Арвиум рассмеялся, не найдя в ее ответе былой дерзости. И начал стягивать с нее тончайшее плетение волокон свадебного одеяния.

Покрывшись оболочкой, Амина ждала, когда он закончит гладить ее волосы и шептать в ухо нежности, крепко сжатые в обездвиженность времени и чужих насмешек. Вечер не принес ни прохлады, ни успокоения. Вместо невесты, взбудораженной новой ипостасью и открывающейся будущностью, на свадебном ложе лежало нечто неживое и надломленное, в которое насильно вторглись, даже не поняв принесенной ему невзгоды. Цветущее прошлое и до недавних пор блестящее будущее разом стерлись, принеся лишь сожаление о быстротечности времени. Амина не испытывала отчаяния от произошедшего, чувствуя, что оно разрастется и поглотит ее после. А пока было лишь докучливое изменение ее доселе такой спокойной, сытой жизни.

– Ты родишь мне настоящих детей, – шипел он, погружаясь в ее разгорающееся огнем и болью от каждого движения лоно.

А ночь билась в распахнутые на террасу резные двери, покрывая пол спальни благоуханными испарениями.

42

Утром Амина, убранная к продолжению свадебного пира в венок и расшитую мастерицами тунику с рукавами-клювами, бездействовала у окна, прикрытого жемчужной сеткой. Волосы ей скрутили в тугой жгут, от которого тянуло виски. Никогда Амина не пыталась украшать себя с такой направленной тщательностью, как это сделали безмолвные прислужницы во дворце. Почувствовавшие перемену ветра, поэтому тоже молчащие.

Вся она сама себе казалась неестественной, раздраженной, грязной, тщательно обходя воспоминания вчерашней ночи. Их стоило воскресить после, чтобы попытаться залечить этот сочащийся рубец. А сейчас надо напрячь каждый мускул, обострить обоняние до абсурда.

Второй день свадьбы требовал показаться народу во всем мыслимом великолепии и беззастенчиво сулить ему благополучие. Амина косо глядела на Арвиума, вальяжно расхаживающего по покоям выступкой хозяина. В запашной юбке в пол, подпоясанной длинным шнуром с кисточкой, а особенно с новоявленной пресыщенностью во взгляде он выглядел внушительно. В честь праздника его волосы зачесали сзади и убрали в недлинный хвост, перехваченный пополам. Под одеянием играли его мускулы и золотистый живот.

Словно не вспоминая исступления и преступления минувшей ночи, он обнял жену сзади и прижал к надежности своего тела. Его скрытый запах на миг возродил пьянящие и удушливые воспоминания их спутанного пути порознь. Что ему нужно кроме рабыни? Арвиум в расслабленности человека, который получил давно желаемое, смазанным голосом шептал милости в ее витиевато заплетенные волосы. А Амина не отвечала. Он нахмурился. Не слишком словоохотлива, да еще и остервенела на вид. Несмотря на ее полное ему подчинение, закрепленное всеми сферами нового уклада, в нем вновь зашевелился безотчетный страх перед этой насмешливо-невозмутимой девицей и шаткостью собственного вознесения.

Арвиум давно привык, что за ним ежечасно наблюдают, обзавелся масками и постоянным напряжением, переходящим в подозрительность. Сначала приспешники его раздражали, но потом он проникся их отравляющим влиянием. Он уже и позабыл, откуда в нем взялась эта остервенелая жажда власти и какую цену – в собственное умиротворение – пришлось отдать за эту величественную иллюзию. Шрам раздернутых глаз обратился к Амине, словно отыскивая в ней убежище, разрешение вопроса, хоть обычно ее двойственность запутывала его до такой степени, что заставляла принять решение или идею наотмашь.

В этот момент, смотря на прекрасную молодую женщину, освещенную с балкона отсветом солнечного диска, он испытал уставшую тошноту своих действий. Быть может… быть может, власть и вовсе не нужна была ему и тянула в дебри, куда он не стремился попадать. Прежде он отвечал лишь за ратные подвиги и разграбление окрестных селений, по которым проходился, не устанавливая там свой порядок. Он устал, бесконечно устал, как в полдень лета без спасительной сени навесов.

Поражения и борьба за фикцию сломали и так подорванный дух пылкой холодности Арвиума. Путь Сина, растерявшего благо государства и близких, страшил и его преемника.

Амина молчала и смотрела, не ведая о его внутренних терзаниях. Смутно он понимал укор и оборотную ненависть этого взгляда. Но тысячи причин и доводов захлопывали его совесть. Он же победил, значит, его и правда избрали высшие силы.

Арвиум вполне освоился с телом Амины и собственной властью над ней. Могущество его не должно было вызывать нареканий ни у кого, поэтому можно было проявить благородство.

– Я буду заботиться о тебе, – произнес он, будто усмиряя собственный страх ее бунта.

Забота… Монументальное, душащее злоупотребление. Отношение, как к умалишенной или кошке, которую можно ласкать и кормить, пока она не оцарапает. А можно и выкинуть за порог без последствий для себя. Иначе откуда берутся доступные девицы в общественных банях, изрытые побоями и болезнями?

– Как заботился о Хатаниш?

Он помедлил, будто обуздывая слова, готовящиеся выплеснуться.

– Я брал, кого хотел. А тебя не мог. И это сводило с ума.

Она слегка отстранилась.

– Я никогда тебя не любила. Это была похоть. А с ней я справилась в отличие от тебя. Я всегда знала, что это нечто скользящее, не основное.

Арвиум не отвечал.

– Хищник любит свою добычу, – добавила Амина с сожалением. – Но всегда уходит своей тропой, без оглядки.

Вот что бывает, если дать женщинам слишком много власти. Тут уж либо девы, либо матери, но никак не нечто среднее. Но теперь молчать ему не нужно. Сила и действие… прежде манили их приглушенные разговоры на открытых террасах дворца.

– Ты оставишь эту манеру теперь, – проговорил он вкрадчиво, но по коже ее пошел холодок вперемешку с волнами жара.

Увидев ее сведенные над переносицей брови, он раздраженно добавил:

– Я по-другому любить не умею, принцесса.

– Что угодно это кроме любви.

Арвиум чувственно поцеловал Амину сзади, схватив за шею и повернув голову к себе. Затем с благодатной улыбкой человека, добившегося того, что так долго блистало в эфемерности будущего и наслаждающегося потому негой перед следующей схваткой, отошел к кровати.

Его оголтелое смакование триумфа собственной молодости привело Амину в бешенство. Прошлые годы их сопричастности прорвали абсолютную ее оторванность от текущего мига, приоткрыли первородную силу бунта женщины, знающей неоценимый вкус свободы.

Амина неотрывно смотрела на Арвиума, на его царственную поступь, не признавая в нем повелителя даже под угрозой голодной смерти. В ее взгляде он прочел бы многое, если бы не стоял спиной. Его внушительные плечи и сужающийся обхват талии больше не притягивали ее взгляда. Опасение, решимость и истовое желание отбросить происходящее отражались в залитой платине неровных зеркал.

Амина так и не дождалась от него иррациональности человека, который может творить кощунства, кривляться и тут же философствовать ради самооправдания (как это частенько делала Лахама, изящно трансформируя свое желание поработить мужчин и часть женщин, чтобы оставшимся обеспечить рай земной). И тем не менее Лахама единственная продемонстрировала ей женский глубинный сговор и подлинную поддержку друг друга в духовной сфере. Арвиум не лукавил – его цельность даже в сложившихся обстоятельствах импонировала. Если он и понимал, что где-то переступил черту, то держался стойко. И он заслуживал пасть как воин. От удара в лицо, а не в спину.

Арвиум повернулся и, влекомый молчащим взглядом в упор, вновь приблизился, как будто вопрошая, в чем дело. Его расслабленная улыбка чуть потускнела. Амина продолжала смотреть ему внутрь. А вчера ее глаза были на чем угодно, но не на новоявленном царе. Резким движением она вырвала из складок платья кинжал и вонзила ему в шею. Так же как он накануне – против воли.

Арвиум с приглушенным ревом опустился на колени, пытаясь сжать ей запястья или вцепиться в юбку. Амина с эклектичным злорадством смотрела на налитые напряжением глаза и бессильно раскрывающийся рот в такт набухшим жилам на шее. Ее туника напитывалась алым. Наконец, он с грохотом упал, задев столик с яствами.

В тот же момент Амина увидела в дверях Этану.

– Воины утверждают, что в городе пахнет дымом… – успел сообщить он и застыл.

Несколько мгновений они выжидательно смотрели друг на друга. Амина чувствовала накатывающую из глубины раскаленную бездну и всеми силами пыталась удержать ее в пределах похолодевших ладоней. Как никогда сейчас нужно было сохранить рассудок. Мысли не пробивались через нереальность совершенного и особенно произошедшего вчера, но она инстинктивно уловила, что сейчас же может погибнуть от одного вздоха этого ясноглазого юноши.

Этана с ужасом оглядел брата, раскинутого на полу в неестественной позе. Его синие глаза сперва с отвращением устремились на Амину. Но, будто припомнив свежий сон, который не хотелось воспроизводить, он допустил проскользнуть горечи на своем лице. Он будто с сожалением потупил взгляд и нахмурился. Затем развернулся и крикнул своим стражникам, что Арвиум еще не проснулся. Еще раз быстро глянул на Амину, по-прежнему сжимающую в окровавленной руке кинжал, сжал рот и вышел, затворив за собой створчатые двери с вырезанными на них узорами диковинных птиц.

Амина безотчетным порывом последовала за ним.

– Боюсь, теперь тебе в одиночестве придется строить мир благословенного Ташку, – она поразилась, с каким леденящим, отторгающим спокойствием бросила это ему в лицо.

Этана смотрел на нее без злобы, лишь с знакомой обоим горечью и невероятным волнением. Его согревающая искренность снова подкупила бы, не будь прошедшего дня.

– Побойся бога, моя любовь… Ташку – это я! – медленно произнес Этана с каким-то полухищным, полуизвиняющимся выражением.

Амина, резко желающая ответить, что богов много, визгливо рассмеялась, почти плача, когда до нее дошел весь смысл произнесенного.

– Жизнь отцу оставили только потому, что я попросил. Он порядком наскучил Сиппару за эти годы. Но он ее в дар не принял… Как не желал принимать от меня ничего. Он даже не узнал меня… Из Сиппара он ехал в смятенных чувствах, поняв, кто я и что мне надо. И не смог отбить атаку кочевников. Или не захотел…

– А Оя? – сдерживая дрожь внезапно охватившего ее холода, спросила Амина.

– Мы ссорились… Она не признавала Арвиума. А я убеждал, что только он и имеет авторитет в армии и сопротивления не будет.

– Убедил? – почти наслаждаясь его болью, мертво спросила Амина.

– Нет. Да и армия Сиппара нам совсем не помогла, – ему доставляло странное отпущение рассказывать ей все это.

– Почему же Оя сбежала с Галлой? – тупо спросила Амина, прекрасно зная ответ – Этана – Ташку переступил черту допустимого, сблизившись не с тем братом.

– Она сделала выбор из двух сыновей так же, как и отец.

– Быть может, тебе доставляет удовольствие так считать. Но сам ты ничуть не лучше и тоже делаешь неверные выборы.

Этана, приоткрыв рот, молчал.

– Арвиум поспешил… – выдавил из он себя, наконец. – Все могло бы пойти иначе. Все должно было пойти иначе! Я никому не желал вреда.

– Тогда надо было слушать и его, а не только самого себя.

Амина не знала, как он представлял себе произошедшее в сладком мире фантазий. Всю жизнь погрязающая в ирреальном, она слишком отчетливо понимала, насколько все идет наперекосяк в реальности. Должно быть, Этана… или Ташку, погребенный в одиночестве в решающие годы своего взросления, так и не дошел до этой очевидности. Так и оставшись принцем, пусть изгнанным, в глубине души он полагал, что желанное непременно воздастся ему.

– Беги, моя любовь. Моя Амина… Его заметят с минуты на минуту. Я обязательно найду тебя… Когда… Позже. Здесь многое осталось нерешенным… Тяжело мне вливать себя в ваш мир.

У Амины не было ресурса далее выяснять, что она чувствует. Пропади они пропадом… Из-за их игрищ пострадало столько людей! Отравленная, забитая в безвылазное кольцо ярость на них, на себя, совершившую гнусность, за которую ей придется расплачиваться если не здесь, то точно в потустороннем мире, вот-вот готова была разорвать ее изнутри. Первоочередно было освободиться хотя бы из плоскости этих стен и этого преступно уравновешенного взгляда человека, показавшегося другом. Вздохнуть бы без страха, освобожденной от горестей грудью. Как прежде… раздробленном прежде… Но до этого еще далеко. И будет ли когда-нибудь вновь?..

И она побежала, хотя с трудом чувствовала ноги. Так, как была, в измазанной юбке с узорами еще юного этноса, впитывающего в себя каждый образ случайных путников и чьи-то неопознанные видения, оттачиваемые последующими поколениями. Бежала, потому что знала, что это единственное спасение, а путь назад она сама себе перерубила отказом от легкого, но безвозвратного странствия в гарем влиятельного мужчины. Бежала через украшенный мозаикой вход во дворец, через пышные кусты к берегу по той же тропинке, с которой в воду прыгнула Иранна. В пламени сознания Амины теплилась догадка, что она может найти спасение там, где ее предшественница добровольно оборвала свою жизнь, искалеченную безучастным вторжением. Этана долго смотрел вслед химере, развивающейся точкой которой была Амина мгновение назад. Ему стоило огромных усилий не броситься за ней вслед. Но вместо этого он окликнул прислужника, разинувшего рот на бегущую царицу.

Амина выбежала на пустой берег, таящий под собой хитросплетения скал, и рухнула на колени. Над обожженной даже спустя ночь землей вставал мутный от песка и темного прилива рассвет, разбивая размазанные острова облаков. Персик солнца приподнимался над мутным молоком воды, одаривая бездну серебристостью. Берег был пуст. Даже вдали нигде не мелькали блестящие от воды сети рыбаков, не прятались под обточенными дождем известняковыми скалами непризнанные пары. Город скрылся в уцелевших низеньких домиках, сгрудился у самодельных печей, в молчании поедая свежие лепешки и гадая, что настанет следом.

Невозможность дремы раннего утра, смытость ориентиров били в глаза интенсивнее грядущего жарева солнечного диска. Океан ее современники считали первопричиной и перводвигателем – не самое неподходящее место, чтобы найти покой. А все же странно, что нигде еще торговцы и рыбаки не принялись за свои ежедневные ритуалы.

Вот и все… сейчас добегут за ней стражники и публично казнят за убийство могущественного царя-новатора. Отступать было некуда – лишь эта голубая бухта и потрясенный революцией город за спиной. Амина поднялась с колен и медленно побрела к воде, припоминая вкус сладко-бьющей своей жизни. Обучение почитаемому искусству жрицы, зной на плечах, морской воздух, сжимающийся в закат… трактаты и эпосы прошлого, отпечатанные на обожженных в печах табличках, восхищение перецветами неба и волевыми решениями Лахамы. Где верховная жрица теперь?.. Засасывала дымка воспоминаний, особенно ценных с течением времени. И все это придется потерять из-за горстки безумцев, утративших равновесие с природой… Им легче получить сию минуту, наотмашь, силой, чем приложить немного терпения и вырастить что-то свое, долговечное, от чего жена не станет бежать к берегу безграничного моря.

Когда-то после шторма неподалеку обнажился доисторический лес, погребенный под песком веками. Ребятня приносила в город нагрудные уборы и даже черепа… А жителей города сопровождал благоговейное потрясение от того, что время словно растворилось. Что под их домами могут находиться останки неведомых предков, быть может, вовсе не так похожих на них, как им хотелось думать…

Пальцы коснулись прохладного льна воды. Амина вздрогнула от наслаждения этим прикосновением. И тут же, опередив тоскливый толчок в сердце, взгляд упал на лодку, прибитую к берегу и скрытую до этого выпирающей скалой.

Молниеносно Амина, забрызгав юбку и обнажив гудящее лоно, запрыгнула в лодку, с силой схватившись за единственное весло. Повернулась на спину и ослепилась белизной неба. Отплыв достаточно, чтобы рассмотреть перспективу местности, она увидела неровные столбы дыма по всему городу о особенно сильный над дворцом. А затем, присмотревшись внимательнее, приметила несколько узких гряд из людей с нехитрым скарбом, бредущих на запад. Вместо триумфа армия Сиппара получила ничто – пшик обожженных стен или даже смерть в пожаре. Чего стоило ее землякам поджечь свои уютные обустроенные дома, чтобы в них не плясал враг… и, как встарь, заново поселиться на берегах мелководных речушек и собирать коренья. Они не вернутся в оскверненный город, заполоненный их озверевшим врагом. Как жаль терять эту благодатную землю, ровность улиц и духов предков, населяющих те же дома… Быть может, даже злых духов – душ не оставивших после себя добрых дел. По преданиям они совокупляются с людьми в надежде оставить после себя потомство, которое за них сделает доброе дело на земле, но рождаются уродцы… Как легко и поистине размашисто мифы объясняют загадочное, неведомое, необъяснимое!..

Арвиуму не удалось в полной мере достигнуть мира с собственными подданными. И обезглавленная Умма, похоже, доживала свои последние часы. Амина предпочла бы умереть, чем стать рабом – их ли мужчин или своих – разницы не различалось. Похоже, что так же думали и ее собратья, с которыми она никогда не чувствовала особенного сродства, обитая где угодно, но не на земле их нужд и чаяний. Разграбленный и почти разрушенный бесчинствами армии Сиппара город уже сегодня пытались заставить участвовать в гуляниях. Пире на костях… Оплакивая славное прошлое и убитых родных. И они предпочли затопить город в безвестности, но не надругаться над тем, что было свято. Пройдут десятилетия, Умму засыплет непреклонным песком из наиболее пустынных ближних областей. А через тысячу лет мало кто поймет, прохаживаясь по безжизненной пустыне, что был здесь великий город, где творил, спорил и любил славный народ Уммы, желающий лишь процветания для своих близких.

Пожар все разрастался, а исхода людей становилось все больше, пока Амина, остервенело орудуя веслом, гребла навстречу безвестности.

43

Горы, выросшие из облаков деревья пара, приподнимающиеся над исчерченными полями воды… то, что должно было быть деревьями или обточенными дождем скалами, нежданно оказывалось одним из состояний моря.

Стихающая синева воцарялась прямо после того, как солнечный диск глотало ненасытное море, обманчиво притворяющееся спокойным. Оазисы облаков тускнели, покрывались невидимым прахом увядания. Не занялись еще распухающие сумерки, нахлынувшие на утомленный песок, а что-то уже не так, нет на небосклоне главного символа жизни, лишь приплюснутый отсвет его, тревожное воспоминание.

Статные одногрудые женщины выжидательно всматривались вдаль, приметя одинокую лодку, которую невесть какими путями прибило к их умиротворенному берегу. Кожа их переливалась золотистой чешуей, пока они натягивали тетиву своих луков. И опустили их, рассмотрев изможденную чужеземку с теменью обрисованными глазами и разбитыми волосами с вплетенными в них золотыми нитями.


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43