КулЛиб электронная библиотека 

Николай I Освободитель. Книга 2 (СИ) [Андрей Савинков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Пролог 1

— Добрый вечер, Александр Дмитриевич, — вошедший был хозяину кабинета не знаком, однако передал через слугу такие бумаги, что не принять его было просто невозможно. — Рад вас видеть.

— Не могу сказать того же, — сидящий за столом мужчина в военном мундире сделал короткое движение рукой приглашая посетителя присесть. — Однако вы не представились. Не находите ли вы что это не слишком учтиво?

— О! — Незнакомец, высокий худой мужчина лет тридцати, обладатель впечатляющих размеров «клюва» и легкого грассирующего акцента, выдающего человека больше привыкшего общаться на французском, всплеснул руками. — Мое имя вам ничего не скажет, впрочем, вы можете называть меня Иван Иванович. Гораздо важнее то, кого я представляю.

— Кого вы представляете, я более-менее понял по тем бумагам, которые мне передали, — с трудом сдерживая негодование ответил сановник. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали всякие встречные-поперечные.

— Ну что вы! Если вы думаете, что мы работаем на француза, то нет, конечно нет! Просто есть в тех краях сочувствующие нашему делу люди, они помогли, таким несколько замысловатым образом, добиться встречи с вами, ваше превосходительство. Заинтриговать, если хотите.

Обращение к генералу звучало как форменное издевательство, учитывая, что получасом раньше неизвестный господин передал хозяину дома, написанное им самим с полугодом ранее письмо своим товарищам по циркулю и отвесу из французской столицы. И за написанное в нем, попади этот документ в руки императора, вполне можно было отправиться в ссылку куда-нибудь за Урал-камень. В лучшем случае.

— У вас получилось, что дальше? — Не смотря на слабейшую позицию генерал совершенно не горел желанием как-то пресмыкаться перед пришедшим, предпочитая сразу расставить все точки над «i».

— Дальше мы хотим предложить вам взаимовыгодное сотрудничество. Насколько я знаю, вы остались недовольны последним решением Императора. Скажем так, победа оказалась не полной.

— Предположим, — постарался ответить максимально обтекаемо генерал. Собеседники вступали на крайне тонкий лед, тут уже отделаться ссылкой, буде кто-нибудь узнает об этой встрече, покажется за счастье.

— А также ходят слухи о том, что некоторых патриотически настроенных господ в столице беспокоит то влияние, которое оказывает на Александра младший брат.

— Ха! Да Константин вообще…

— Я про Николая, — перебил вскинувшегося было хозяина кабинета представившийся Иваном Ивановичем. — Про третьего сына Павла, в Петербурге ходит огромное количество слухов, а вот те, кто имел возможность познакомиться с этим крайне шустрым молодым человеком, распространяться о нем совершенно не горят желанием.

— Да… Хм… — генерал пришел в некоторое смятение. Насчет этого великого князя было очень много досужих пересудов, а вот конкретики было достаточно немного.

— Вы знаете, — продолжил тем временем подавливать собеседник, — что именно мнение Николая уберегло Сперанского от ссылки, которую этому либералу готовил император. Более того мальчишка устроил потерявшего расположение в том числе и благодаря вам временщика к себе на службу, и что он там делает одному Богу известно.

— Да, уж, успели доложить, — генерал скривился. — Что вы конкретно предлагаете?

— О! Вот это уже, пожалуй, разговор более предметный, — во все тридцать два улыбнулся гость и откинулся на спинку стула. — Внутри двора некоторое время назад начала формироваться группа обеспокоенных положением отчизны патриотов, которым не нравится политический курс нынешнего императора, а также засилье во круг него людей подлого происхождения и иностранцев.

— Видимо, они группируются в Твери, если я правильно понимаю, и видимо именно их интересы выражает Карамзин в своей «Записке»?

— Я вам этого не говорил, — мгновенно отреагировал гость, впрочем, не оставляя своим ответом шансов на двойное толкование.

— Это очевидно… — Говоря больше с собой чем с собеседником продолжил генерал, — остается только непонятно, каким образом ваша политическая позиция соотносится с французским происхождением… Средств?

— Это временный союз, тактический, если хотите, — усмехнулся Иван Иванович, — так сложилось, что сейчас Александр не устраивает никого. Ходят слухи… Что император собирается назначить Николая цесаревичем в обход Константина. И вот этого хотелось бы избежать.

— Действительно, — согласился генерал, — а кто тогда?

— Константин.

— Второй сын Павла не отличается сообразительностью.

— Тем лучше, рядом с ним всегда найдутся люди, способные дать новому императору хороший совет.

— Сомнительно, — покачал головой генерал.

— Так мы вас и не торопим с ответом, — «дружелюбно» улыбнулся Иван Иванович, и поднялся на ноги, давая понять, что уже сказал, все зачем пришел, — думайте, прикидывайте, только попробуйте не опоздать со своим решением. Ну а остальные ваши письма, станут залогом того, что вы не будете совершать всякие ненужные никому телодвижения.

Неизвестный не преминул напомнить генералу, что достаточно крепко держит его за яйца, и вот вся эта изливаемая на собеседника дружелюбность — не более чем маска.

— Если… — хозяин дома вопросительно изогнул бровь, — если мой ответ будет «да», как мне с вами связаться?

— Ничего не нужно делать, мы сами выйдем на контакт. Прикажите пожалуйста слугам провести меня к выходу.

Кликнув лакея и не став провожать незваного гостя министр полиции, военный губернатор Санкт-Петербурга генерал-лейтенант Александр Дмитриевич Балашов остался в кабинете один. Некоторое время он невидящем взглядом пытался рассмотреть что-то в огне пляшущем на вишневых поленьях камина, размышляя о той ситуации, в которой он неожиданно очутился. Еще месяц назад все вроде бы шло хорошо, и вот тебе на…

Очнувшись от оцепенения Балашов сгреб оставленное незнакомцем на столе письмо и смяв отправил его в огонь. Проконтролировал, чтобы бумага сгорела полностью, пошевелил дополнительно в пепле кочергой, размалывая в пыль даже то, что осталось после работы пламени, после чего отправился спать.

Пролог 2

«Идите, — сказали им чудь и славяне, наскучив своими внутренними междоусобиями, — идите княжить и властвовать над нами. Земля наша обильна и велика, но порядка в ней не видим».

— «Ну да, ну да, — хмыкнул я, делая соответствующую пометку на полях документа, — именно так все и было. Это же изобретение девятнадцатого века — борьба за власть, а раньше в старые времена, власть никому не нужна была. Бред».

Я сидел возле камина, завернувшись в теплый клетчатый плед, неспешно потягивая чаек и читал «Записку о древней и новой России» Карамзина. В прошлой жизни о Николае Михайловиче я знал только как об ученом, составившим первый относительно структурированный труд об истории России, а вот насчет его политических взглядов ничего не слышал совершенно. Забавно, как порой относительно «плоские» исторические личности, которых ты знал только с одной стороны, при ближайшем знакомстве обретают «глубину». И порой в этой глубине столько дерьма оказывается, что просто ужас.

Таким образом, история наша представляет новое доказательство двух истин: 1) для твердого самодержавия необходимо государственное могущество; 2) рабство политическое не совместно с гражданскою вольностью. Князья пресмыкались в Орде, но, возвращаясь оттуда с милостивым ярлыком ханским, повелевали смелее, нежели в дни нашей государственной независимости. Народ, смиренный игом варваров, думал только о спасении жизни и собственности, мало заботясь о своих правах гражданских.

— «Охренеть вывод, — чем дальше я читал, тем больше замечаний оставалось на полях. Вскоре их уже не хватало и пришлось вставать за отдельными листами, чтобы в полной мере выплеснуть свое негодование тем, что написано известным в будущем историком. — Уверен Людовик 16 с такими измышлениями не согласился бы. На народ можно, иногда даже нужно давить, железной рукой загоняя его в светлое будущее, однако и низводить его до рабского состояния — последнее дело. Можно вон на Осман посмотреть, что получается, когда вместо своевременных реформ постоянно пытаешься жить «по старине».

Тщетно Иоанн IV, быв до 35-ти лет государем добрым и, по какому-то адскому вдохновению, возлюбив кровь, лил оную без вины и сек головы людей, славнейших добродетелями. Бояре и народ во глубине души своей, не дерзая что-либо замыслить против венценосца, только смиренно молили Господа, да смягчит ярость цареву — сию казнь за грехи их!

Кроме злодеев, ознаменованных в истории названием опричнины, все люди, знаменитые богатством или саном, ежедневно готовились к смерти и не предпринимали ничего для спасения жизни своей! Время и расположение умов достопамятное! Нигде и никогда грозное самовластие не предлагало столь жестоких искушений для народной добродетели, для верности или повиновения; но сия добродетель даже не усумнилась в выборе между гибелью и сопротивлением.

— «Ты смотри, триста лет прошло, а бояре до сих пор помнят опричнину и боятся повторения ее опять, — мысленно усмехнулся я. — «По адскому вдохновению возлюбив кровь», мать их за ногу. Ну да, это же не его мать отравили, и не его детство прошло в постоянных интригах, которые в любой момент могли закончиться смертью Ивана Васильевича. Удивительно вообще, как ему удалось то до совершеннолетия дожить, не иначе божьим попустительством. Так что знает кошка чье мясо съела, и кому первому голову отрубят, если начнут их делишки расследовать более пристально. Вот ну просто вся суть местных придворных, впрочем, в будущем-то, по сути, тоже самое, разве что сверху лаком чуть вскрыто для глянца дополнительно. Типа есть самодержец, и вся власть только у него и от него, но вот если он начинает приглядываться к тому, что творят людишки вокруг трона, то уже вроде, как и табакеркой по голове его приголубить не грех. Жиза!»

Где-то в середине весны сие творение, распространяемое таким себе самиздатом по Петербургским салонам дошло и до меня. Не сказать, чтобы я был сильно заинтересован, но, во всяком случае, стало понятно, благодаря кому сняли Сперанского. Очевидно, что Карамзин только идеологическое обоснование подготовил, все же не того он был уровня фигурой, чтобы самостоятельно на Михаила Михайловича замахиваться.

Сперанского я сумел спасти только в самый последний момент. Не то чтобы ему грозило что-то совсем страшное, но и высылка из столицы, для человека привыкшего вращаться в высших сферах и влиять на политику государства — тоже не сахар. А так я пристроил юриста к себе, назначив главой юротдела и дал задание в неофициальном порядке разрабатывать нормального вида уголовное уложение. В конце концов, не получится протолкнуть его через Александра, сам подпишу, когда стану императором: без коренной реформы законодательства связанного с его упрощением, упорядочиванием и обновлением все равно не обойтись. Почему бы и не заняться этим заранее.

Мысль сама собой перескочила на недавний приезд в Питер на пасхальные праздники Михаила. Парню уже было четырнадцать и он наконец вошел в тот возраст, когда с подростком уже было можно говорить условно на равных. Брат был в восторге от обучения в Лицее, от свободного общения со сверстниками, которого тут во дворце ему постоянно не хватало.

Спросил Михаила про «наше все» Александра свет Сергеевича, который учился в том же Лицее только на курс младше. Великий князь вопросу очень удивился, действительно, откуда бы я мог знать об одном из сотен учеников сего заведения, который еще ничем кроме своего отвратительного характера не прославился. Посоветовал Михаилу присматривать за будущим поэтом и аккуратно оказывать тому свое покровительство, не перебарщивая, впрочем, с этим. Глядишь в будущем Пушкин будет о самодержцах и о власти вообще отзываться более лестно в своем творчестве. Впрочем, вряд ли.

Из парня так и била энергия струей, вот что значит молодость души. В себе я, не смотря что физически старше был только на два года, такого совершенно не чувствовал.

— Как молоды мы были,

Как искренне любили,

Как искренне любили

И верили в себя… — пропел я, откровенно фальшивя.

Не смотря на занятия музыкой, до Градского мне все равно было как до Луны раком.

— Надо что-то с этим делать, иначе так и до депрессии можно себя загнать, — я встал, отложил бумаги и, немного подумав, отправился переодеваться. То, чем я собирался заняться, делать в домашнем халате было не удобно.

— Мелодия простая: четыре четверти. Сильные доли — нечетные, четыре и восемь отмечаются двойным ударом, — я обвел собранных дворцовых музыкантом взглядом и выцепил усача с барабаном. — Клаве нет, нужно добыть било. Рисунок простой: два-три, пять-шесть с половиной- восемь. Контрабас отмечает слабые доли.

Я взял в руки гитару — спасибо музыкальным занятиям я теперь мог не только «пачку сигарет» изобразить — и наиграл несколько аккордов, демонстрируя общую стилистику жанра.

— В остальном играйте что хотите, понятно?

— Темп какой, ваше высочество? — Робко осведомился дворцовый капельмейстер.

— Да Бог его знает, — я пожал плечами. Никогда не приходило в голову считать какой там темп. — Попробуйте что-нибудь сообразить, а там я скажу быстрее нужно или медленнее.

Что сказать? Все же дворцовые музыканты были профессионалами. Буквально за полчаса у них получилось поймать идею и начать выдавать нечто отдаленное похожее на сальсу двадцать первого века. Не Александр Абреу, конечно, ну так и я не танцевал добрых шестнадцать лет.

— Теперь с тобой, — когда от музыкантов я сумел добиться более-менее приемлемого результата, повернулся к Марусе — одной из двух приставленных ко мне Воронцовым горничных. — Ты вообще танцевать умеешь?

— Конечно, ваше высочество, — коротко кивнула девушка, — нас обучали, прежде чем… Принять на службу.

— Отлично, тогда иди сюда, буду тебе рассказывать движения, — Маруся подошла и позволила взять себя за руку. Было видно, что танцевать с великим князем на глазах музыкантов и возможно другой прислуги: мы расположились в большом колонном зале дворца, где обычно проходили балы, поэтому при желании понаблюдать за моими потугами изобрести сальсу мог кто-угодно — ей было несколько не по себе. Впрочем, команды мои она выполняла, а большего от девушки пока и не требовалось. — Движение начинаем в «раз». Ты начинаешь с правой ноги. Делаем шаги на раз, два, три, на четыре пауза, обе четверки симметричные.

Несколько простейших шагов и поворотов девушка запомнила буквально за пару часов, сразу видно, что это не первый танец, который она учит в своей жизни. Уже через два-три часа занятий то, что мы делали, начало походить на танец, тем более что и музыканты немного освоились и начали на простенький ритм, который на Кубе вообще-то буквально палками отбивали в будущем, накручивать дополнительные инструменты. Как по мне сильно не хватало трубы, но тут уж я объективно придирался, может быть в будущем, если удастся внедрить сальсу — скорее всего нет, для нынешнего времени она все же слишком «развратная» — можно будет усовершенствовать.

Развлекались мы таким образом чуть ли не пол дня. Ну как развлекались? Я-то по-настоящему отдыхал душой, вспоминая когда-то в другой жизни выученные движения, забытые на долгих полтора десятка лет, а вот остальные — работали.

Удивительно, однако вечером того же дня, засыпая у себя в кровати, я отчетливо ощутил, что тяжесть, давящая на грудь, куда-то отступила и даже, как будто стало легче дышать.

ЗЫ У меня тут 3к подписчиков набралось и я решил по такому поводу начать выкладку второй книги. Прод каждый день не будет, это слишком тяжело. Пока — установим раз в два дня, а там посмотрим.

И да, как обещал, открыл первую часть для скачивания.

Глава 1

— Мне нужно твое разрешение, — кивнув в качестве приветствия я завалился к брату в кабинет, таща в руках целую кипу разной важности бумаг. Вслед за мной на пороге появился Воронцов, поздоровавшийся в свою очередь с императором как подобает. — Вот принес тебе почитать… Разное.

— Стоп, — Александр поднял руки в защитном жесте, — по очереди. На что тебе нужно разрешение?

— Если мне будет дозволено высказать свое мнение, то я полностью против этой идеи, — тут же вклинился Семен Романович.

— А можно я все-таки выскажу свои мысли, а потом уже вы будете их комментировать?! — Слегка вспылил я, понимая, что позиции у меня в этом вопросе весьма и весьма шаткие. Воронцов, с трудом сдерживая улыбку сделал приглашающий жест рукой, я повернулся обратно к брату. — Александр, я хотел попросить тебя взять меня с собой в Вильну. Вернее даже не так, я хотел попросить разрешения отправиться вместе со своими егерями к Неману, чтобы проконтролировать их действия и так же то, что полк Авдеева не сунут в самый неподходящий момент затыкать дыры. Не для того я их почти семь лет гонял, чтобы под картечь теперь поставлять.

— Нет, — не раздумывая ни секунды ответил крестный.

— Отлично, а теперь задумайся на секунду и прикинь, я похож на человека, который будет подставляться под пули? Ты меня знаешь чуть ли не лучше всех, — я повернулся к Воронцову. — Семен Романович, как думаете, склонен ли я к безрассудным поступкам? Часто вы такое за мной замечаете?

— Пожалуй, что нет, — вынужден был признать воспитатель. Брат тоже неопределенно пожал плечами.

— И тем не менее, отпустить тебя на войну я не могу. Меня мамА сожрет заживо.

— Да она только рада будет, — безнадежно махнул я рукой. Отношения с Марией Федоровной у нас сложились за эти годы… сложные. Это с братьями, думающими в первую очередь головой, всегда было относительно просто находить общий язык, а вот с матерью, чье сердце подсказывает, что с сыном не все так просто — нет. В общем, не имея возможности как-то на меня влиять мамА, видимо, предпочла свести наше общение к минимуму. Ну и я, конечно же, не сильно по этому поводу протестовал: играть сыновьи чувства к этой женщине было для меня всегда неподъемной задачей. — И все же я хотел бы спросить еще раз. Я обещаю не лезть под пули и вообще не участвовать в боевых действиях. Гарантирую, что не буду приближаться к местам, где стреляют ближе, чем на пару верст.

— Зачем ты вообще хочешь туда ехать, что генералы и твой Авдеев не смогут устроить без тебя? — Понимая, что я так просто не отцеплюсь, устало спросил Император.

— Я же говорил, — принялся я еще раз все подробно объяснять, — на первом этапе есть идея встретить Наполеона прямо у границы, устроить несколько мелких подлянок, чтобы корсиканцу жизнь медом не казалась, проверить задумки, которые пока только в моей голове крутятся… А потом я собирался отъехать в штаб первой армии и уже там обретаться. Нужно проследить за отселением людей с маршрута движения армий — это вообще практически моя профессиональная обязанность — интендантов погонять, может быть кое-какие укрепления заранее подготовить, на случай если все же придется принимать генеральное сражение. Если ты думаешь, что я буду лезть в управление армией, то нет. Я в этом ничего не смыслю и мешать «профессионалам» не собираюсь.

Слово «профессионал» я выделил голосом не случайно. О каком профессионализме наших полководцев можно было говорить, если никаких учебных заведений для высшего командного состава тут пока не существовало. Вообще. То есть считалось, что условного подпоручика нужно учить несколько лет, а дальше он уж как-то сам мудрости и опыта наберется чтобы стотысячными армиями управлять. Проект создания академии генерального штаба — впрочем генерального штаба тут тоже пока не было — я потихонечку частным, так сказать, порядком прорабатывал, не торопясь, с другой стороны, выносить его на публичное обсуждение. Боюсь, что сама идея того, что старшие офицерские звания нельзя будет получить без дополнительного обучения, понравится далеко не каждому в наших вооруженных силах. Так что до окончания отечественной войны поднимать бучу, вероятно, не стоило, тем более что создание подобного заведения виделось мною только как часть общей системы подготовки личного состава.

У меня в голове система выглядела так. Рекрута призывают на воинскую службу на пять лет-семь лет в зависимости от уровня образования. Если ты грамотный будешь служить меньше, если нет — эти дополнительные два года уйдут на то, чтобы научить новобранца читать и писать, а возможно даже просто говорить по-русски, если призывать всяких там поляков и прочих финнов. Каждый рекрут проходит КМБ, получает минимальные навыки и подготовку в специальных центрах и уже после этого они распределяются в полки.

Через год-два службы командиры могут отправить отличившихся или просто самых перспективных солдат на курсы сержантов. Скажем полугодичные, где бойцам дадут минимальные навыки командования небольшими отрядами и вообще подтянут их образование. Неграмотных, естественно, туда брать не будут, что добавит бывшим крестьянам мотивации учится читать и писать.

И, собственно, для большинства рекрутов на этом их служба и закончится — кто-то уйдет в запас рядовым, кто-то — капралом, кто-то — сержантом. Но будут и те, кто захотят продолжить службу уже на профессиональной основе, и самых перспективных из них уже можно будет отравить в школу прапорщиков. Вернее унтеров, прапорщик тут — офицерское звание. В школе унтеров уже можно давать более глубокие и узконаправленные знания, готовить специалистов.

Третьим уровнем — четвертым, если считать КМБ — будет уже высшее образование, дающее право на офицерские погоны. Горжеты вернее, тут еще не то, что погон не было, еще даже эполеты не ввели. Условных пять лет для дворянских детей, которые пришли учиться от мамкиной юбки — хотя хорошо бы заставить и их послужить годик рядовыми, как это у немцев будет реализовано — и, скажем, три года для отслуживших несколько лет унтеров. И вот только тут уже, для тех, кто дослужился до капитана появится возможность поступить в академию генерального штаба.

Впрочем, все это было натуральной маниловщиной, совершенно оторванной от реальности. Такую систему имело смысл вводить в мирное время, чтобы успеть все отладить и резервы накопить. Плюс я рассматривал армию не только как военный, но и как социальный институт. Если всех прошедших через пяти-семи годичную службу обучить грамоте, от той же оспы вакцинировать, приучить к чистоте, дать минимальные понятия о гигиене и медицине, это же могло иметь громадный социальный эффект. Армия могла бы превратиться в настоящую школу жизни и по рекрутированным крестьянам не плакали бы как по покойникам, как это происходит сейчас, а наоборот рассматривали бы ее как социальный лифт и стремились сделать в ней карьеру.

— Вот как раз подлянки, о которых ты говоришь, меня и беспокоят… — задумчиво протянул Александр. Воронцов согласно закивал, а император видимо решив сменить тему, задал вопрос, относящийся к моей мирной деятельности. — Что там с переселенцами в этом году?

— Три с половиной тысячи семей уже отправили на юг, — мгновенно ответил я. Неделей раньше мне как раз начали поступать первые отчеты из Таврической губернии — в своей деятельности мы потихоньку спускались южнее к Черному морю, одновременно внутри комиссии прорабатывался второй маршрут: с севера страны по Волге на Кубань и побережье Каспийского моря. — Продовольствия заготовили с запасом, баржи тоже сладили дополнительно, так что при необходимости этим маршрутом можно перебросить еще столько же. А если напрячься, то может даже больше, но тогда может топлива не хватить, с ним в степи тяжело, и тогда придется уповать на теплую зиму.

— На Божью милость, конечно, уповать можно, но лучше подготовиться самим, — Александр сделал пометку себе в блокноте. Моя привычка постоянно ходить ежедневником и записывать туда мысли на будущее оказалась заразной.

— Ну да, как говорят наши мусульманские подданые, «на Аллаха надейся, а верблюда привязывай».

— Вот-вот, отпишу губернатору о необходимости заготовки дополнительного топлива на зиму…

Разговор окончательно свернул на мирные темы, хоть таких перед большой войной было не так уж и много.

В апреле мы с братом — я все-таки сумел уговорить Александра взять меня с собой — отправились в Вильно, где находилась главная квартира русских войск.

Не помню, какими силами обладала русская армия в той истории, однако тут нам удалось сосредоточить на западной границе — оголив юг и север полагаясь во многом на авось — почти двести шестьдесят тысяч человек,

Первая армия Барклая, прикрывавшая Северное направление, насчитывала сто пятьдесят тысяч человек, вторая армия Багратиона, стоящая южнее имела в составе примерно шестьдесят тысяч штыков, около пятидесяти имела армия Тормасова, прикрывающая южное направление. Плюс к этому в крупных городах империи начало формироваться ополчение, которое должно было дать русским полководцам определенный резерв.

Что делал Александр в Вильне, я так и не понял, он не пытался перехватить управление армией непосредственно, однако все время по мелочам вмешивался в работу главной квартиры. Было видно, что брат на взводе, хоть и пытается не демонстрировать окружающим своего настроения.

19 мая был устроен большой смотр войск. Как говорится, для поднятия боевого духа. Погода как на заказ выдалась отличная: тепло, облачно — тучки, ползающие по небу, не давали стоящим на лугу солдатам ошалеть от жары — и немного ветрено. Ветерок приятно холодил кожу и заодно добавлял торжественности, развевая флаги и знамена.

Солдаты в начищенных мундирах, сверкая надраенными до зеркального блеска пуговицами и пряжками с самого утра начали выстраиваться в определенном генералами порядке, образовывая как бы отдельные улицы. Синхронное движение больших масс пехоты в разноцветных мундирах, развевающиеся знамена, бряцающая сбруей кавалерия, блестящие пушки, медленно ползущие в промежутках между выстроенными солдатами. Торжественность момента была настолько густой, что ее, казалось, можно, резать ножом.

Мы — государь и его свита, к которой примкнул и я — появилась на лугу тогда, когда войска уже были построены. При виде императора по рядам бойцов как будто прокатилась волна: они стали еще ровнее, каждый пытался не посрамить честь своего полка.

Когда мы подъехали вплотную, на луг опустилась полнейшая тишина, казалось можно было услышать, как слепни, вечные спутники крупных жвачных животных, кружат в воздухе пытаясь добраться до укрытых попонами лошадей. Александр привстал на стременах и во всю мощь тренированных связок толкнул короткую речь, которая сводилась к тому, что наше дело правое и победа будет за нами.

Удивительно, проснулся мой внутренний скептический голос, как подобные речи были похожи между собой. Казалось бы, половина, если не больше, этих людей не доживут до тринадцатого года, сражаясь отнюдь не за свои интересы, откуда же столько воодушевления?

«Заткнись», — приказал я самому себе и вновь напялил дежурную улыбку.

— Ура! Ура! Ура! — «ответили» войска на приветствие императора. Тысячи глоток в едино порыве исторгли из себя крик, который собравшись в единое целое, изрядно шибанул по барабанным перепонкам.

Мы начали наше движение вдоль рядов выстроенных по линеечке армейских и гвардейских полков. Император то и дело останавливался, перебрасывался парой слов с полковыми командирами, которых знал в лицо, выказывал удовлетворение бравым видом солдат.

Сначала мы объехали все выстроенные на лугу полки, после чего те по очереди прошли мимо нас демонстрируя прекрасную строевую: в эти времена еще более чем нужный элемент боевой подготовки.

Все действо заняло добрых три часа, обратно в Вильну мы возвращались уже почти в полдень под вертикальными лучами уже почти летнего — а если помнить, что юлианский календарь отстает от привычного в будущем григорианского на две недели, то совсем летнего — солнца. Насчет перехода на новый стиль я уже потихоньку задумывался, однако пока находил эту идею преждевременной. Для таких реформ власть нужно держать в своих руках очень крепко, что у Александра делать пока получается откровенно не очень.

По короткому знаку рукой я подъехал к брату, оставив прочих свитских в нескольких метрах позади.

— Так что вот так, — с середины мысли, как будто продолжая прерванный ранее разговор, начал Александр, — будем надеяться, что этого воодушевления нам хватит на долго. Кампания предстоит не простая.

— До первого выстрела, — я не разделял оптимизма императора. — Я тебе умную вещь скажу, ты только не обижайся.

Александр подозрительно приподнял бровь, бросил быстрый взгляд на меня и кивнул.

— Попробуй.

— Ты же понимаешь, что твое присутствие тут в Вильне при главной квартире не только не полезно, но скорее вредно, — озвучил я общую мысль, которую уже не раз за последние три недели слышал от отирающихся в округе военных. Нет, вот так прямо никто не говорил, все же чинопочитание тут впитывают с молоком матери, но общий смысл уловить было не сложно. — Ты либо должен взять управление в свои руки, либо уехать в столицу, чтобы не смущать Барклая своим авторитетом.

Ну хоть с планом кампании в этот раз не было никаких разночтений. Дрисский лагерь тут не случился, и запирать всю армию в одном месте, отдавая противнику инициативу, в этот раз никто не собирался. Достаточно было один раз спросить, как господин Фуль собирается отбиваться двумястами тысячами бойцов от полумиллионной армии Наполеона опираясь на наспех построенные укрепления. Ну и так и прищурившись подозрительно переспросить, сам ли он это придумал аль подсказал может кто-то. Кто-то по-французски разговаривающий.

Вместо постройки Дрисского лагеря, по моей настоятельной просьбе высвободившиеся силы и средства бросили на укрепление Смоленска, обустроив вокруг города пару линий окопов и несколько редутов. Естественно, я не знал, как будет протекать кампания в этом варианте истории, однако, учитывая то, что во главе армии стоит тот же осторожный Барклай, вряд ли обойдется без сражения под Смоленском. Ну и почему бы в таком случае не подстелить себе заранее соломки там, где собираешься упасть?

— Ники, ты так ничего не и понял, — Александр покачал головой. — Император — это не только человек, который управляет, это еще и символ, знамя, если хочешь. Может такая аналогия будет тебе ближе. Знамя — бесполезный вроде бы кусок ткани, но, однако ж, и подвиги совершали ради него и живота своего не щадили…

— Ну да, ну да, ты читал ми комментарии и «записке» Карамзина? — Раз уж император сам поднял тему управления и соответственно власти, грех было не воспользоваться ситуацией.

— Читал, толково. Ты прав Николай Михайлович порой перебарщивает с пафосом, да и мельница, на которую он льет воду видна невооружённым взглядом.

— Но Сперанского от должности ты все равно отстранил…

— К сожалению, — невесело усмехнулся брат, — не смотря на все высокие слова о самодержавии и божественности императорской власти я тоже ограничен в принятии решений. Порой приходится жертвовать малым, чтобы спасти большее.

— Есть у меня по этому поводу пара идей, — загадочно усмехнулся я, — напомни поговорить об этом, когда закончим с Наполеоном.

— Ты так уверен в нашей победе? — Александр погладил рукой в черной кожаной перчатке по шее всхрапнувшую было под ним лошадь и повернулся ко мне. — Ты уверен?

— Да, я уверен, — я выдержал длинный взгляд брата и кивнул, — Нужно будет подготовить места, где содержать пленных, их будет много… И еще одно…

— Да?

— Позволь мне, когда я поймаю Наполеона провести с ним переговоры самостоятельно.

— Поймаешь Наполеона? — Император не сразу понял, о чем я говорю, а когда до него дошел смысл сказанного, он весело рассмеялся, — ну ладно! Дозволяю! Хорошая шутка, поднял ты мне, Ники, настроение!

Император продолжая посмеиваться дал шенкелей коню и перевел его на рысь, отрываясь от свитских — впереди показалась окраина Вильны. До начала войны оставалось меньше месяца.

Интерлюдия 1

Части Великой армии Наполеона перешли через границу 12 июня. На западном берегу Немана в той части Гродненской губернии, которая досталась России по итогам войны четвертой коалиции наших войск практически не было, лишь отдельные конные разъезды, которые издалека следили за французами и имели приказ в боевые действия не вступать.

Вечером 15 июня передовые полки основной части французской армии подошли к Неману в районе Ковно и сразу начали готовиться к переправе на восточную сторону.

Для Лейб-гвардейского егерского полка война началась раньше, чем для любой другой части в русской армии. Его выдвинули на берег Немана еще в самом начале июня в первую очередь с целью наблюдения за противником — никак иначе солдат на том берегу уже никто не называл — ну и чтобы переправа не стала для командования неожиданностью. Егеря горели желанием сразу расставить точки над «i» и показать противнику что кампания в России станет для французов тяжелой и кровавой, и, конечно же, заранее подготовили несколько сюрпризов.

Первое же боестолкновение — как потом оказалось с такими же коллегами-егерями — произошло в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июня. Тихо скользящие по поверхности воды лодки, заполненные французскими солдатами, скрывающиеся в ночной темноте егеря заметили только тогда, когда французы уже причалили к русскому берегу и начали высадку. На вид их было человек сто, примерно столько же, сколько в этом месте было егерей — одна рота. Бой в итоге получился скоротечным и кровавым: находящиеся на песчаной отмели французы были для засевших в кустах егерей подобны мишеням в тире, коих они и принялись расстреливать без какого-либо пиетета. Французы, понимая, что так их всех перестреляют, попытались атаковать чтобы сойтись в рукопашную, однако в темноте сделать это было не так уж просто и непосредственно до егерей добралось всего два десятка вражеских бойцов. Еще человек сорок сумело столкнуть лодки обратно в воду и, провожаемые дружными залпами в спину, отплыть обратно в французскому — ну или польскому, если говорить точнее — берегу.

— Хорошо идут, — покачал головой Авдеев глядя в подзорную трубу на стройные колонны армии вторжения, которые в полном порядке переправлялись по нескольким понтонным мостам через Неман, возведенным буквально за полдня французскими саперами. — Уланы, вестфальцы, судя по всему.

— Нам без разницы кого хоронить, — хохотнул молодой поручик, и переспросил, — ну что, пускаем?

— Да, пожалуй, — Авдеев глянул на уже высоко поднявшееся в небе солнце, прикинул что-то и кивнул. — Запускайте.

Шестеро егерей с большой осторожностью подняли здоровенный, тяжелый даже на вид кусок древесного ствола с комлем, и потихоньку, мелкими шажками вошли в воду. Берег в этом месте густо зарос камышом и рогозом, поэтому бойцам пришлось продвигаться вперед очень аккуратно, чтобы не поскользнуться и не уронить ценный груз раньше времени.

Оказавшись на «чистой воде» егеря медленно опустили бревно диаметром в добрых пятьдесят сантиметров в воду, после чего один из них, бросив на последок вопросительный взгляд на полковника — тот молча кивнул — сковырнул неприметную сургучную заплатку в верхней части бревна и медленно крутанул оказавшися под ней «барашек» на сто восемьдесят градусов по часовой стрелке. Внутри что-то отчетливо хрустнуло.

— Все, выталкивайте ее на стремнину и уходим отсюда, пока нас не заметили, — прокомментировал действия подчиненных полковник. Находиться рядом с взведенной миной было отчетливо некомфортно, тем более что детонатор в ней был откровенно экспериментальным.

Как объяснил ему великий князь, передавая ящик с хитрыми изделиями, в основе его действия лежала азотная кислота, ампулу с которой и раздавливал поворот винта, после чего у человека было около шести-семи минул чтобы убраться подальше от адской машинки. В данном случае все должно было сделать течение реки, унося замаскированную под бревно мину, начиненную двумя пудами пороха по течению на северо-запад, туда, где по наплавных мостах через реку перебирались французы.

Как и пущенные до этого коряги — нужно же было поэкспериментировать с течением — оттолкнутая шестами мина неторопливо выплыла ближе к середине реки, и подхваченная течением отправилась в сторону Балтийского моря.

Егеря одновременно с этим выбрались на берег и, чавкая набранной в сапоги водой, порысили к находящемуся саженях в ста от берега лесу.

— Стоп! — Приказал полковник, когда они добрались до первых деревьев, — три минуты на то, чтобы привести себя в порядок.

Бойцы тут же повалилась на землю и принялись стаскивать с ног обувь, а сам полковник вновь достал подзорную трубу и направил ее в сторону французов. Вот коряга, чьи торчащие вверх обрубки корней были хорошо видно издалека, показалась из-за зарослей камыша и уверенно поплыла с сторону французского моста. Полковник обеспокоенно бросил взгляд на часы — прошло три минуты, будет очень обидно если рванет раньше времени.

Но нет коряга толкаемая течением бодро преодолела несколько сотен метров и со стуком — с такого расстояния слышно естественно не было, звук дорисовало воображение — встретилась с основой моста. На подплывшую деревяху идущие по насилу войска никакого внимания не обратили: мало ли по реке мусора плавает, ничего в этом необычного не было.

— Ну давай… — Прошептал полковник, «подгоняя» детонатор. Особого доверия хитрая конструкция не вызывала, хотя оба взрывателя, действие которых испробовали до того, показали стопроцентный результат. С разбросом, правда по времени в добрых полторы минуты. — Давай…

Бабах! — Отозвалась на тихие мольбы полковника замаскированная мина, и из реки возле ближайшего к егерям понтонного моста поднялся в воздух здоровенный фонтан воды вперемешку с щепками и разлетающимися в разные стороны вестфальцами. Несколько человек, оказавшихся ближе всего к взрыву разорвало буквально в клочья, еще два десятка взрывной волной сбросило в воду. Расцепившийся на две половины в месте взрыва мост, медленно увлекаемый течением, начал разворачиваться вдоль реки, покачиваясь на волнах и сбрасывая в воду тех, кому не повезло в этот момент на нем находиться.

Одновременно с подрывом моста — одного только, правда из трех, — войска, пока еще немногочисленные на этой стороне атаковали части Волынского пехотного полка, который шел в авангарде 2-ого пехотного корпуса Багговута. Волынцы под командованием полковника Курносова сбив жидкий французский заслон вышли на берег и сходу развернулись в линию, принявшись обстреливать опешивших от такой наглости и еще не пришедших в себя от подрыва моста вестфальцев. При этом темп стрельбы вооруженных переделанными под капсюль ружьями русских стал для противника настоящим сюрпризом. Когда на твой один выстрел противник успевает ответить двумя, воевать становится куда менее весело. Неприятным сюрпризом стало то, что уланы, которые успели переправится на эту сторону, представляя из себя отличную мишень, в свою очередь не имели возможности нормально разогнаться по песчаному берегу, усеянному корягами и прочим деревянным мусором. Попытка их отчаянной атаки чуть ли не шагом закончилась печально, после чего легкая кавалерия, потеряв несколько сотен человек, прыснула в стороны. Дальше отдуваться пришлось пехоте.

Впрочем, понятно, что долго такой пир духа продолжаться не мог. Буквально с десяток минут понадобилось французам чтобы развернуть на том берегу Немана артиллерию и несколькими залпами убедить волынцев отступить.

В суете боя французы совершенно не обратили внимание на необычно точную стрельбы русских от которой страдали почему-то в первую очередь именно офицеры, барабанщики и знаменосцы. Так, какое-то знамя — с расстояние в километр Авдеев так и не смог разглядеть какое — падало на землю как минимум три раза. Ничем иным кроме как меткой стрельбой подкравшихся заранее егерей с крепостными штуцерами объяснить было невозможно. Новый порох не давал характерного дымного облака и не выдавал место положения стрелка, что открывало достаточно широкие возможности для устройства всяческих каверз.

— Понравилось зрелище? — Авдеев повернулся к застывшим с открытыми ртами бойцам. Те с трудом оторвавшись от приятной глазу картины дружно кивнули. — Ну вот добре, глядишь, не последний раз такое устраиваем. Вперед!

«Штаб» полка расположился на заброшенном хуторе в пятидесяти верстах на северо-востоке от Ковно. Авдеев, которому с разрешения великого князя позволили вольно резвиться на коммуникациях французов, посчитал, что в такую глухомань противник вряд ли полезет, а если какие особо отчаянные фуржиры и доберутся, то с ними уж как-нибудь егеря сумеют разобраться, не привлекая к себе особого внимания.

В первые дни войны егеря старались не слишком всовываться. Все дороги в округе были буквально забиты французскими войсками, и любая попытка атаковать врага вылилась бы только в лишние потери.

К первым числам июля обе армии — французская и русская — ушли дальше на восток, и егеря начали потихоньку выходить на свободную охоту вылавливая мелкие группы фуражиров, разведчиков, отдельных курьеров и мародёров. Последних в округе было неожиданно много: далеко не все в армии Наполеона так уж горели желанием идти воевать, и едва подвернулась такая возможность они отставали от основного войска, образовывая слоняющиеся по приграничным уездам шайки грабителей и насильников. Таких егеря в плен не брали, без сантиментов вешая при первом же случае на ближайшем суку.

Эта дорога соединяющая Вильну с Минском — оба эти города, судя по всему, к этому времени были заняты французами — не была главной артерией снабжения. Все же основной поток грузов и подкреплений шел южнее: из Варшавы через Гродно и дальше уже в зависимости от положения Великой армии в тот или иной момент времени.

И тем не менее по ней регулярно, раз в несколько часов проходили колонны неприятельских войск, совершенно разной численности. Самое то, чтобы организовать хорошую засаду.

— Что там?

Сидящий на дереве возле поворота дороги пару раз махнул руками, привлекая к себе внимание.

Командир второго батальона капитан Шванк махнул рукой в ответ сообщая таким образом что видит сигналы.

— Конные, — озвучил капитан увиденное, — три или четыре сотни. Много, пропускаем.

Валяющиеся рядом в траве офицеры разочарованно загудели. Это была уже вторая потенциальная добыча, которую они пропускали, заняв утром удобный для засады участок дороги. Лес тут с одной стороны подходил к дороге практически вплотную, что позволяло подрубить пару деревьев и устроить завал, а с другой стороны наоборот — отступал на сотню шагов, давая егерям вооружённым дальнобойным оружием преимущество в огненном бое. Эти полторы сотни шагов еще попробуй преодолей, когда по тебе в быстром темпе стреляют четыре сотни штуцеров.

— Отставить! — Немного раздраженно оборвал более молодых и горячих подчиненных капитан. — В качестве первой цели нужно подобрать что-то менее зубастое. Чтобы бойцы освоились, мандраж прошел.

— А если не будет таких? — Задал вопрос молодой усатый поручик, командир второй роты.

— Будет, как не быть, — Шванк аккуратно раздвинул веточки куста, за которым их компания укрылась от случайного взгляда с дороги и попытался рассмотреть проезжающую мимо конницу. — Карабинеры, явно не новобранцы. Нет, все правильно, такая цель для нас пока будет слишком зубастой.

Последнее было сказано скорее для собственного успокоения.

— Ну ждем, так ждем, — поручик откинулся на спину, заложив руки за голову и пожевывая сорванную тут же травинку. — Ждать-то, гляди, не мешки ворочать.

Немудреная сентенция в свою очередь вызвала волну смешков, разрядив таким образом общее недовольство.

Шанс проявить себя егерям представился еще через полтора часа. Вновь подал сигнал наблюдатель на дереве. Вот только на этот раз он сообщал о множестве телег под конвоем роты солдат.

— Ну вот и дождались, — Шванк размашисто перекрестился. — Начинаем, всем занять свои места. Огонь по команде.

Дополнительных уточнений не требовалось, весь план был расписан достаточно подробно и заранее доведен до личного состава, так что каждый боец и так знал, что ему делать.

Из-за поворота показалась голова колонны. Первым выехал головной дозор в составе трех всадников, увлеченно о чем-то болтающих и не слишком активно рассматривающих окрестности. Вслед за ними, метрах в семидесяти следовала основная группа: тяжело загруженные телеги под охраной пехотной роты. Пехотинцы частью сидели на бортах телег, частью шли рядом и, откровенно говоря, производили впечатление не слишком боеспособного войска. Самое то на первый раз.

Едва колонна пересекла заранее намеченную черту, как на дорогу с хрустом и треском начало заваливаться предусмотрительно подрубленное дерево, а штуцерники, заранее разобравшие цели, открыли убийственный огонь. Шансов у французов не было никаких. Первый же залп в буквальном смысле ополовинил их численность, при том, что даже ответить как-то враги не могли: если для штуцера сто пятьдесят шагов — дистанция вполне рабочая, по для обычных пехотных ружей — запредельная. Попасть куда-нибудь можно только случайно.

— Вперед! — Шванк махнул в сторону неприятеля короткой шашкой, которой вооружили егерей в качестве дополнительного оружия, третья рота, под прикрытием огня товарищей, пригибаясь чтобы не словить в спину шальную пулю, бросилась на сближение с обстраиваемым конвоем.

Там никто о сопротивлении и не помышлял: тыловая часть, набранная с бору по сосенке и обученная исключительно «шоб було», личный состав из мужиков под пятьдесят. У кого хватило резвости — попытались скрыться в лесу на той стороне дороги, у кого нет — просто упали за тележными колесами и старясь стать как можно меньше и незаметнее. Буквально за три минуты все было кончено.

— Что в повозках, — по-французски спросил капитан одного из взятых в плен обозников. Дрожащий мужичек, на котором военный мундир сидел как на корове седло, заплетающимся языком ответил.

— Еда, господин. Зерно, в основном, и остальное по чуть-чуть.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Продовольствие нам пригодится.

— Осталось только понять, как его отсюда увезти, — услышал конец фразы подошедший как раз поручик. — Семь десятков убитых, двадцать два пленных, из которых семеро — до вечера не доживут. Мы потеряли троих. Двадцать четыре загруженные повозки, но лошадей на всех не хватит.

— Обидно. — Когда обсуждали засаду, договаривались по четвероногим по возможности не стрелять, но в пылу боя выполнить это оказалось сложнее чем задумывалось. Буквально за пять-семь минут боя обоз потерял почти половину тягловой силы. — И что делать с тем, что не удастся забрать?

— Сжечь? — Пожал плечами поручик.

— Чтобы сообщить всем французам в округе, о нашем присутствии тут? Ну уж нет. Местных бы найти, они бы тут враз все растащили.

— Ну да, — хохотнул ротный, — где же их сейчас найдешь. Все попрятались.

— Тогда, распороть мешки и высыпать в канаву, — после которой паузы вынес вердикт Шванк. Он снял перчатку и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Не смотря на всю скоротечность схватки он успел промокнуть под жарким летним солнцем буквально насквозь. — Главное, чтобы противнику не досталось.

— А что с пленными? — Чуть понизив голос переспросил ротный. Вопрос был щекотливый и при этом максимально актуальный. Таскать с собой десятки человек, висящих на ногах подобно гире, означало подставить весь вверенный ему батальон. Сдать же французов было некуда — они находились во вражеском тылу, и ближайший военный комендант российской армии находился где-нибудь в Риге, если ту еще не взяли вражеские войска.

— Выбери из наших парней, кто покрепче, отведите французов в лесок саженей на двести… Ну и сам знаешь, — командир батальона четыре года назад участвовал в кампании на Кавказе и там с этим все было гораздо проще. Никто диких горцев не щадил, и, впрочем, в ответ пощады тоже не ждал. Тут, конечно, был не Кавказ, но и вариантов никаких оригинальных в голову не приходило.

— Но, ваше высокоблагородие… — поручик от такого приказа немного растерялся.

— У тебя есть лучше предложения?

— Никак нет, но… Разве так можно?

— Если придумаешь, что делать с пленными, чтобы это не влияло на нашу боеспособность, разрешаю поступать по-своему. Если нет — выполняй приказ.

— Есть выполнять приказ, — ротный развернулся и на деревянных ногах пошел прочь.

Бойцы меж тем выпрягали оставшихся в живых лошадей, грузили их провизией и всем ценным, что удалось найти — понятное дело, что телеги с собой тащить никто не собирался — не забыв при этом по быстрому обшарить карманы мертвых французов. Шванк на такие действия внимания не обращал — главное, чтобы это не снижало боеготовность, ну а если какой егерь еще и заработает немного на войне, так ничего предосудительного в этом нет. Глядишь только воевать станет охотнее.

Глава 2

В общем, добиться от брата разрешения отправиться на передовую с егерями у меня, конечно же, не получилось. Ну не очень-то и хотелось, объективно, от меня в лесу пользы не так много, тем более основные свои задумки и концепции я офицерам полка рассказал заранее? и мы даже успели несколько учений провести весной 12 года до начала боевых действия, так что глядишь справится Авдеев и без меня.

А вот отираться при командовании армии мне в итоге позволили. Даже тогда, когда сам Александр в двадцатых числах июня, после того как уже всем стало очевидно негативное влияния императора на текущие процессы в штабе первой западной армии, отправился в столицу осуществлять, так сказать, общее руководство страной.

Боевые действия в этой истории развивались несколько иным образом, чем в той, что я знал из учебников. На главном направлении преимущество Наполеона было не столь подавляющим, что несколько развязало руки русским генералам, которые более охотно ввязывались в арьергардные сражения и по возможности огрызались, не позволяя французам совсем уж чувствовать себя на русской земле как дома. Плюс сказывался лишний кусок земли вокруг города Сувалки, который дал русской армии три лишних дня чтобы вовремя cреагировать на движение Великой армии.

После короткой стычки под Ковно, где пара пехотных полков неожиданным ударом «поприветствовала» противника на русской земле, несколько дней ничего не происходило. Бонапарту для того, чтобы переправиться через не такую уж широкую в общем-то реку, понадобилось целых четыре дня. Слишком уж велик был обоз, включающий в себя тысячи телег и целые стада крупного рогатого скота, взятого с собой в поход в качестве живых консервов.

Пока французы медлили, две армии — первая и вторая западные — двинулись на соединение в сторону Минска. Все попытки Бонапарта как-то затормозить нас, заставить принять большое сражение, разбить по-отдельности, по сути, ни к чему не привели, и в последних числах июня наши силы соединились в столице Белой Руси.

Тут возник вопрос о том, что делать дальше: принимать бой или отступать.

— Господа! — Слово как командующий первой армией взял Барклай. В этот раз, опять же по моему настоянию, — пришлось изрядно надавить на Александра, который с началом боевых действий стал проявлять свойственную ему нерешительность еще сильнее чем обычно — Михаила Богдановича таки официально назначили главнокомандующим над всеми войсками на западном направлении, и конфликт с Багратионом был погашен в зародыше. Хотя вряд ли грузинский князь был очень доволен подобным исходом. — Я собрал вас всех здесь чтобы выслушать ваши мысли насчет дальнейших действий объединенной армии. Следует ли давать интервенту генеральное сражение или, учитывая его превосходство в силах, стоит отступить дальше на восток? Буду очень благодарен за ваши развернутые мысли на этот счет.

30 июня в Минске состоялся первый из серии ставших впоследствии известными благодаря мемуарам Ермолова, моим запискам и последующих описаний в художественной литературе военных советов. В большой зале, местной ратуши собрался весь цвет российского генералитета этих лет. Кроме уже названных Барклая-де-Толли и Багратиона присутствовали чуть ли не три десятка генералов: Багговут, Тучков, Остерман-Толстой, Каменский, Дохтуров, Уваров и многие другие включая Константина, который был командиром 7-ого армейского корпуса. Ну и я тоже был приглашен, хоть и скорее неофициально, так как ни званий, ни должности в свои не полные шестнадцать не имел.

Длинный стол, поставленный буквой «Т», был застелен белоснежной скатертью намекая на возможное продолжение совета в более «неформальной» атмосфере, тем более что по количеству всяких украшенных золотом и каменьями блестяшек, висевших на каждом из присутствующих, военный совет мог бы посоревноваться с любым балом в Зимнем дворце.

— Нужно дать бой, — первым высказался Багратион. — Постоянные отступления плохо влияют на моральный дух армии, да и не дело это отдавать один за другим врагу русские города.

— Поддерживаю! — Константин рванул ворот — в помещении стояла духота и все быстро начали быть похожими на перезревшие на солнце помидоры — и вскочил на ноги. Он, как всегда, предпочитал больше говорить, чем думать, да еще и к главнокомандующему армией относился с определенным подозрением, являясь неформальным главой «русской партии» в вооруженных силах. — Нам не для того государь и отечество дало в руки оружие, чтобы мы отдавали нашу землю врагу без боя.

— Давать решительный отпор тогда, когда у Бонапарта под рукой армия на сто тысяч штыков больше нашей? — Удивленно переспросил Раевский. Николай Николаевич мне вообще очень нравился своей основательностью и здравой осторожностью, которую только совсем недалекий человек мог бы назвать трусостью. — Послушайте, Минск — это не Россия его и сдать можно, а вот какие последствия для государства принесет поражение, буде такое произойдет, сложно даже представить.

Мнения в итоге разделились примерно пятьдесят на пятьдесят. К счастью решающий голос был за Барклаем, и я не сомневался в том, что выберет этот русский шотландец. Он вроде бы и в тот раз был за оставление Москвы, Минском же он пожертвует вообще без какого-либо душевного терзания.

— А вы что думаете Николай Павлович? — Неожиданно обратился Михаил Богданович ко мне сидящему в дальнем конце стола и делающему заметки в блокноте, так сказать, для потомков. Вопрос был задан, что называется, умыслом. Мы с военным министром много контактировали последние пару лет, как по поводу перевооружения армии, так и касательно планов на будущую кампанию, и он не мог не понимать, что я тоже выскажусь за отступление.

— Не думаю, что имею права голоса в данном случае, — я отложил карандаш и блокнот и встал дабы ответить главнокомандующему. Происхождение — происхождением, а субординация — субординацией.

— А вы попробуйте, а мы уж сами решим полезно для нас это будет или нет, — усмехнулся Барклай на мою попытку съехать. Вот уж чего мне только не хватало так это славы пораженца.

— Хорошо, — я кивнул, собираясь с мыслями и начал совсем не так, как от меня ожидал Михаил Богданович. — Бой дать нужно. Нужно, однако генеральное сражение при таком соотношении сил считаю изощренным способом самоубийства. А вот потрепать хорошенько французский авангард, так чтобы притормозить противника на несколько дней, после чего отойти за реку, уничтожив естественно все мосты — такой вариант развития событий видится мне достаточно здравым.

— Свислоч — не Дунай и даже не Неман, — не пытаясь даже скрыть раздражения от того, что ему приходится выслушивать шестнадцатилетнего парня, ничего в военном деле не понимающего, вставил Багратион. Реальный князь сильно отличался от того образа, покрытого сусальным золотом, который преподносят в школьной истории. В личном общении — что правда я не так уж много пересекался Петром Ивановичам — он оказался весьма резким, не сдерживающим своих суждений человеком. — Бонапарту не составит никакого труда форсировать реку в любом месте по желанию.

— Конечно, — я кивнул, соглашаясь с очевидной мыслью. — Но день-два, может три мы на этом выиграем, а потом отступим к Смоленску, где, я напоминаю, за последние несколько месяцев была изрядно усилена оборона города. С каждой верстой на восток русская армия становится сильнее, а французская слабее. Наполеону приходится оставлять везде гарнизоны, да и, как мне доносят, от дезертирства его армия страдает весьма и весьма. Далеко не все его «союзники» готовы идти за корсиканцем до конца. Кроме того, оставленные в тылу мой егерский полк и кавалерийские команды других офицеров будут с каждым днем все сильнее терзать их растянутые коммуникации.

— Это понятно, — подал голос Ермолов тоже выступавший за решительное сражение. Будущий губернатор Кавказа тоже отличался скверным характером и был по жизни резким как понос. — Что даст нам выигрыш этих самых двух трех дней? С каждым днем французы все сильнее разоряют страну, которую мы собравшиеся тут, господа, клялись защищать.

— Зима. Нужно дотянуть до зимы. Французы совершенно не готовы к холодам, они не обеспечены теплой одеждой, — «и зимними горюче-смазочными материалами. А, нет, это немного из другой эпохи», — мысленно схохмил я, а вслух продолжил мысль. — Едва на улице установится температура хотя бы в минус десять градусов, Наполеона можно будет брать голыми руками. Так что глобально, стратегически, если хотите, — наша задача не потерпеть поражения до ноября, а там природа сделает всю работу за нас.

— Извините, ваше высочество, — ехидно усмехнулся Багратион, нимало не впечатленный моими рассуждениями. — А государь знает про ваши планы?

— А как вы думаете, Петр Иванович, что я, по-вашему, делаю здесь?

Вопрос был провокационный. Можно было бы сказать, что я приглядываю за войсками от имени императорской семьи, но тут был Константин, который в военном деле смыслил всяко больше меня. Если я в меру своих сил следую некому плану Александра, то опять же почему Константин выступает за то, чтобы дать сражение. Видимо, Багратион тоже не сумев сложить два плюс два так чтобы получился удобоваримый результат, тему развивать не стал.

Мое «половинчатое решение» вызвало новый виток дебатов, которые продолжались еще добрых полтора часа и в итоге неожиданно устроило обе желающие ровно противоположного стороны. Уже этим же вечером войска, собранные вокруг города, получили приказ окапываться и строить мосты через Свислоч, чтобы при плохом развитии событий иметь возможность вовремя отступить на другой берег.

При этом было очевидно, что все двести к гаком тысяч человек Минск вместить в себя не сможет, да и угроза обходного маневра, способного отрезать армию от дороги на восток постоянно висела над головой Барклая подобно дамокловому мечу, поэтому больше половины армии заранее были отведены на восточный берег реки, защищать же непосредственно город осталось только сотня с небольшим тысяч штыков и конечно вся артиллерия. Часть ее правда тоже расположили на левом берегу для прикрытия переправ, что впоследствии аналогично сыграло определенную роль.

2 июля к городу подошел со стороны Вильно корпус Даву и сходу, нахрапом, попытался захватить губернскую столицу. За два дня мы как могли подготовили ее к обороне, в том числе и эвакуировав на восток большую часть мирного населения. Собственно процентов сорок жителей уехали еще до этого, частным, так сказать порядком, не желая знакомиться со всеми ужасами войны лично. Остальных, кого смогли, мы вывезли в сторону Смоленска с привлечением обозников.

Попытка штурма Минска малыми силами ожидаемо провалилась, оставив перед позициями наших войск несколько сотен тел, Даву откатился назад и стал ждать подхода подкреплений. Мы тоже не форсировали события, поскольку время играло на нас и каждый выигранный час и день только приближали русскую армию к победе.

Пока армейцы занимались непосредственно военными делами, на меня сбросили работу по профилю. Мне выделили конную команду и отправили организовывать эвакуацию жителей вдоль дороги на Смоленск, по которой предстояло отступать армии. Работа была, откровенно говоря, собачьей. Несколько раз в день объяснять людям, что все их хозяйство в ближайшее время будет уничтожено, и им самим следует уходить на юг или восток, бросив землю, на которой похоронены их предки — дело для нервной системы не слишком полезное. Впрочем, местные на удивление чаще всего воспринимали ситуацию если не как должное, то с каким-то недоступным человеку из двадцать первого века флегматизмом. Мол придет француз — уйдем в леса, уйдет француз, вернемся, отстроимся и будем жить дальше. Даже перед лицом вражеской армии переселяться на юг и восток страны соглашался очень небольшой процент крестьян.

4 июня подтянув растянувшиеся за время марша «хвосты» Даву предпринял вторую попытку штурма. Днем раньше со стороны Гродно подошел авангард седьмого корпуса генерала Вандама и теперь у французов в районе города собралась уже стотысячная группировка, при этом войска их продолжали подходить.

Что сказать? Вживую масштабные сражения выглядят гораздо более эпично, чем в любой голливудской экранизации. Французы вместе с саксонцами начали обстреливать наши позиции с самого утра, едва только рассеялась предрассветная дымка и стали видны позиции наших войск.

Русская артиллерия, впрочем, тоже не заставила себя ждать и открыла огонь в ответ. По пушкам у обеих сторон на начальном этапе битвы был примерный паритет, ведь опасаясь того, что его могут отрезать от переправ Барклай заранее отвел большую часть артиллерии на восточный берег для прикрытия мостов, и в начале боя она помочь пехоте была не способна.

Признаться, вот так сходу разобраться с тем, что происходило перед нами было достаточно сложно, тем более что, находясь на позициях артиллерии за рекой видеть всю картину боя я не мог. Кто-то куда-то стрелял, носились туда-сюда курьеры и посыльные, перемещались полки… Как местные полководцы понимали, что происходит на поле боя, учитывая безветренную погоду и достаточно густую пороховую дымку, висящую в воздухе — не понятно. А если к этому прибавить совершенно отвратное качество подзорных труб, чтобы разглядеть что-то с помощью которых нужно было иметь собственное отличное зрение и немалый опыт, то вообще.

— Да уж… — растеряно пробормотал я, спустя пару часов сражения, — это вам не фишки на карте двигать…

Сидящий рядом на зарядном ящике Воронцов — куда я без Семена Романовича, кто бы меня одного отпустил — только хмыкнул, услышав мой комментарий. Воспитатель военным делом не увлекался совершенно и будучи поглощенным поеданием нехитрого «походного» обеда — хлеб, сыр, какая-то зелень — в сторону сражения даже не пытался смотреть.

Ближе к двум часам дня французы сумели подойти достаточно близко, чтобы до них доставала артиллерия и на этом берегу, после чего Воронцов в ультимативном порядке приказал мне покинуть поле боя. Пришлось подчиниться.

В целом сражение под Минском прошло примерно так как мы и задумывали. В течение двухдневного боя, мы, не пытаясь удерживать позиции до последнего, сдали город и отступили на восток по Смоленской дороге, потеряв около пяти тысяч человек убитыми и еще сколько-то раненными. При этом потери французов были совершенно точно больше, начало сказываться наше преимущество в качестве ружей и новая форма пуль, которые позволяли стрелять чуть дальше и чуть быстрее. Очевидно, что очень скоро все европейские страны, увидев преимущества нового оружия, внедрят его и себе, но я надеялся, что до окончания кампании этого года, нам технологического отрыва хватит. А там, глядишь, будет уже не так принципиально. Ну и мы что-нибудь еще придумаем.

Собственно, мои умельцы уже почти два года неспешно разрабатывали что-то типа винтовки Дрейзе с бумажным унитарным патроном калибром в пять линий. Меньше наша промышленность стабильно, с адекватным количеством брака, выдавать пока не могла. Процесс шел медленно, то и дело упираясь в низкое качество материалов и неразвитый станочный парк, но прогресс был виден и я надеялся что в следующей войне, пехотное вооружение русской армии уже перейдет на совершено иной качественно более высокий уровень.

Еще одним результатом боя стал большой пожар с котором сгорела большая часть деревянных построек города. Зарево, пожирающего все и вся огня было видно на западе всю следующую ночь, и как бы это не было печально, такой результат полностью укладывался в рамки избранного нами плана, а значит для победы придется сжечь еще не один свой город, как бы горько от этого не было.

Глава 3

Объединённая западная армия, насчитывавшая после отступления из-под Минска около двухсот тысяч человек, для передвижения по одной дороге, была слишком велика. Это виделось нашим генералам слишком опасным, растягивать колонну войск на добрых двести километров, оголяя таким образом фланги и рискуя получить неожиданный удар в самый неподходящий момент. Поэтому отступать решили одновременно по двум дорогам. По прямой на Смоленск двинулась более медленная пехота, большая часть артиллерии, корпуса Раевского, Бороздина, Дохтурова и Тучкова. По северной дороге же через Витебск ушла конница Уварова с казаками Платова, и остальные войска под общим командованием Багратиона.

Я, даже не знаю почему, возможно чуйка сработала, отправился северным маршрутом вместе с грузинским князем. Тем более, что после Минска — а обороной города и последующим отступлением руководил именно Петр Иванович — я проникся к нему немалым уважением. То, как уверенно он командовал, не стесняясь личным примером подбадривать истекающие кровью войска, меня действительно впечатлило. Ну и, конечно, стало понятно, что с таким стилем руководства армией, у Багратиона дожить до пенсии при любых раскладах шансов особых не было. То, что он в той истории дожил до Бородинской битвы, ничем кроме удачи объяснить было невозможно.

Двигающаяся по пыльной дороге бесконечная вереница войск представляет собой весьма унылое зрелище. Дождливый июнь, ставший неприятной неожиданностью для французской армии, не привыкшей к русским дорогам и оттого слегка пробуксовывающей, сменился на жаркий июль. Поднимаемая тысячами солдатских сапог пыль бесконечной завесой висела в воздухе, выпадая на одежду, волосы, кожу и все остальное равномерным серым слоем, а пригревающее — жарящее, если быть совсем честным, немилосердно — солнце заставляло людей потеть и размазывать ее неаккуратными черными разводами.

Армия двигалась на северо-восток не очень торопясь, что позволяло избежать большого количества небоевых потерь. Преследования со стороны корпуса Даву Багратион не слишком опасался: казачий разъезд перехвативший французский патруль на следующий день после отступления из Минска, доложил о смерти во время битвы за город знаменитого маршала — как потом оказалось Даву не погиб, отделавшись тяжелым ранением в грудь — и это сильно подорвало дух его войск считавших своего командира неуязвимым.

— Видите Петр Иванович, — узнав эту новость принялся я втолковывать Багратиону, — вам бы стоило тоже поберечься. Дальность и точность стрельбы ружей неуклонно растет, нахождение генерала на поле боя превращается из просто опасного дела в безрассудное. От вашей смерти пользы войскам точно не будет.

Князь в ответ нахмурился и передернул плечами. Послать меня нахрен он не мог, а отвечать по существу желания, видимо, не было.

— Эх, вы, Петр Иванович, — я покачал головой, понимая, что ни к чему мои слова не приведут. — Солдат у России много, да и работа у них такая — под пулями ходить. А Багратион у России один.

Выдав эту не бесспорную сентенцию, я тронул пятками бока своей лошади и отъехал в сторону, заканчивая таким образом бессмысленный разговор.

В это время, находясь при армии, о том, что делает Наполеон со своими маршалами, я, понятное дело, представление имел весьма общее.

Император же Франции, простояв в Вильно добрый десяток дней, отправился было с основной частью армии в сторону Минска однако на полпути получил сведения об исходе сражения и об отступлении русской армии в сторону Смоленска. Это вынудило его развернуть колонны вместо юго-восточного направления на северо-восток в сторону Витебска, имея на уме перехват северной колонны Багратиона.

18 июля Наполеон с корпусами Нея, Мюрата, Мортье и Удино под рукой вышел к Полоцку, где его появление стало настоящей неожиданностью. Впрочем, форсированный марш дался армии не легко. Полки выглядели так, как будто только-только вышли из кровопролитного сражения. Снабжение не успевало за ушедшими на четыреста верст от границы войсками, а реквизиции у местного населения наладить оказалось практически невозможно. Крестьяне при приближении французской армии массово уходили в леса, не оставляя захватчикам ничего ценного. Из-за жары и длинных переходов начался массовый падеж лошадей, а действия летучих русских отрядов в тылу и на флангах армии делали положение ее еще более неприятным. Участились случаи дезертирства: солдаты «союзных» армий сбегали в леса целыми взводами, и ничего с этим сделать не представлялось возможным. Не понеся ни одного поражения, — собственно даже не вступив толком в бой — Великая армия за месяц постоянных переходов уменьшилась на четверть. Наполеон искал генерального сражения, но никак не мог поймать ускользающих как вода в песок русских.

Захват Полоцка стал настоящим подарком для измученных дивизий французов. Особых магазинов тут не было, однако даже просто возможность отдохнуть в относительном комфорте — тоже стоила не мало.

20 июля давший в свою очередь русским полкам, отшагавшим за последние недели не меньше неприятеля, отдых Багратион узнал о захвате Полоцка и немедленно выдвинулся на встречу французам. При молчаливой поддержке Константина, с которым у меня случилась весьма неприятная беседа — брат считал, что я лезу не в свое дело, а я не сильно сдерживаясь указал на невеликие его умственные способности — Ермолова и Толя, Багратион решил что сможет дать бой Бонапарту в одиночку без «любителя отступать» Барклая-де-Толли.

Сказать, что я был от такого поворота в шоке — не сказать ничего. Шедшая своим чередом прямо к победе кампания — еще месяц-другой таких блужданий по России и на бородинском поле шансов у французов было бы откровенно не много — мгновенно повисла на тонкой ниточке. Вот только повлиять как-нибудь на грузинского князя я не мог вообще никак. Мне оставалась роль наблюдателя, неспособного повлиять на происходящие вокруг события.

22 июля Багратион имеющий под рукой чуть меньше ста тысяч человек подошел к Полоцку и сходу атаковал предместья. Захватить их не удалось, однако на окраинах города начался пожар, усугубленный дополнительно ветренной погодой, быстро начавший распространяться по деревянным постройкам древнего города.

Тут нужно сделать ремарку и пояснить, что каким бы резким грузинский князь не был, идиотом его нельзя было назвать в любом случае. Войска Багратиона дошли до Витебска еще 13 июля и за неделю успели отдохнуть и привести себя в относительный порядок, а если говорить про снабжение, то оно у русской армии, опирающейся на заранее подготовленные магазины, было гораздо лучше, чем у всерьез рассчитывающих на реквизиции французов. Плюс более скорострельные и дальнобойные ружья после Минска уже успели оценить как русские, так и французские генералы.

Что же касается численности двух армий, то тут преимущество французов было не столь уж велико. Непосредственно у Наполеона в Полоцке было всего около ста тысяч человек. Еще около ста тысяч под рукой принявшего командования после ранения Даву Богарне, наступали в сторону Смоленска вслед за не слишком торопящимся и огрызающимся на каждом шагу Барклаем. Польский же корпус Понятовского несколько отстал, находясь в двух дневных переходах к западу, и соответственно ко времени битвы поспеть не мог, остальные части были еще дальше. Получается, что с точки зрения Багратиона дать бой уставшим французским войскам было вполне логично, тем более что победа в этом деле могла поставить всю Великую армию в весьма сложное со стратегической точки зрения положение.

Сам я остался в Витебске — тут вновь проявил железную волю Воронцов — поэтому подробности боя узнал лишь задним числом. А были эти итоги не утешительны. Разбить Бонапарта Багратиону не удалось, более того сам грузинский князь в неудачном сражении, стоившем русской армии пятнадцать тысяч убитых и раненых, сложил свою буйну головушку даже раньше, чем это было в той истории. Принявший командование над потрепанным войском Константин, сумел отвести войска обратно к Витебску, что было в общем-то несложно, поскольку сил у французов чтобы преследовать отступающие полки, прикрываемые казаками и конницей Уварова на относительно свежих лошадях, не было совершенно

— Накаркал, — только и смог пробормотать я. История этой войны слишком сильно отличалась от той которую я знал, поэтому что-то советовать брату, на котором поражение и смерть князя отразились сугубо отрицательно, не мог. — Что дальше делать собираешься?

Вернувшись в Витебск, брат первым делом отправился не в штаб армии, а в губернаторский дворец, где я тоже квартировал. Собственно, от главного участника событий я паршивые новости и узнал одним из первых.

— Н-не знаю, — Константин подошел к столу, ухватил стоящую на нем бутылку и одним движением «свернув ей голову», налил себе в стакан на два пальца янтарной жидкости. Судя по его не твердой походке, он еще до приезда в Витебск успел где-то залить в себя добрую порцию огненной воды. Цесаревич задумчиво посмотрел на получившуюся композицию, как будто пытаясь найти ту самую истину, которая находится в вине, после чего одним махом опрокинул грамм сто коньяка в себя. Сразу виден большой опыт в этом деле.

Я вопросительно посмотрел на Воронцова. С таким командующим армией, боюсь, дело могло пойти совсем кисло. Тот только пожал плечами. Тем временем Константин опрокинул в себя еще соточку.

— Так! — Я подскочил к брату, опять потянувшемуся к бутылке, вырвал ее из откровенно трясущейся руки — в свои шестнадцать я был уже на голову выше Константина, — и с размаху шваркнул об стену. Стеклянная бутылка с грохотом разлетелась сотней мелких осколков, а воздухе тут же запахло коньяком. Я схватил цесаревича за плечи и хорошенько встряхнул. — Хватит надираться! Сейчас нужно командовать войсками! Ты же считал, что умнее Барклая, что он предатель и умеет только отступать. Так покажи это делом!

В комнату услышав грохот и крики заглянул адъютант командующего.

— Дверь закрой! — Крикнул было я на офицера, которому совершенно точно не нужно было смотреть на наши семейные разборки, но спустя мгновение я подумал, что раз пошла такая пьянка, нужно начинать как-то более активно влиять на происходящее. — Нет стой! Ермолов тут?

— Алексей Петрович? Да.

— Передай начальнику штаба, чтобы через час… Нет лучше через два собирал совет, кого звать на него он сам знает лучше меня. — Адъютант удивленно перевел взгляд на Константина, пытаясь понять, что вообще происходит, и насколько это приказание правомерно, но тут я не выдержал и рявкнул. — Быстро!

Капитана как ветром сдуло.

Спустя пару часов, несколько ведер холодной воды и пары оплеух — можно было бы сказать отческих, если бы Константин не был тут формально старше меня на два десятка лет — мне удалось привести его в относительный порядок. Во всяком случае во взгляде командующего появилась осмысленность.

Сборище любителей наступательной стратегии в этот раз было не столь уверенно в необходимости идти вперёд и бить неприятеля везде, где только можно. Оборачиваясь назад, я подозреваю, что Барклай специально так разделил армию: забрал себе более здравомыслящих и острожных командиров, отдав Багратиону всех сорвиголов. Таким образом он враз решал все свои проблемы с командованием армией, и не факт, что жертва двух десятков тысяч солдатских жизней, направленная на усмирение воинственности Багратиона и компании, не стоила того. Лучше потерпеть поражение сейчас, когда еще есть куда отступать, чем где-нибудь под Москвой. Звучит несколько цинично и вообще в целом не бесспорно, особенно если смотреть с точки зрения тех солдат, которым выпало погибнуть при атаке Полоцка, но тем не менее…

— Я за то, чтобы встретить француза здесь. Витебск закрывает важнейшее пересечение дорог и отдавать его французу — смерти подобно, — первым высказался Ермолов, тянущий лямку начальника штаба второй армии. По мне Алексей Петрович для штабной работы был излишне импульсивен и склонен к авантюрам — а вот в качестве командира конной артиллерии он смотрелся максимально органично, — однако моего мнения на этот счет никто не спрашивал.

— Вы считаете, что наличными силами мы сможем остановить корсиканца? — В этот раз я уже не стеснялся полноценно высказывать свое мнение, тем более что Константин сидел на стуле отрешенно и никак на происходящее не реагировал.

— Если укрепить позицию, отрыть траншеи для стрелков. Наши ружья дают немалое преимущество в перестрелке на дистанции…

— Начали укреплять позиции и рыть траншеи? — Перебил я начальника штаба армии. Ермолов поперхнулся словами, покраснел от возмущения, но быстро взял себя в руки.

— Никак нет, ваше императорское высочество.

— Почему?

— Так… — Ермолов бросил быстрый взгляд на других присутствующих, как бы ища поддержки. — Решение то еще не принято.

— Все с вами ясно, Алексей Петрович. Кто еще думает, что город нужно оборонять до последнего?

Говорят, что в любом вопросе содержится половина ответа. В этом вопросе ответ можно было рассмотреть на сто процентов.

— Нужно вывезти из города все ценное и дать время жителям, кто имеет такую возможность уехать, — очнулся Константин.

— Матвей Иванович, что с противником?

— Пока стоит под Полоцком, ваше высочество. За нами было двинулся Ней, но мы его под Залесьем притормозили немного, — мгновенно ответил казачий атаман на чьих плечах лежала разведка и наблюдение за противником.

— Отлично, тогда предлагаю такой план: укрепляем город как можем, занимаем оборону на северном берегу Западной Двины, а как французы начнут поддавливать отходим в сторону Смоленска, сжигая за собой мосты.

— Хотите повторить Минск, ваше высочество? — Первым понял Ермолов.

— Да, идея такая, — я кивнул, перевел взгляд на Контантина и переспросил, — вы же не против, ваше высокопревосходительство?

Константин только пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой, мол делайте что хотите. В ином случае, если бы противник не грозил обрушиться на деморализованную армию в любой момент, генералы бы просто послали меня известным маршрутом, дождались бы, когда принявший командование на себя Константин придет в себя и решали бы все вопросы уже с ним. Но времени не было, нужно было решать все здесь и сейчас, и никто из них ответственность за возможное поражение брать на себя не желал.

— В таком случае, Алексей Петрович займитесь устройством обороны. Что делать я вам не подскажу, тут вам виднее, но рекомендую привлечь население города.

— Население города? — Не понял Ермолов.

— Да! Раздайте им лопаты и отправляйте строить редуты и копать траншеи! Пусть работают, защищают в том числе и свои дома. А я займусь вывозом на восток всего ценного, и эвакуацией остального населения. Оставим Наполеону пустой город, а когда он его займет — подожжем. Нужно выделить несколько команд посмекалистее, которые спрячутся в городе и устроят поджоги после занятия города неприятелем. Позволять Наполеону отдыхать в комфорте не будем, пусть его армия — от последнего рядового до маршалов — живет в чисто поле, посмотрим на сколько их хватит.

Идея была встречена генералами гробовой тишиной. До идеи сжигать собственные города, чтобы они не достались врагу, тут пока еще не дошли. Что ж, значит, будем в этом деле пионерами.

ЗЫ Дамы и господа! Давайте добьем до тысячи лайков и я выложу бонусную главу))

Глава 4

К Витебску Наполеон подошел 27 июля. Видимо, битва под Полоцком далась ему не легко, хотя, как впоследствии оказалось дело было не только в нас. 18 июля — Бонапарт соответственно узнал об том на пару дней позже — состоялось сражение под Клястицами, в котором Витгенштейн изрядно намял бока Удино. Вернее сам Петр Христианович в ходе битвы получил смертельное ранение в голову, и его корпус возглавил командующий до того авангардом генерал-майор Кульнев, который и довел дело до победного конца. Для Кульнева это обернулось присвоением генерал-лейтенантского звания и получением ордена святого Георгия 3-ей степени. Для Наполеона же — необходимостью подкреплять северное направление, успехи на котором все это время были весьма скромными дополнительным корпусом Сен-Сира.

Раз уж вспомнили про северное направление, то стоит наверное вспомнить и про юг, где дела у Тормасова шли совсем не очень хорошо. Не помню, сколько штыков было Шварценберга в той истории, но в этот раз — скорее всего повлиял наш захват Галиции в 1810 году — австрияки выставили для вторжения в Россию целых пятьдесят пять тысяч штыков, что сделало положение Александра Петровича весьма и весьма незавидным. Впрочем его спасало то, что Шварценберг особо в первые ряды сражаться не лез и откровенно саботировал приказания командовавшего 7-м корпусом генерала Ренье. Тем более, что по званию Ренье — дивизионный генерал — был как бы младше Шварценберга — генерал от кавалерии, — что дополнительно демотивировало австрийца, побуждая выполнять все приказания спустя рукава. Или вообще игнорировать. В итоге, имея почти на двадцать тысяч человек больше — примерно шестьдесят пять против сорока пяти русских — австро-саксоно-французская армия бесполезно топталась на месте не пытаясь навязать бой более слабому противнику.

Еще одним фактором, который замедлял продвижении вперед французов стали кружащие вокруг их армии летучие отряды, созданные в этой истории на три месяца раньше, и во всю портящие интервентам спокойную жизнь. Впрочем, подробностей о «малой войне» у меня на тот момент не было, поэтому более детально я о подвигах своих егерей, а также других отрядов, я узнал гораздо позже.

— Ну что там? — Я стоял на импровизированном наблюдательном пункте в глубине нашей обороны рядом с командовавшим резервами Каменским 2-ым. Николай Михайлович как раз изучал строящиеся для атаки на наши оборонительные порядки французские полки. Не то чтобы я сам не мог посмотреть, однако качество местной оптики было таково, что для идентификации увиденного нужен был опыт определённого рода, которого у меня-то как раз не было. Генерал-лейтенант оторвался от подзорной трубы и прокомментировал увиденное.

— Кажется мне, ваше высочество, что перед нами не вся армия корсиканца. Вон гвардейские знамена, — Каменский указал направление взмахом руки, — там конница Мюрата, а вот там вроде как поляки. А вот кажется Ней выходит…

Генерал-лейтенант еще раз приложился к подзорной трубе и кивнул, подтверждая свою мысль.

— И чего они ждут?

— Артиллерию расставляют. Сначала обработают передний край пушками, повыбьют часть нашей пехоты, а уж потом пойдут на сближение. Не нравится им под наши ружья подставляться, оценили видимо уже, на рожон не лезут.

— Нужно приказать пехоте, которая не имеет укрытий лечь! Чтобы не нести больших потерь от огня, — вдруг вспомнил я упоминаемый в какой-то читанной альтисторической книге способ, который вроде бы первыми англичане придумали.

— Но как же это? Пулям неприятельским кланяется, разве можно?

— Забудьте эти глупости, главное людей сохранить, если для этого понадобится в сточной канаве нырять — будем нырять, понятно?

— Так точно, ваше высочество, — Николай Мхайлович замялся, — только этим направлением Александр Иванович командует…

— Остерман-Толстой? — Генерал-лейтенант смущенно кивнул. Ну да, вот уж кто о жизнях простых солдат, особенно если будет на то необходимость, горевать не станет. И очень вряд ли, если я сейчас пошлю к нему курьера что-то изменится — не тот человек. — Ладно, попробуем по-другому.

Не слушая окриков в спину, и избегая таким образом возражений со стороны приглядывающего за мной Воронцова, я рванул по лестнице вниз, выскочил на улицу и бросился в сторону передовой. За мной успели выбежать только четверо бойцов моего конвоя, которые сопровождали меня — спасибо Александру за такую заботу — даже в туалет.

Надо сказать, что Витебск вследствие наших действий в течение последней недели выглядел откровенно паршиво. Все пригороды были заранее нами разобраны на стройматериалы, и чтобы постройки эти не остались противнику. Внутри город выглядел как какой-нибудь Сайлент Хилл из известного ужастика: пустые улицы, по которым только отдельные патрули бродят туда-сюда, кучи мусора и брошенных впопыхах вещей, зияющие разбитыми стеклами окна. Большую часть откровенно невеликого и раньше-то населения мы из города убрали, предполагая тяжелые уличные бои и серьезные, как результат, разрушения. Все это создавало весьма и весьма специфическое настроение.

Не слушая окриков позади, я побежал по улице в ту сторону, где должен был находиться Остерман-Толстой. В это время со стороны французов раздались первые залпы их артиллерии — наша не задерживаюсь ответила противнику взаимностью.

При этом небольшой местный оркестр, который мы для поднятия боевого духа бойцов вытащили поближе к передовой и заставили играть боевые марши, на мгновение сбился с ноты, но потом подхватился и продолжил. Два дня мы с ними разучивали «Священную войну», и сегодня утром, все полки, проходящие мимо и занимающие свои места на отведенных им позициях, слушали мою интерпретацию этого произведения.

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С французской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная,

Взмывает как волна,

Идет война народная,

Священная война.

При этом оказалось, как это часто бывает, что из всей песни я помню только два четверостишия, поэтому остальной текст был набросан совместными усилиями буквально на коленке и вряд ли хоть сколько-нибудь соответствовал оригиналу.

— Где генерал-лейтенант? — Я подбежал к офицерам стоящего в резерве 39-го Томского полка. Те, видимо, приняли меня за посыльного и только молча махнули рукой наискосок: я обернулся в указанном направлении и действительно заметил группу офицеров и генералов, занявших удобную для наблюдения за противником горку. Горка эта находилась явно ближе к переднему краю, чем стоило бы с точки зрения безопасности командования. — Спасибо!

— Александр Иванович! — Еще спустя пару минут и я подбежал к командующему этим сектором нашей обороны, тот повернулся и не скрывая своего удивления переспросил.

— Ваше высочество? Что вы тут делаете? Вам разве дозволено находиться на передовой?! — офицеры вокруг генерала заволновались, быть ответственным за возможную гибель сунувшегося под вражеские снаряды великого князя никто не хотел совершенно. Пара адьютантов генерала, сделала несколько шагов в сторону аккуратно отрезая мне возможный рывок в сторону передовых траншей. Сразу видно опытных охотников.

— Я хотел вас попросить отдать приказание тем войскам, которые стоят во второй линии, — благо выдвинутые вперед полки были более-менее укрыты земляными укреплениями, — при артиллерийском обстреле залегать дабы уменьшить бесполезные потери.

— Залегать? — Не понял Остерман-Толстой.

— Да! Ложиться на землю. Тогда пролетающее ядро будет наносить меньший урон. В том чтобы бесполезно погибнуть от вражеского снаряда стоя в тылу нет ни чести не славы, да и потом эти солдаты нам еще в будущем пригодятся, когда мы будем гнать Наполеона обратно на запад. Я про такой метод слышал, его вроде бы англичане в Испании применяют для снижения собственных потерь.

— Ну англичане нам, пожалуй, что и не указ, — метрах в тридцати от нас с противным свистом пролетело ядро и, снеся по пути какой-то чахлый заборчик зарылось в землю, подняв в воздух тучу мелкой пыли. От неожиданности я всем телом вздрогнул, а Александр Иванович даже глазом не повел. Все же мне этих людей с их наплевательским отношением к жизни и смерти никогда не понять, как не старайся. Генерал тем временем продолжил свою мысль, — хотя идея выглядит достаточно… Экстравагантно. Что-то в ней есть.

Генерал жестом подозвал к себе кучкующихся чуть в стороне посыльных и озвучив им только что полученные вводные отправил по стоящим в резерве полкам.

— А вам, ваше высочество, пожалуй, стоило бы все же покинуть данное место. Не дай Бог шальное ядро долетит, мы ж потом перед вашим братом не оправдаемся, — Остерман-Толстой дал знак своему адьютанту у возле меня тут же нарисовалась пара бойцов, блокируя «пути к отступлению». Вернее наоборот — только путь к отступлению в более безопасное место они мне и оставили. Взгляд сорокалетнего генерала буквально вслух выражал просьбу не сопротивляться и не поднимать скандал, а позволить себя увести. Собственно, я-то как раз против и не был, погибнуть вот так по глупости было бы верхом идиотизма.

— Спасибо, Александр Иванович, что прислушались к совету дилетанта, — немного хороших слов никогда не будут лишними, — и насчет безопасности вы тоже правы. Нечего мне тут делать. Господа!

Я кивнул офицерам и может чуть более поспешно чем следовало бы для приобретения репутации сорвиголовы потопал обратно.

Сражение меж тем развивалось своим чередом. Видя, что укрытая в траншеях пехота от артиллерийского огня несет не столь большие потери, Наполеон бросил в атаку на наш правый фланг корпус Нея. Мишель мощным ударом тремя построенными в колонны дивизиями не смотря на плотный ружейный и артиллерийский огонь сходу выбил вторую пехотную бригаду 11-ой дивизии генерала Бахметьева, которая занимала самый правый редут на берегу Западной Двины. Река тут делала изгиб, сильно ограничивающий наступающих французов с флангов, что делало их атаку весьма и весьма авантюрной. Уже после я узнал, что лобовой штурм Наполеон предпринял исключительно имея надежду навязать нам большое сражение и боясь спугнуть русские корпуса обходным маневром. Бонапарт прекрасно видел проблемы своей армии, и то, что численность ее, не смотря на отсутствие больших сражений, тает буквально на глазах и счел потери от лобового штурма меньшим злом чем новые бесконечные марши в неизвестность.

Попытки контратаковать правый редут, предпринятые сначала конницей Уварова — в дело вступает Мюрат и отбрасывает нашу кавалерию обратно — потом пехотой Каменского 2-ого, который принял 5-ый корпус Константина, когда тот пошел «на повышение», результата не дали. Редут несколько раз переходил из рук в руки, но в итоге остался за французами.

После того как наша позиция получила зияющую брешь на правом фланге, судьба сражения была в общем-то решена. Наполеон отправил несколько рот гвардейской конной артиллерии нам на правый фланг и стал бить в центр перекрестным огнем, нанося находящейся там пехоте значительный урон. Нельзя сказать, что мы не отвечали — отвечали, контратаковали, нанося французам тоже вполне ощутимы потери, однако к четырем часам центральный редут под натиском французов так же пришлось бросить и отступить непосредственно в город, где заранее были устроены баррикады и огневые позиции для пушек и стрелков.

Собственно боев в городе, которые продлились весь вечер и часть ночи, я уже не видел. Воронцов — Семен Романович очень обиделся на мою выходку и теперь не позволял мне отдаляться от него даже на насколько шагов — заставил меня покинуть Витебск и, переправившись на южный берег реки, ждать армию в безопасном месте.

С наступлением темноты бой сам собой сошел на нет и русские генералы уже не надеясь отстоять город, принялись выводить армию на дорогу к Смоленску. Отступали спешно, но в полном порядке, забирая с собой все имущество и раненных. Причем больше насчет отступления никто не возмущался: как оказывается немного нужно, чтобы у людей мозги встали на место. Всего лишь пару раз получить по морде, пусть теперь кто-нибудь попробует мне доказать, что добрый пиздюль — не волшебное средство от всех болезней.

Оборона Витебска обошлась нам в двенадцать тысяч человек убитыми и раненными, а всего армия Константина уменьшилась до примерно шестидесяти пяти тысяч активных штыков. Еще около восьмидесяти было у Барклая, который так же дав Богарне несколько жарких, но не слишком определяющих с точки зрения стратегического положения, боев, отступил к Смоленску.

Части Бонапарта нас не преследовали. Его армия нуждалась в отдыхе и была буквально на последнем издыхании, о чем мы естественно не знали в то время, прибавляя шагу и постоянно с тревогой оглядываясь назад.

5 августа наши армии вновь соединились в Смоленске. Город был похож на разворошенный муравейник: горожане частью уже бежали частью остались и помогали армии укрепляться в этой точке, которую все подсознательно считали «крайней». Большинство армейцев были уверенны, что именно здесь мы дадим последний, решающий бой интервентам и погоним Бонапарта обратно в сторону Парижа.

Тут нужно отметить, что не только для французов последние два месяца были крайне тяжелыми. Русская армия, что логично, отшагала по тем же дорогам не сильно меньше и тоже нуждалась в отдыхе, пополнении боеприпасов и приведении себя в порядок. Поэтому буквально каждый солдат нашей армии ежедневно смотрел на запад с ожиданием и надеждой. Ожиданием хорошей драки, которая позволит наконец переломить течение войны, и надеждой, что случится она все же не сегодня.

В эти же относительно спокойные дни — мелкие стычки отдельных рыщущих по округе конных команд, осуществляющих разведку и наблюдение за противником не в счет — неожиданно для всех Александр сменил Барклая на Кутузова. Такая рокировка в этой истории была отнюдь не столь очевидна как в прошлой — все же армия не бежала сломя голову а отступала с боями, огрызаясь и нанося противнику существенный ущерб — и это намекало на то, что смена командующего была задумана заранее, и от успехов или неуспехов армии не зависела. Нет, наверное, если бы Барклай разгромил Бонапарта под Вильной, его бы не сняли, но учитывая, что план войны, связанный со стратегическим отступлением был изначально утвержден императором… В общем, Александр, можно сказать, принес ритуальную жертву чтобы заглушить голоса недовольных ходом войны.

— Рано, — только и смог прокомментировать я, когда узнал о назначении Кутузова, — рано. Нужно было подождать исхода Смоленского сражения и уже тогда решать.

— Почему? — Удивленно поднял бровь Воронцов, стоящий рядом и услышавший мое бормотание. Он, как и многие в России не любил этого латвийского шотландца, хотя и отдавал должное его талантам. В первую очередь методичности и основательности, которые как минимум позволили нам сохранить армию. Вероятно, будь у руля с самого начала Багратион, земля ему пухом, все могло бы уже давно закончиться, причем не самым удачным для России образом.

— Тут мы все равно Наполеона не удержим, придется отступать дальше, и вот это уже будет на совести Кутузова. От этого весь воодушевляющий эффект пойдет прахом, — объяснил я Воронцову свою мысль.

В Смоленск Кутузов прибыл 14 августа, за три дня до подхода к городу французской армии. На самом деле в городе все больше всего боялись не лобового штурма Смоленска, а того, что Бонапарт попробует обойти город и отрезать армию от дороги на Москву. Это стало бы настоящей катастрофой, поэтому больше половины войска, которое при любом раскладе разместить в Смоленске было просто невозможно, располагалось несколько восточнее, страхуя армию от обхода. Поступившие же разведданные о приближении французских войск были среди генералов восприняты чуть ли не как праздник: затянувшаяся на две недели оперативная пауза изрядно расшатала всем нервы.

— Михаил Илларионович, — после одного из бесчисленных совещаний, приуроченных к смене главнокомандующего, мне удалось подловить Кутузова в одиночестве. — Можно вас на «пошептаться»? Конфиденциально?

— Да, ваше высочество, конечно, — было видно, что старый фельдмаршал не мало удивлен, однако многолетняя придворная закалка позволила ему сохранить внешнюю невозмутимость, — пройдемте ко мне.

Кабинет Кутузова — бывший Барклая — после смены хозяина совершенно не изменился, разве что запах — старости и лекарств — выдавал произошедшие изменения.

— Вот, — без обиняков я сразу перешел к делу, развернув у фельдмаршала на столе карту.

— Что это? — Подслеповато прищурился одним глазом Кутузов.

— Карта, двести верст от Москвы. Старая Смоленская дорога и новая, — я дополнительно пальцем указал на карте соответствующие транспортные артерии. — В этом месте можно перекрыть обе. Вот тут редуты, здесь старый курган можно артиллерийские позиции подготовить, несколько линий траншей, предполье чесноком засыпать, волчьи ямы там… Ну вы понимаете…

Кутузов смерил меня долгим взглядом, пожевал по-стариковски губы — фельдмаршалу было всего лишь шестьдесят шесть, однако тяжелая военная жизнь изрядно истрепала его физическую оболочку — и молча кивнул. Повернул карту к себе, взял карандаш, пригляделся еще немного и несколькими скупыми движениями изобразил черновой план будущей линии обороны, о которой пока еще никто даже не задумывался.

— А лучше возьмите кого-нибудь из офицеров поопытнее и посмотрите на месте, так оно надежнее будет, — отложи в сторону карандаш, резюмировал Кутузов. — И это… Никому…

— Я понимаю, поэтому и попросил о разговоре тет-а-тет.

Интерлюдия 2

— Тихо! — Прошипел поручик Иванютин, отвесив смачного подзатыльника излишне, по его мнению, громко матюгнувшемуся рядовому. Тот в темноте угодил ногой в яму и едва не навернулся, но ведь это же не повод оповещать все окрестности о своем присутствии. — Стой, пришли.

Эту полянку егеря облюбовали еще несколько дней назад. Она находилась буквально в полутра верстах от бивуака французского лагеря, находящегося под Витебском на левом берегу Западной Двины, однако была отделена от него нешироким, но глубоким оврагом, промытым журчащим на дне ручьем. Отвесные стены, густо поросшие кустарником, делали эту сторону практически непроходимой и соответственно не слишком интересной для французских патрулей. Действительно, какой смысл ломать себе ноги, если ни один хоть сколько-нибудь крупный отряд с этой стороны все равно не пройдет.

— Ставь. Да, вот сюда, чтобы вдоль поляны пошли и макушки не зацепили.

Поручик с трудом ориентируясь в темноте — благо ночь была безоблачная и лунная, и выйдя из тени деревьев можно было мал-мала ориентироваться в пространстве. У егерей, конечно, были с собой и спички и свечи, на случай необходимости подсветить себе, но по возможности они старались ими не пользоваться. Отсветы от огня ночью видны слишком далеко чтобы рисковать.

— Подожди, нужно угол выставить и направление.

Работа эта была по-настоящему ювелирная, благо и уровень, и квадрант и компас входили в, так сказать, стандартный набор «юного ракетчика», да и подготовку егеря — особенно офицеры — за прошлые годы получили более чем фундаментальную. Во всяком случае, использовать и наводить ракеты их тренировали весьма обстоятельно.

Переносные деревянные станки, с которых предполагалось запускать ракеты, имели регулировку угла наклона, что несколько облегчало жизнь копошащимся в темноте артиллеристам. Сначала нужно было установить станок по уровню, чтобы две специально разнесенные в стороны горизонтальные планки были строго параллельны земле. Направить в нужную сторону по компасу — это было самой узкой частью, все-таки ручной переносной компас — прибор не слишком точный, вбить в землю колышки, которые удержат всю конструкцию на месте, когда ракеты будут сходить с направляющих. Потом высчитать угол наклона, от которого зависела дальность полета ракеты. Теоретически стандартный шестидюймовый реактивный снаряд можно было запустить на расстояние до двух с половиной верст — нижней планки не было, в общем-то можно было пускать ракеты прямой наводкой в упор, если сам пачку осколков получить не боишься — и именно эта дистанция была принята за 45 градусов.

Вся наводка станка заняла у егерей добрых полчаса. Собственно, при любых раскладах ракеты были оружием не слишком точным, поэтому использовали их исключительно по большим, площадным целям. Недостаток точности с лихвой компенсировался мощью заряда. Пять килограмм пироксилина, несколько сотен готовых поражающих элементов: кого-нибудь да зацепит. Мирно спящий вражеский лагерь, подходит для такой стрельбы как нельзя лучше.

— Так вроде все, — два раза перепроверив установку и пересчитав необходимый угол, поручик сделал шаг назад и еще раз оглядел станок с ракетами. В эту ночь предполагалось запустить четыре штуки. Подобные побудки егеря устраивали французам вот уже второй месяц, практически израсходовав к концу июля весь заранее заготовленный запас ракет. «Мусью» от таких ночных фейерверков уже выли в голос — так во всяком случае говорили немногочисленные пленные — однако сделать ничего не могли. Перекрыть патрулями весь радиус возможного ракетного обстрела не получилось бы даже в теории. Приходилось просто сжимать зубы и терпеть. Слишком большого урона ракеты не наносили — иногда вообще улетали в молоко, а иногда накрывая палатку со спящими внутри пехотинцами и забирая сразу десяток жизней — однако нервировали солдат, снижали боевой дух и банально мешали спать. — Доставай спички. Всем назад, шагов на двадцать, на всякий случай.

Бойцы поспешили выполнить приказ, мало ли что. Иванютин перекрестился, вытащил из железного короба замотанную в ткань фосфорную спичку, размотал, отвернулся — спички давали яркую вспышку, что в темноте было чревато зайчиками в глазах — и чиркнул палочкой об сапог. Та мгновенно пшикнула и, дав облачко едкого дыма зажглась, осветив подготовленную к запуску конструкцию.

— Ну, с Богом, — поручик наклонился и по очереди поджог четыре пропитанных в селитре шнура, после чего отбросил спичку в сторону и припустил от адской конструкции сам. Бережёного, как говориться, Бог бережет.

— «А не бережённого — конвой стережёт», — мысленно добавил поручик слышанную когда-то от великого князя присказку.

Через несколько секунд маленький огонек, поднимающийся вверх по шнуру, наконец нырнул внутрь ракеты, в ту же секунду из нее начали извергаться потоки пламени и она со свистом — как егерям объясняли на занятиях, в стабилизаторах реактивного снаряда просверлены специальные отверстия, которые дают в полете жуткий пугающий людей и особенно животных звук.

За первой ракетой ушла вторая, третья и четвертая. Проморгавшись и дождавшись пока звон в ушах немного утихнет, егеря не сильно торопясь собрали установку и отправились восвояси.

Последние два месяца для егерей были очень насыщенные. Полк, рассыпавшись на отдельные размером с роту отряды — как показала практика, даже для батальона найти достойную цель было не так просто — подобно слепням кружил вокруг вражеского войска, перехватывая курьеров, охотясь на фуражиров, устраивая засады и минируя дороги.

От последнего правда пришлось скоро отказаться, поскольку французы приобрели неприятную привычку пускать перед собой несколько десятков русских пленных, чтобы те своими ногами проверяли безопасность пути. Впрочем, и мины к тому времени практически закончились, много из сделать банально не успели.

— Ваше благородие! — К дремлющему в теньке поручику громким шепотом обратился тихо подобравшийся сержант, — обоз. Три десятка конных, полсотни пеших. Фургоны какие-то крытые гонят, много. Видать, чет ценное тащат.

— Интересно, — мгновенно проснулся офицер, сел, тряхнул головой, прогоняя сонливость, прикинул по солнцу время — выходило, что уже за полдень перевалило — и кивнул. — Пойдем глянем, что там за фургоны.

Дорога на этом участке не слишком хорошо подходила для засады: очень уж далеко просматривалась в обе стороны, но тут уж ничего не поделаешь. Во-первых, не везде можно было найти идеальное место, все же изначально дороги строятся так, чтобы мест удобных для разбойников было поменьше, а во-вторых, французы тоже не дураки. Наученные горьким опытом все потенциально опасные места они обшаривают с особым усердием, не стесняясь отвлекать для этого полноценные боевые подразделения легкой кавалерии. С одной стороны — это хорошо — все армии в бою попроще будет, с другой — такие меры, как не крути, изрядно усложняли работу диверсионным подразделениям.

Обоз выглядел странно: слишком много конных, обычно их было раза в три меньше, слишком много повозок как для такого количества бойцов, да еще и тенты вот эти… Что они могут такого вести, чтобы это нужно было накрывать? А главное откуда и куда? Из Витебска в сторону западной границы… Награбленное что ли тащат, что-то особо ценное, но тогда почему охраны так мало? Цель выглядела сладкой… Слишком сладкой, у опытного уже офицера подозрительно заныло где-то в районе затылка.

Своими сомнениями поручик поделился с валяющимся рядом под соседним кустом унтером.

— Так точно, ваше благородие, — мгновенно отреагировал тот. — Странный обоз, подозрительный.

— Думаешь ловушка? — Унтер задумался на несколько секунд, а потом медленно кивнул.

— Сколько под этими тентами можно бойцов укрыть? Если даже по десятку, то это больше трех сотен на круг получается.

— А если еще и пушки-фунтовки на вертлюг поставить, вообще можно очень нехорошо встрять, — согласился с подчиненным поручик.

Возможность появления таких подставных обозов они учитывали еще при подготовке к кампании. Егерей тогда вообще учили думать не только как напасть, но и как от подобного нападения защититься. Великий князь, регулярно приезжавший в подшефный полк и общавшийся не только с офицерами, но даже с нижними чинами, настаивал на том, что победить можно только думая на шаг вперед по сравнению с противником. Однажды их всех собрали в аудитории и предложили мысленный эксперимент: чтобы егеря сделали, если бы оказалось, что против их армии действует подобное мобильное подразделение. В течение двухчасового мозгового штурма — который они, увидев эффективность такого подхода, повторяли впоследствии не раз — егеря накидали два десятка разных способов противодействия партизанской тактике, среди которых были и вот такие ложные обозы, могущие стать для атакующих крайне неприятным сюрпризом.

— Пропускаем, — после короткого размышления вынес вердикт ротный. — Подождем что-нибудь менее опасное.

ЗЫ. Небольшой бонус за 1.5к лайков.

Глава 5

И все-таки Бонапарт попытался нас обмануть. Взяв большую часть армии, он зашел на Смоленск с юга, а сорок тысяч бойцов под командой Нея направил в обход с севера, чтобы перекрыть дорогу на Москву и отрезать нам пути к отступлению.

19 августа состоялся третий военный совет за последние два месяца, на котором мне правда присутствовать не повезло: я, — впрочем, скорее генерал-майор Инженерных войск Ивашов под прикрытием моего имени — в это время, используя ратников московского ополчения, во всю занимался инженерным обустройством будущего Бородинского поля. О событиях же в Смоленске я узнал несколько позже от, скажем так, непосредственных участников действа.

Было решено отделить от основной армии два корпуса — Дохтурова и Раевского — и казаков Платова, которым в битве за город все равно было тесно, и под командованием Михаила Богдановича отправить их для сдерживания Нея, а основной армией принять бой. Такой вариант позволял сохранить армию даже при неудаче одной или обеих ее частей.

Барклай, забрав пятьдесят тысяч человек увел их на северо-восток, где в районе Духовщины 25 августа и был бит Неем. Собственно, «бит» — это не совсем правильное слово, тем более что стратегическую задачу он выполнил — не пустил самого храброго маршала Наполеона на смоленскую дорогу. Все было бы совсем хорошо, если бы не большие — больше восьми тысяч убитых и раненых — потери, понеся которые Барклай тут же вернулся к излюбленной тактике и, медленно пятясь, 27 августа вернулся на смоленскую дорогу, где соединился с отступающим из-под древнего города Кутузовым.

Старый лис, как это стало понятно изначально, хоть на словах и декларировал желание наступать и бить противника везде, где это только возможно, на практике держаться за Смоленск зубами совершенно не планировал, тем более что против Наполеоновских ста двадцати тысяч у Кутузова было меньше сотни.

Смоленское сражение стало своеобразной калькой Минска и Витебска. В течение двух дней французы атаковали хорошо укрепленные позиции, заваливая трупами каждый метр городских пригородов, превращенных в один большой укрепрайон. 22 августа Наполеон впервые за время кампании в России бросил вперед гвардию, что в общем-то и решило дело. Выбитые из передовых укреплений русские полки не стали контратаковать, а отошли в древнюю крепость. Весь день 23 августа французская армия, понесшая до этого немалые потери, стояла на месте пока артиллерия уничтожала каменные стены города, а когда на рассвете 24 числа передовые роты 23-й пехотной дивизии взобрались на вал, оказалось то русских войск за ним нет.

Победа — если это можно считать победой — далась Наполеону не легко. Десять тысяч убитых, столько же раненных, повисших на ногах завоевателей подобно пудовой гире, но главное — погиб маршал Мюрат, как всегда лично водивший своих кавалеристов в бой и доселе умудрявшийся всегда оставаться целым и невредимым. Вообще потери среди офицеров, в армии превышали все мыслимые и немыслимые пределы, что наводило корсиканца на нехорошие мысли. Собственно, о новых ружьях русских, позволявших стрелять чуть быстрее и с меньшим количеством осечек и новых же патронах, позволявших стрелять чуть дальше, императору доложили буквально после первого же боестолкновения, когда в руки французам попали единичные образцы. Сначала Бонапарт, как истинный артиллерист, считающий именно пушки главным козырем в любой битве, особого значения новинкам не придал, однако уже после Минска вынужден был изменить свое к этому делу отношение.

Со свойственной корсиканцу энергией он тут же принялся решать вопрос перевооружения уже своей армии, что мгновенно уперлось в неизвестный химический состав детонирующего в капсюле вещества. Прошлось отложить это дело в более долгий ящик и потихоньку перевооружать отдельные свои полки трофейными русскими ружьями, благо буквально каждое боестолкновение позволяло понемногу пополнять их запас. Проще всего оказалось с новой пулей, колпачковой формы, из-за которой русская пехота теперь могла вести стрельбу на дистанциях ранее линейным частям недоступным. Сделать пулелейку новой формы — ерунда, даже походная кузница справится. Проблема было только в их количестве: на Великую армию их нужно было несколько десятков тысяч штук. А еще после Смоленска Наполеон своим приказом по армии в самых жестких формулировках запретил генералам и маршалам лезть на передовую. Смерть Мюрата слишком сильно ударила по общим настроениям в войсках, и император просто не мог позволить, чтобы подобное повторилось вновь. Да и просто терять друзей, с которыми он начинал свою военную карьеру Бонапарту чисто по-человечески не хотелось.

Нужно сказать, что неоднозначный ход военной кампании изрядно смутил французского императора. Настолько, что он даже отправил посла к Александру I с предложением мирных переговоров, однако ответа не получил. Я, кстати, про этот момент совершенно забыл — мне казалось, что корсиканец предлагал мирные переговоры находясь уже в Москве, хотя может это мое влияние на происходящие события сказались — и подробности узнал сильно позже. Как же я матерился! Носишься тут потеешь, чтобы задержать Бонапарта, придумываешь всякое разное, а брат такой прекрасный повод потянуть немного время спускает в выгребную яму. Почему? Зачем? Кто бы мне объяснил.

В любом случае французский император, так и не дождавшись реакции на свои предложения, покинул полуразрушенный и местами сожжённый Смоленск и двинул на восток 28 августа. Дорога на Москву получилась для французской армии максимально тяжёлой, насколько это вообще возможно. Буквально все населенные пункты вдоль старой смоленской дороги были покинуты людьми и сожжены. Деревни, поселки и даже города: русские не жалели себя и было очевидно, что жалеть противника они не собираются. Мосты через все реки и ручьи были уничтожены, а колодцы завалены тушами мертвых животных. На дороге был разбросан чеснок, что дополнительно снижало скорость маршей. То и дело марширующие колонны французских войск подвергались обстрелу из неизвестного оружия, способного эффективно работать чуть ли не с артиллерийских дистанций, не обнаруживая себя при этом дымом от сгоревшего пороха. Такие налеты заставляли французов останавливаться, разворачиваться в боевой порядок и прочесывать местность, что по факту никакого результата не давало, лишь тормозя продвижения вперед. А по ночам на бивуак расположившейся на отдых армии то и дело падали эти чертовы русские ракеты, не столько убивая людей — хотя отдельные удачные попадания стоили французам десять-пятнадцать солдат убитыми и раненными — сколько делая невозможным полноценный отдых. Как тут отдохнуть, когда три-четыре раза за ночь посреди лагеря взрывалось по несколько килограмм пироксилина?

Наша армия тоже в этот раз совсем уж без боя собственную территорию не сдавала. Еще перед сражением за Смоленск я, уезжая в Москву, попросил Кутузова задержать Бонапарта на столько, на сколько он сможет. Каждый выигранный день, позволял нам чуть лучше подготовить поле будущего сражения и тем самым чуть повысить наши шансы если не на победу, то хотя бы на ничью.

Череда коротких, но ожесточенных арьергардных боев под Дорогобужем, Вязьмой, Царево-Займищем стоили обеим армиям примерно тысяч по десять убитых и раненных. При этом имеющие лучшее снабжение и более свежие русские части каждый раз успевали вовремя отступить, не давая себя втянуть в большое сражение.

Тут нужно сделать небольшое уточнение насчет санитарного обеспечения армии. Внедрение минимальных гигиенических норм, запрет на употребление некипяченой воды, поставки в войска йода и проваренного для уничтожения бактерий перевязочного материала резко уменьшили наши небоевые потери. Понятно, что в условиях большой войны все внедряемые последние годы предписания выполнялись отнюдь не так строго, как хотелось бы, однако прогресс в этом направлении был виден невооруженным глазом.

Так же на широкую ногу была поставлена работа с раненными, которым сначала помогали в полковых перевязочных пунктах а потом отправляли в тыл. Не знаю, насколько больше нам тут удалось спасти раненных защитников отечества, однако могу поставить себе в заслугу то, что случаев, когда их бросали в оставляемом противнику городе, практически не было. И из Минска, и из Витебска, и из Смоленска мы сразу при приближении француза эвакуировали все госпитали на восток, не допуская их захвата противником. Понятное дело, что смертность в отсутствии нормальных лекарств все еще была зашкаливающей, но меня грела мысль, что я сделал в этом направлении все что мог.

Для организации же работы с раненными в Москве — все же я очень надеялся этот что древнюю столицу удастся спасти и Наполеону отдавать не придется — был вызван министр Общественного здоровья со своей командой. Амбоидик-Максимович, изрядно заматеревший за последние десять лет на административной должности, мгновенно привлек к медицинской деятельности женскую часть дворянства, организовал госпиталя и даже нашел деньги на все эту деятельность в частном, так сказать, порядке. С Нестором Максимовичем я пересекся еще в середине августа, когда прибыл в Москву дабы взять под руку собранные там двадцать тысяч ополчения и был поражен размахом кипучей деятельности этого человека.

— Здесь ров в человеческий рост, — я ткнул пальцем в карту, где оное сооружение было обозначено черной линией. — По диагонали. И постарайтесь сделать так, чтобы внешний край его как бы нависал над внутренним. Чтобы наступающие вражины не догадывались о нем до самого последнего момента, ясно?

— Так точно, ваше императорское высочество, сделаем, — Афанасьев Иван Лукич, отставной майор-инвалид лет пятидесяти, потерявший левую руку по локоть еще в войне с Пруссией, с достоинством кивнул, подтверждая то, что все понял. — Не извольте беспокоиться, чай мы с пониманием, опыт есть.

Говорят, что два солдата из стройбата заменяют экскаватор. Ратники в количестве двадцати тысяч — на самом деле меньше, около семнадцати — из московского ополчения показали, что копать они умеют не сильно хуже вышеупомянутой строительной техники.

За две недели мы — я и трактор, как говорится — перекопали все поле от края до края, построив полноценную линию обороны, состоящую из пяти выстроенных в линию редутов и кучи траншей для стрелков между ними. Предполье, по которому должны были наступать французские войска было плотно засеяно чесноком, остатком мин, там были отрыты тысячи небольших ям-ловушек со штырями по типу вьетнамских, а под конец мы начали рыть рвы, прикрывающие подходы к редутам с фронта. Эскарпы — как мне подсказали местные. Военно-инженерного образования, того которое было у реального Николая, я естественно не получил, поэтому пришлось в этом деле полагаться на местных, оставляя за собой только административную часть и общий пригляд.

Очень не хватало чего-то типа нормальных противопехотных мин направленного действия. В условиях наступления плотными колоннами, каждая такая адская машинка могла бы выкашивать противников пачками. Вот только пироксилина на них у нас не было, все что наши производства успели выдать мы пустили на изготовление ракет, посчитав их более приоритетными.

За первой линией обороны было начато возведение резервной, куда можно было бы отступить в том случае, если все пойдет не слишком хорошо. Собственно, не смотря на всю подготовку, были у меня определенные сомнения в том, что удержать Наполеона, если он действительно решится бросить в бой все резервы, нашей армии по плечу. Поэтому я заранее стелил соломку везде, где только можно.

— Хорошо, полагаюсь на в этом деле на вас Иван Лукич, — я достал часы — стрелки показывали без нескольких минут полдень. — Впрочем, это все потом. Стройте своих подопечных на обед, сейчас кулеш подвезут.

Это было еще одно мое нововведение. Прежде чем начинать большую стройку я, понимая, что дело затянется на неизвестное количество времени, постарался наладить относительно сносный быт ополченцев. Организовал поставку и централизованную готовку горячей пиши, выбил стройматериалы под хотя бы примитивные шалаши, разметил места оправления естественных нужд. Не все делал сам, конечно же, однако и на самотёк ничего не пускал. Страшно даже представить в какую помойку может превратить такая толпа не столь большое, в общем-то поле буквально за два десятка дней, если обо всем не позаботиться заранее.

— Что там наша армия? — Отставной майор махнул рукой дежурному, тот достал молоток и принялся колотить им в рынду, созывая наших ратников на обед. Все ополчение было разделено на команды, которые для облегчения работы «пищеблока», обедали с определенным временным лагом. Услышав звук рынды, ополчаги потянулись к месту сбора куда уже подкатила телега, привезшая кастрюли с кулешом.

— Отходят понемногу, ат черт! — Прошедший днем ранее дождь местами превратил местные глинистые почвы в натуральное болото. Глина цеплялась за сапоги, делая любую прогулку изрядным физическим упражнением. — Завтра должны еще партию лопат подвести. И топоров, вроде бы тоже обещали.

— Ну… — Афанасьев задумался на секунду, — лучше поздно чем никогда. Ладно, я тогда пойду к своим, ваше высочество, проконтролирую, чтобы беспорядка какого не было.

— Добро, — я кивнул отставному майору и ухватившись за луку седла вскочил терпеливо ожидавшей меня лошади на спину. — Тогда завтра часам к десяти присылайте людей за инструментом.

Сказать, что не хватало буквально всего — не сказать ничего. Все же двадцать тысяч человек — не маленький по местным меркам город, как два тех же Витебска примерно. Пилы, топоры, лопаты, заступы мы собирали по всей Москве, едой поделились армейцы, дрова добывали по большей части сами, изничтожая валежник в соседних лесках. В общем, выкручивались как могли.

21 сентября к Бородинскому полю начали подходить первые, движущиеся в авангарде, русские полки. Не смотря на прохладную уже погоду — температура болталась в районе пяти-восьми градусов — и периодические дожди, время для меня настало по-настоящему жаркое. Учитывая, что квартирмейстерской работой я никогда до этого не занимался, приходилось носиться везде самому и вникать в возникающие то и дело проблемы. Чуть легче стало только на следующий день, когда до нас добрался штаб армии и взял на себя большую часть работы по размещению людей.

В этом варианте истории вопрос, давать бой перед Москвой или нет, не стоял вообще. И численное соотношение войск у нас было получше — по моим прикидкам у нас с Наполеоном было примерно по сто двадцать тысяч регуляров, но в русской армии сверх того было еще около десяти тысяч казаков и двадцать тысяч ополчения — и поле будущего сражения мы укрепили более чем изрядно.

Была опасность того, что французы, впечатленные размахом нашей фортификационной деятельности, не решаться атаковать русские построения в лоб и попытаются нас обойти. Но тут я все же рассчитывал на психологию Бонапарта, который вот уже три месяца без толку бегает за нашими войсками и, вероятно, не рискнет что-то выдумывать дабы не потерять возможность разбить русскую армию в генеральном сражении.

— Василий Михайлович?! А вы тут какими судьбами?! — Появление на бородинском поле Севергина, который вроде как должен был находиться в Питере, стало для меня полнейшим шоком. Признаться за последние полгода, я изрядно подзабросил свои коммерческие начинания, почти полностью переложив текущую работу на подготовленные за последние десять лет кадры. Кое-какой план работ я им еще вначале весны оставил, с запасом накидав идей для исследований и опытного производства, ну а с остальным они должны были и без меня справиться. И вот появление моего главного химика здесь в сотнях верст от столицы, да еще и во главе здоровенного каравана из нескольких десятков повозок… — Я думал вы в Питере.

— Я только оттуда, Николай Павлович, — располневший за время работы со мной химик, тяжело спустился с козлов телеги на землю. Сменивший постоянные экспедиции на более спокойную лабораторную жизнь, разбогатевший, и недавно выгодно женившийся химик, последние годы практически не вылезал из столицы наслаждаясь комфортом, которого ему не хватало во временна бурной и «голодной» молодости. — Фух, ну и дороги тут, чуть всю душу не вытрясло.

Я тепло обнял одного из моих первых соратников и предложил.

— Чаю, может, Василий Михайлович, аль чего покрепче?

— Чаю можно, да и остального вполне, — кивнул Севергин, — но сначала дело. Я ж не просто так за тысячу вёрст поперся. Подарков, так сказать, привез целую гору.

— Ну показывайте тогда, чем будете радовать, — я, честно говоря, рад был увидеть хоть кого-то из своей прошлой жизни «довоенной» — кроме Воронцова, конечно, — а то эти армейские рожи уже за полгода надоели хуже пареной репы. Хотелось уже заняться настоящим делом, а приходилось вместо этого сжигать свои города.

— Забрал из Петербурга все что успели сделать на этот момент наши мастерские. Семь тысяч переделанных под капсюль мушкетов, три сотни ракет, взрывчатка, мин немного и самое главное… Без этого бы я сам сюда не поехал, — Севергин подошел к одной из телег и жестом фокусника сдёрнул с нее кусок парусины. Понятнее, откровенно говоря, не стало: под парусиной находился свернутый в каком-то хитром порядке ком ткани. Видимо, мое удивление настолько явственно отразилось у меня на лице, что химик не выдержал и рассмеялся. — Помните мы свами обсуждали пару лет назад опыты французов в воздухоплавании, и вы тогда высказали идею, что такая приспособа могла бы быть вельми полезна в войсках?

— Вы что ж воздушный шар умудрились построить?! — Изумился я. Имея знания из будущего как-то очень быстро привыкаешь, что все новинки исходят от тебя, и такая самодеятельность от местных была крайне неожиданной и… Приятной.

— Именно так, Николай Павлович, именно так, — во все тридцать два улыбнулся Севергин. — Построили и уже испытали даже. Два раза. Десять пудов поднимает без проблем. Делать больше, просто поостереглись, если честно.

— Ну вы конечно… — Я аж задохнулся от перспектив. Туда вхерачить если бы еще оптический телеграф, то качество управления войсками можно поднять на недосягаемую доселе высоту. — Угодили, Василий Михайлович, как есть угодили. Готовьте место под орден, буду лично перед императором хлопотать. И весь список причастных тоже не забудьте, никого не обидим.

— Рад стараться, Николай Павлович, — типа «по-военному» ответил Севергин и, не сдержав эмоций, рассмеялся.

Глава 6

Очевидно, что понаблюдать за битвой с высоты девятиэтажки — воздушный шар, привязанный парой растянутых в стороны веревок к земле, болтался примерно на этой высоте — мне не удалось. Было бы глупо сажать туда человека, который банально не поймет, что происходит на поле боя и не сможет вовремя передавать командованию верную информацию.

Пришлось мне отираться с ракетчиками, которые заранее установили свои адские снаряды, все промеряли и даже пустили одну «пристрелочную» болванку. Ракеты мы установили на левом фланге, так чтобы можно было контролировать заодно и центр, а для прикрытия реактивной артиллерии выбил себе батальон измайловцев. Вот этот местный прикол — оставлять артиллерию без пехотного прикрытия мне был абсолютно не ясен, и рисковать ракетами я не собирался.

А вот Воронцова с его постоянным приглядом, рядом не было. Семен Романович простыл по сырой холодной погоде и слег с температурой. Теперь уже мне пришлось ему приказывать не выделываться и не вылазить из-под одеяла до полного выздоровления. В отсутствии антибиотиков воспаление легких тут было смертельным заболеванием, а терять по глупости воспитателя, наставника и просто, не побоюсь этого слова, друга мне не хотелось совершенно.

Понятное дело, что информация из прошлой жизни теперь, учитывая все изменения, была на слишком актуальной, да и помнил я не так что бы очень много, однако то, что всю тяжесть атак французов приняли на себя «Багратионовы флеши» и «батарея Раевского», а правый фланг так и простоял весь бой без дела, я помнил хорошо. С другой стороны, Бородинское поле в этот раз было больше похоже на кусок западного фронта первой мировой, разве что без колючей проволоки, которой пока еще просто не существовало в природе, поэтому и тактика Бонапарта вполне могла измениться. Но опять же, не имея дополнительной информации, приходилось опираться на имеющуюся.

— «Нда…» — не первый раз за эти дни я возвращался к идее колючей проволоки, — «а вот если бы по низу эскарпа пустить несколько рядов колючки, так чтобы ни о чем не подозревающие французские войска сходу вляпывались бы в нее, не имея возможности ни свернуть ни отступить, какая была бы сладкая цель для русской картечи…»

Вот только слишком уж дорога была в этом времени еще проволока, а учитывая, что парой метров тут не обойдешься, так и вовсе…

Французская армия подошла к месту будущего сражения вечером 24 сентября и принялась сразу растягиваться по фронту, даже не скрывая своих намерений атаковать. Понятное дело, что ночью — а дни к концу сентября были уже покороче, темнело уже в шесть часов — никто начинать «веселье» не собирался, а, значит, все откладывалось до утра.

И вот теперь, утром 25 сентября, едва-едва рассвело, французские войска пришли в движение, нацеливаясь, как и прошлый раз на центр нашей позиции. Видимо пара дополнительных редутов — вряд ли с расстояния в две версты можно было рассмотреть траншеи с пехотой между ними, тем более что мы старались по максимуму маскировать все кусками дерна — Наполеона нимало не смутила учитывая, что за последние месяцы он уже не раз и не два достаточно успешно штурмовал усиленную инженерными сооружениями русскую оборону.

На закопанных в пашни по башни КВ

Высыхали тяжелые капли дождя…

Я провел пальцем по установленной на станке ракете. За пальцем образовалась мокрая дорожка из выпавшей на ее поверхность росы. Будем надеяться, что рабочие при сборке хорошенько все залили лаком, иначе, учитывая гигроскопичность пироксилина, могло получиться не слишком хорошо.

Предстоящее сражение навевало нервозность и тягу зацепиться за что-то эмоционально. Заякориться. Поэзия в таком случае была далеко не самым худшим вариантом. Многие перед боем без устали хохмили или наоборот впадали в мрачную молчаливость: стресс он такой, на всех действует по-разному. Мы, конечно, не коммунисты, но тоже вполне можем дать «вперед».

— 7.47, - глянул я на часы, когда утреннюю тишину разорвал первый гулкий выстрел пушки. На этот раз для разнообразия первым врагов «приветствовали» обороняющиеся. Стоящие рядом артиллеристы с удивлением бросили на меня быстрые взгляды. — Для истории. Для потомков.

Первые попытки французов атаковать два центральных редута были отбиты относительно легко. Всего как уже говорилось мы соорудили пять редутов и отдельно укрепленную позицию для артиллерии на вершине кургана. Левый примыкал к лесу, потом с равными примерно промежутками шли два редута, батарея и еще два редута прикрывали наш правый фланг на случай изменения рисунка боя и попытки атаковать ту сторону. Причем большая часть чеснока, мин, ловушек и прочих радостей мы расставили именно напротив второго и третьего укреплений, составлявших такой себе центр позиции, вот почему первая атака захлебнулась, не дойдя даже до нашего переднего края.

Учтя первую неудачу Наполеон взял паузу и через полчаса атаковал укрепления курганной батареи, где было расположена чуть ли не пятая часть всей русской артиллерии. Позиция была слишком хорошей, чтобы Бонапарт мог позволить нам с возвышенности расстреливать надвигающиеся справа и слева войска. Как и в прошлый раз эту часть фронта защищал корпус Раевского. Николай Николаевич по достоинству оценил проведенные моими ополченцами земляные работы — курган превратился с настоящую земляную крепость в два человеческих роста высотой, на плоской вершине которой нашлось место как орудиям, так и стрелкам.

Яростная атака 4-ого корпуса Богарне, так же по первой не приносила французам никаких дивидендов. Ураганный картечный огонь десятков орудий проделывал в рядах наступающих плотными колоннами итальянцев целые просеки, выбивая людей сотнями. Это сражение было, как ни крути, не первым, которое мне довелось увидеть, однако я так и не смог понять, как эти люди идут в полный рост на стреляющие по ним в упор пушки. Перешагивают через павших товарищей и только смыкая теснее ряды, продолжают движение вперед. Что это? Бесстрашие, фатализм или вера в своих командиров?

Я стоял на сколоченной специально для меня небольшой трехметровой наблюдательной вышке, осматривал поле боя в подзорную трубу — отвратительного качества оптика, хоть самому начинай заниматься экспериментами в этом направлении — и вновь и вновь ловил себя на мысли, что сам бы так не смог. Воистину люди-богатыри. Через двести лет таких уже не будет.

Спустя пару часов от начала сражения французам наконец удалось достигнуть первого локального успеха: солдаты Нея сумели ворваться на редут № 2, если считать справа налево, однако достаточно быстро были оттуда выбиты атакой Павловского гренадерского полка переброшенного Тучковым 1-ым с левого фланга, где ситуация была более спокойной.

Дальше же прорывы пошли буквально один за одним, второй и третий редут с 10 до 14 часов переходили из рук в руки несколько раз, и состав войск, их обороняющих также успел буквально за несколько часов обновиться неоднократно.

При этом все время мы — ракетчики — так и оставались не дел. Приказа на использование такого козыря нам командование не давало, и пришлось все это время оставаться простым наблюдателем.

К 15 часам, насколько я понимал, разглядывая поле боя, ситуация сложилась крайне тяжелая: второй и третий редут уже были плотно захвачены французами, — как раз перед нами разворачивался в боевые порядки подошедший с правого фланга корпус Остермана-Толстого, который их должен был контратаковать, — а на курганной батарее уже во всю шла рукопашная. Приказа же на использование ракет все так же не было.

Потом, как я понял, в рейд на правом фланге ушла наша конница, потому что давление французов как-то резко ослабло, и контрудар Остермана-Толстого неожиданно достиг цели, выбив французов с захваченных редутов. К этому времени земляные укрепления, на которые мы потратили столько времени, выглядели уже откровенно паршиво. И дело даже не в трупах — наших и французских — наваленных вокруг редутов несколькими слоями. Вся артиллерия, которая находилась в укреплениях была частью уничтожена огнем противника, частью приведена в негодность уже при захвате редутов французами. Большие корзины-габионы, набитые землей и камнями и выполняющие роль брустверов, были также разбиты и сброшены вниз. Как по мне, смысла особого держаться за эти позиции к этому времени уже не было, и можно было начинать думать об отступлении на запасные. Однако командование, как видно, считало иначе, потому что едва солдаты 4-го корпуса заняли второй и третий редут, сразу принялись укрепляться и подтягивать туда свежую артиллерию, потихоньку перебрасываемую с правого фланга.

Передышка, впрочем, получилась недолгой. Уже в полпятого на центр обрушились части польского корпуса Понятовского, и схватка закипела с новой силой. Свежие поляки достаточно быстро ворвались на вершину редутов и начали теснить Полоцкий и Елейские полки справа и Рыльский и Екатеринбургский — слева. Хуже того, в разрыв между третьим редутом и курганной батареей, выбив пехоту из траншей вошел полк поляков — или французов, в пороховом дыму разобрать подробности было просто нереально — и начал отрезать нашим войскам путь к отступлению.

Впрочем, русское командование все этой отлично видело, и в нашу сторону с все также простаивающего без дела правого фланга уже выдвинулись какие-то части. Разглядеть, что это были за полки у меня, не получилось.

И вот тут, когда сражение достигло кульминации, войдя в решающую фазу, Наполеон бросил вперед гвардию. Видимо в этот раз он решил, что победа важнее чем лишние потери, и еще одного неопределенного боя, после которого русская армия отступит в полном порядке, он не выдержит… В общем, неизвестно, что было в этот момент в голове корсиканца, понятно только, что дивизия молодой гвардии отделившись от основных сил быстрым шагом, переходящим в бег, устремилась в сторону центра нашего построения. Очевидно, что это был именно тот камушек, который вполне способен вызвать лавинообразное обрушение всего нашего фронта.

Я буквально кубарем скатился с лестницы и бросился к офицерам ракетчикам.

— Давайте, заводите свою шарманку! Нужно этих гвардейцев попридержать, пока они нам не прорвали центр!

— Ваше высочество, но мы не получали приказ от командующего… — попытался было возразить мне подполковник, которого назначили управлять всей этой богадельней, однако я тут же оборвал его, не оставляя простора для сомнений.

— Я! Я тебе приказываю! Командующий про нас забыл, либо мы стреляем сейчас, либо через полчаса французские гвардейцы намотают твои кишки на свои штыки!

Видимо последний аргумент показался подполковнику достаточно серьезным, и он что-то прикинув у себя в планшете, начал передавать суетящимся вокруг него артиллеристам числовые установки наведения ракет.

Судя по тому, как быстро все было сделано — ракетчики справились буквально минут за пять — они уже давно были готовы открыть огонь по первой же команде.

— Ну как говориться, помолясь, — перекрестился подпол, и махнул рукой давая команду на поджиг. Бойцы поднесли заранее подготовленные пальники — артиллерия все-таки не хухры-мухры, чтобы со спичками баловаться — к скрученным в жгуты огнепроводным шнурам и бросились от ракет подальше. Здоровенные дуры, начинённые порохом, у любого здравомыслящего человека вызывали резонное желание оказаться от них подальше.

Еще спустя несколько секунд первые ракеты начали с диким визгом уходить с направляющих в сторону приближающихся французов. Одна, вторая, третья, а потом буквально разом несколько сотен ракет, заглушая все звуки на поле боя, устремились вперед, прочерчивая на сером осеннем небе черные полосы реактивных выхлопов. Казалось, что на бородинском поле все замерло, бойцы, удивленные неожиданным, невиданным ранее зрелищем, застыли на месте, задрав голову и открыв рот. Такого никто в этом мире еще точно не видел.

Буквально десяток секунд, и посреди порядков наступающей французской гвардии начали вставать здоровенные взрывы, вырывающие из плотных колонн десятки людей, а еще спустя несколько секунд, когда долетела основная волна ракет, одномоментно целый кусок бородинского поля размером в два десятка гектаров полностью скрылся в огне, пыли и дыму от разрывов. И даже то, что часть — процентов десять примерно — ракет ушла в стороны из-за несовершенства технологического процесса и брака на производстве, наступающую французскую гвардию не спасло. Слишком уж массовым получился залп.

Когда дым немного рассеялся, а пыль улеглась, перед сторонним наблюдателем открылась картина совершеннейшего разгрома. Гвардейская дивизия просто прекратила свое существование, потеряв убитыми, раненными и контужеными чуть ли не сто процентов своего состава. Немногие счастливчики, сумевшие пережить ракетный налет без тяжких последствий для здоровья — физического, во всяком случае, насчет психического тут я бы не был столь уверен — бросив оружие с криками убегали в тыл, и я был убежден, что даже вышедшие сейчас дьявольские легионы не смогли бы их остановить.

Сказать, что такое мгновенное истребление чуть ли не пяти тысяч человек впечатлило всех на поле боя — не сказать ничего. Казалось, что сражение приостановилось на несколько десятков секунд, пока свидетели тотального уничтожения приходили в себя. Видимо немного переклинило и меня, ничем другим объяснить дальнейшие свои действия я впоследствии не мог.

— Вперед! — Я рванул к стоящим в пятидесяти метрах измайловцам, вытащив из ножен офицерскую шпагу, которую без особого проку таскал с собой все время нахождения в войсках. — Вперед! Самое время для атаки, выбьем поляков с редутов, пока они не пришли в себя.

Командующий батальоном измайловцев гвардейский майор от такого приказа на секунду впал в ступор, не зная, как ему поступить.

— Но ваше высочество, у нас же приказ защищать ракетные установки… — попытался возразить он, но был решительно прерван.

— Ракеты запущены, — я указал рукой на пустые деревянные станки, — эти куски дерева ничего не стоят, их нет смысла защищать! Обернитесь, других частей поблизости нет, нужно срочно помочь нашим, пока поляки их не окружили. Вперед! Это приказ.

Майор еще несколько секунд колебался, но потом, видимо, согласившись с моими доводами, скомандовал своим бойцам выдвигаться. По рядам измайловцев прокатилась волна удовлетворенного бурчания: гвардейцы считали, что охранять какие-то ракеты — дело ниже их достоинства. А вот грудь в грудь с поляками сойтись, да показать им силушку русскую — совсем другой коленкор.

— Шагом, вперед! — Зычно прокричал майор — его команду тут же подхватили ротные — и батальон двинулся по направлению к третьему редуту, до которого было около километра. Я торопливо вернул бесполезный шампур в ножны и достал из кобуры здоровенный двуствольный пистоль, который мне тремя днями ранее привез Севергин вместе с остальным вооружением. Под три килограмма весом, длиной добрых полметра, этой дурой можно было пользоваться как дубиной, вспоминая слова известного персонажа о том, что тяжесть — это хорошо, тяжесть — это надежно. Впрочем, в моей лапе двустволка, больше похожая на ружейный обрез, лежала как влитая. Перепроверил капсюли — не месте — и одним движением взвел два курка, приведя оружие в боевое положение.

Шагающий рядом майор, глянув на мой пистоль, только уважительно покачал головой.

— Тормози строй за сто пятьдесят шагов. Будем использовать наше преимущество в огневой мощи. Стреляем, перезаряжаемся, стреляем пока есть возможность, в штыковую не лезем, понятно?

Майор только кивнул. Чего уж там, если начал исполнять приказы подростка, хоть и брата государя, имеет смысл делать это до конца.

— Стой! — Когда до поляков, которые уже заметили подход нашего батальона, оставалось указанное расстояние, скомандовал офицер. — Готовсь! Огонь!

Четыре сотни ружей слитным — сразу видна выучка — залпом отправили в противника пачку свинцового града: сотни полторы поляков, убитых и раненных, повалились на землю.

— Перезаряжай! — Я давно заметил, что местные генералы практически полностью игнорируют возросшие огневые качества наших ружей, как и раньше при первой же возможности ударяя в штыки. И если в обороне это было не так заметно, то в наступлении постоянные переходы в штыковую мне казались настоящим анахронизмом. Инерция мышления, все-таки, — страшная штука.

Вот и поляки, видимо, ожидали сразу после залпа сближения и удара в штыки, и то, что мы просто стояли на месте и спокойно перезаряжались, стало для них настоящим сюрпризом: тут так делать было не принято. Это двадцатисекундное замешательство подарило нам еще один «бесплатный» залп. На землю опало еще под сотню вражеских бойцов.

— Перезаяжай! — Вновь скомандовал майор, а поляки, которых одновременно с нами с другой стороны поджимали воодушевленные истреблением гвардии полочане, наконец сообразили, что приближаться к ним никто, собственно, и не собирается и по команде рванули к нам сами.

— Готовсь! Огонь! — Еще несколько десятков солдат выпадает из приближающегося строя, измайловцы тем временем, отработанными движениями готовят свои ружья к новому залпу. — Перезаряжай!

Сколько времени нужно чтобы преодолеть сто пятьдесят метров? Помнится в школе, на физкультуре мы бегали стометровку примерно за четырнадцать секунд, соответственно сто пятьдесят вышло бы около двадцати. Чуть больше. Сюда надо добавить не слишком подходящую для спринтерских забегов площадку, тяжелую обувь, ружье и добрых пятнадцать килограмм различного снаряжения сверху и то, что к этому моменту поляки уже преодолели по полю боя несколько километров и успели почувствовать в бою. Ну и всю тяжелую трехмесячную кампанию забывать тоже не стоит. Секунд сорок, в общем, — как раз достаточно, чтобы измайловцы успели перезарядиться и дать еще один последний залп практически в упор.

В итоге от потрепанного полка поляков, до строя моих гвардейцев добежало всего сотни полторы солдат, которые несмотря на очевидную бессмысленность и безнадежность этой атаки, бросились в штыки, пытаясь забрать на тот свет как можно больше врагов.

Бабах! — Я разрядил правый ствол в набегающего в мою сторону бойца в сине-белой, похожей на французскую, форме. Шансов добраться до меня у него все равно не было: великокняжеское тело с двух сторон, аккуратно взяв в коробочку и обнажив шпаги, прикрывали бойцы конвоя, и, тем не менее, я решил поучаствовать сражении лично.

Спустя десять минут центральный редут был вновь очищен от противника, что, впрочем, глобально ничего изменить уже не могло. Курганную батарею мы потеряли окончательно, второй и четвертый редут так и остались в руках противника, и наш частный успех никак на общее положение вещей повлиять не мог. С другой стороны, солдаты Полоцкого пехотного полка, которых наша отчаянная атака спасла от неминуемого истребления, вероятно по этому поводу имели свое особое мнение, отличное от общего.

— Отходим! Отходим на вторую линию, — к нам на взмыленной лошади подлетел вестовой от командующего и, передав приказ, без промедления рванул дальше.

Я оглянулся. Действительно, воспользовавшись небольшой паузой и ошеломлением врага от неожиданных тяжелых потерь, Кутузов решил отвести войска, посчитав что эта линия обороны себя исчерпала. Все бы ничего, вот только вторая линия была далеко не так хорошо обустроена, как первая, представляя из себя просто несколько флешей в полтора человеческих роста и кое-где траншеи между ними. По сравнению с первой линией обороны — почти ничего.

— Командуйте отход, майор, — совершенно бесцветным голосом — меня накрыл адреналиновой откат — кивнул я офицеру-измайловцу. — На сегодня, видимо, бой окончен.

Глава 7

В этой истории вопрос о том, чтобы отступать дальше с Бородинского поля в направлении Москвы даже не поднимался. Всем генералам, собравшимся около девяти часов в импровизированном штабе армии, переехавшем из относительно комфортных Горок в чисто-поле, было очевидно, что бой, сведенный условно в ничью, закончился, несмотря на оставление занимаемых позиций, скорее в нашу пользу.

Естественно, точных данных о потерях ни у кого не было. Даже просто посчитать трупы за это время было бы невозможно, но по моим прикидкам, опирающимся в том числе и на знания истории другого мира, и мы и французы должны были потерять где-то под сорок тысяч человек на армию. Убитыми и ранеными. Это было не просто много, это было ужасно много, наверное, никогда раньше до этого таких кровавых однодневных битв еще не случалось. А если учитывать, то, что Кутузов не решился в данной ситуации дать команду на отвод армии — его бы просто не поняли после столь эффектного выступления ракетчиков, — «шоу» обещало продолжится и следующим днем.

Собравшиеся в штабном шатре генералы выглядели до крайней степени измочалено. Некоторые были ранены. Например, Тучков 1-ый очень аккуратно баюкал правую руку, которой во время сражения на первом редуте он поймал вражескую пулю. Впрочем, это можно считать большой удачей, ведь в прошлом варианте истории, если мне память не изменяет, во время Бородинского сражения погибло два Тучкова. А в этот раз только один — 4-ый.

— Господа! — Когда все собрались, скрипучим немного подрагивающим от усталости голосом начал Кутузов, — для начала я хотел бы вас всех поблагодарить за сегодняшний день. Чем бы не закончилась сия кампания, сражение на Бородинском поле войдет в историю, как пример славного деяния русской армии. Сегодня мы дали бой неприятелю и смогли его остановить!

Последнее утверждение, учитывая наше итоговое отступление было со всех сторон спорным. С другой стороны, далеко не каждый был способен похвастаться даже таким успехом в сражении с французской армией под командованием самого Бонапарта.

Дальше пошло достаточно скучное обсуждение потерь, перераспределения подразделений между корпусами и будущей расстановки полков на поле боя. Откровенно говоря, понимал я в этом совсем не много, да и послезнание тут никак помочь не могло: у нас-то армия после сражения тут же встала на лыжи — поэтому я тихонько сидел в углу и делал по свежей памяти пометки о прошедшем сражении.

Собственно, главный вопрос, который встал на повестке дня, был, что Наполеон собирается делать дальше. Хорошо, если завтра он продолжит лобовой натиск, благо к этому русские войска несмотря на потери, были относительно готовы. А вот если он попробует обойти нашу позицию…

— «Или, не дай Бог, повернет обратно и станет на зимовку где-нибудь под Витебском. Получится, что вся кампания пойдет насмарку, и главный стратегический замысел вылетит в трубу», — мысленно продолжил я рассуждения Барклая.

Михаил Богданович, пока Кутузов демонстрировал полнейшую пассивность сидя молча и слушая собравшихся, как-то сам взял управление советом в свои руки.

— Не думаю, что Бонапарт, вернее его армия, способна сейчас совершать длительные марши. Да и в том, что корсиканец сумеет завтра вновь поднять их в атаку… — с сомнением покачал головой Толь.

— Ну да! — Хохотнул Ермолов, которому в закончившемся бою тоже изрядно досталось, и теперь он ходил с намотанными на лицо бинтами: его щеку порвала неудачно попавшая на излете пуля, — после столь эффектного уничтожение целой гвардейской дивизии. Жаль, что ракет больше не осталось.

— Думается мне, что подобный размен — одна ракета за десяток гвардейцев, вполне выгоден, — поддакнул я из своего угла. — А что до количества реактивных снарядов, то мы освоили все деньги, которые нам выделило военное ведомство.

— Это правда, — кивнул Михаил Богданович, который лучше всех остальных был в курсе подготовки армии к нынешней войне, — вас, ваше высочество, кстати можно поздравить с боевым крещением? Надо признать, что ваша с измайловцами контратака была предпринята как нельзя вовремя.

— Честно говоря, — улыбнулся я сквозь проступающую зевоту, — не могу сказать, что мне понравилось. За последние полгода, стезя кабинетного ученого-теоретика стала казаться мне куда более привлекательной чем раньше.

Такое заявление вызвало взрыв общего хохота, не только меня накрывал адреналиновый откат.

— Что же касается, дальнейших действий Наполеона, особенно если учитывать неспособность его армии, как сказал Карл Федорович, сегодня-завтра вести активные действия, то может имеет смысл попробовать договориться о перемирии? На те же день-два-три. Как минимум чтобы оказать помощь раненым. Возможно даже французским.

Вопрос был, что называется не в бровь, а в глаз. На оставленном нами Бородинском поле сейчас лежало под восемьдесят тысяч — на самом деле меньше, част раненных все же были ходячими, а часть успели эвакуировать еще во время боя — тел и далеко не все они были уже мертвыми. Немало было там тех, кого местная медицина еще вполне могла бы спасти. Ну или хотя бы попробовать. На сколько я помню, в нашей истории, когда армия отступила к Москве, французы сразу бросились в погоню, и о помощи раненым никто не озаботился. Почему бы не исправить это дело? Да и выигранные лишние день-два, тоже казались вполне себе не лишними. Температура «за бортом» по ночам уже отчетливо приближалась к нулю, еще неделька и, глядишь, французы начнут подмерзать.

Идея договориться о перемирии особого энтузиазма у русских генералов не вызвала. Хотя, по правде говоря, наши войска тоже нуждались в отдыхе, может и меньше французов, но не на много. Поэтому, как представитель императорского дома, — задолбавший всех Константин был отправлен в Питер еще до Смоленска, — я вместе с Толем, исполнявшим обязанности начальника штаба Кутузова после ранения Ермолова и отправки от армии Беннигсена, который своими мелкими интригами очень быстро достал Михаила Илларионовича, и конвоем из полусотни кавалергардов выдвинулся по старой Смоленской дороге в сторону французского лагеря. Карл Федорович буквально несколько дней назад получил свой первый генеральский чин и теперь то и дело скашивал глаза на свежеобретенные шитые золотом генеральские эполеты.

Поскольку мы ехали не скрываясь под белым флагом и подсвечивая себе дорогу факелами, нас очень быстро перехватил один из вражеских разъездов.

— Добрый вечер, господа, — на языке Вольтера я приветствовал французских гусар. — У нас послание от русского командования, вашему императору. Соблаговолите проводить нас к нему.

— Не слишком ли большая депутация для передачи послания.

— Если обсуждать его будет брат русского императора, то не слишком, — резко ответил я, отметая все возражения.

— Прошу прощения, ваше высочество, — коротко кивнул гусарский офицер, не выказывая, впрочем, особого почитания. — Следуйте за нами.

Французский император в качестве личных покоев занимал большой шатер, из крыши которого торчала в воздух и активно исторгала из себя дым труба переносной печки. Я усмехнулся, не зря мы все дома в округе разобрали на стройматериалы, даже для своего императора приличного жилья французы найти не смогли. Горки же и другие села занятые до сражения нашей армией при отступлении не забыли сжечь, дабы не облегчать противнику жизнь.

Наполеон вживую выглядел достаточно похожим на свои портреты: волевой подбородок, острый взгляд из-под слегка нахмуренных бровей, небольшое едва наметившееся возрастное брюшко. А еще глубокие-глубокие круги под глазами, выдающие смертельно уставшего человека. Видимо эта кампания императору далась не легко. И да, роста корсиканец был вполне себе среднего, с высоты моих двух метров, он особо низким мне не показался. Во всяком случае, на фоне остальных.

— Добрый вечер, ваше императорское величество, — кивнул я, войдя в «гостиную». Со мной внутрь зашел только генерал Толь, остальные сопровождающие остались на улице. — У меня к вам послание от генерала Кутузова и штаба нашей армии.

— Не слишком-то он добрый, — Наполеон, поднимаясь из-за стола и приветствуя нас кивком, — столько смертей и все без толку.

— Как раз об этом мы и хотели, поговорить. Командование русской армии предлагает вашему императорскому величеству объявить перемирие на два дня для помощи раненым, кои все еще во множестве лежат там среди редутов. С точки зрения милосердия и человеколюбия мы просто обязаны оказать им посильную помощь и попытаться спасти тех, кого получится. Более того, понимая все сложности, с которыми столкнулась армия вашего величества в плане снабжения, — тут я не смог удержаться и вставил небольшую, секунд на пять паузу. Просто чтобы Наполеон понимал, что мы знаем о том, в какой стратегической заднице он находится, — мы предлагаем взять на себя уход за раненными солдатами французской армии. Их наравне с нашими отправят в Москву и, даст Бог, кого-то удастся поставить на ноги.

— Да, да… Раненые — это очень важно, — французский император характерным движением заложил руки за спину и принялся выхаживать по шатру туда-обратно. Было видно, что в психологическом плане Бонапарт находится отнюдь не в самом лучшем состоянии, — но что вы скажете насчет этих ужасных крестьян, которые нападают на моих солдат?! Что это за способ вести войну?

— Ваше императорское величество! Боюсь тут мы вам помочь совершенно не в состоянии. Крестьяне — люди темные, они воспринимают любую иностранную армию как татарский набег и реагируют соответственно. Да и, по правде говоря, ваши фуражиры, пытающиеся добыть провиант для армии, совершенно не сдерживают себя в средствах, настраивая против себя соответствующим образом мирное население.

— Да что вы мне тут рассказываете?! — Взорвался император, перейдя на крик и подскочив ко мне вплотную. Учитывая разницу в росте, получилось это скорее комично, чем страшно и, видимо, Наполеон это тоже быстро понял, поэтому через секунду вновь разорвал дистанцию. — Постоянные нападения из засад, ловушки, эти ракеты… Кто вообще так воюет?

— Прошу прошения, ваше императорское величество, но это вы пришли к нам в качестве незваного гостя, — я пожал плечами. — Нет ничего странного в том, что мы защищаем свою страну всеми доступными способами.

— Прочь! Подите все прочь! Мне нужно пообщаться с принцем с глазу на глаз!

Видимо привыкшие к таким выбрыкам своего императора, — ох уж эти холерики — секретарь и охрана, состоящая из пары гвардейцев, молча двинула к выходу. Толь с расширившимися от удивления глазами — русский Император так себя вести с подчиненными себе не позволял — вопросительно посмотрел на меня, я также одними глазами кивнул. Генерал на это только пожал плечами и тоже покинул палатку.

Оставшись наедине со мной, Бонапарт тут же успокоился, сел за стол, пригласил меня тоже присаживаться, выудил откуда-то бутылку вина и пару бокалов и не спрашивая налил в них грамм по сто рубиновой жидкости.

— Я хотел спросить вас, принц… Я отправлял моему царственному брату Александру послание из Смоленска. Насчет возможного заключения мира, — Бонапарт отсалютовал мне бокалом и сделал глоток. Я тоже приложился, вино, как и ожидалось, было выше всяких похвал. — Так вот… Я не получил никакого ответа. Возможно, вы сможете меня просветить насчет планов императора Александра. Или для того, чтобы начать мирные переговоры мне нужно взять Москву?

— Как вы понимаете, я не слишком хорошо осведомлен насчет дипломатической деятельности императора, — немного помедлив и постаравшись ответить как можно более расплывчато, заговорил я. — Тем более, что последние полгода я находился при армии, и сведения из столицы получал с известной задержкой. Однако я бы мог бы попробовать прояснить этот вопрос. Тем более, что… Как мне кажется, эта война успела подойти к своему логическому завершению, и дальнейшее… Прояснение позиций можно было бы доверить дипломатам.

Особенно это заявление актуально, если знать — учитывая немалое расстояние и дождливую погоду до нас эти сведения еще не дошли — что третья армия Тормасова, видимо, после гневного окрика из Петербурга и прихода подкреплений, начала наступление на держащий правый фланг французов корпус Ренье-Шварценберга. Более того в коротком сражении, состоявшемся 23 сентября Александр Петрович, получивший некоторое численное превосходство над противником, сумел заставить австро-саксонский корпус отступить на запад, для прикрытия Варшавы, что одновременно открывало ему путь на Минск. И вот это уже было совсем серьезно.

Судя же по поведению французского императора, тот об нависшей над его правым флангом угрозе еще тоже не знал.

— Если император Александр не согласится на переговоры, мне придется продолжить движение вперед и занять Москву. Там я перезимую, а в следующем году, подтяну резервы… — видимо, услышав в моем голосе хорошо отыгранную слабость, Бонапарт решил немного поддавить. — И тогда возможные условия мирного договора будут совсем другими.

— Мне понадобится несколько дней… Чтобы более точно прояснить позицию моего брата, — осторожно сказал я, стараясь не давать пока никаких обещаний, но при этом выиграть у Наполеона несколько лишних дней. Дней через десять-двенадцать по моим прикидкам должны были ударить морозы, и вот тогда посмотрим, кто как заговорит.

— У вас есть два дня, — оборвал мой поток мысли Бонапарт. — После этого война продолжится. Я разобью остаток вашей армии и возьму Москву. Но вы должны помнить, что я открыт для переговоров в любой момент.

— Я доведу до императора ваши предложения, — кивнул я, поднимаясь. — Всего хорошего, ваше императорское величество.

Следующие два дня были заполнены достаточно унылыми хлопотами. Огромное количество трупов, которых никто даже не пытался хоронить, поскольку гораздо важнее было помочь тем раненым, которых еще можно было спасти.

Целые поезда из телег, повозок и всего, что было под рукой, доверху заполненные раненными и увечными солдатами потянулись на восток. Тут впервые я моей подачи была применена практика сортировки раненых: как бы это не было жестоко, спасали мы только тех, кто имел больше шансов на выживание. Остальных оставляли ждать прихода своей участи, лишь по возможности стараясь облегчить их страдания.

Восемьдесят тысяч человек потеряли две армии. Из них около сорока — это те, которые сразу погибли на поле боя, вторая половина — раненые и увечные, из которых при наличии нормальной медицинской службы можно было бы впоследствии вновь поставить в строй от пятнадцати до двадцати тысяч человек. У нас получилось эвакуировать в Москву, дай Бог, тысячи четыре человек. Остальные так и остались навечно на Бородинском поле.

28 сентября объявленное перемирие было окончено, и боевые действия возобновились снова, однако сразу Бонапарт в атаку не полез. Скорее всего, до него дошли наконец сведения о неудачах в тылу, где Виктору с тридцатью тысячами штыков пришлось оставить Смоленск и выдвинуться в сторону Минска для блокирования Тормасова. В любом случае в наступление Бонапарт перешел только 29-го числа.

2-ое Бородинское сражение во многом стало калькой первого. Французы атаковали по всему фронту, мы отбивались как могли, отступали и контратаковали. Возможно, по своему ожесточению, это — кто-то считает его продолжением тех событий, которые были 25 числа, а кто-то отдельным — сражение бой 29-го сентября даже превзошел своего предшественника. Французы понимали, что им нужна победа — в ночь с 28 на 29 сентября температура впервые опустилась ниже нуля, — нужен еще один рывок до Москвы, где можно добыть припасы, и где можно переждать холода. Ну а русские, как это не банально, понимали, что дальше отступать некуда.

К началу второго Бородинского сражения у французов было чуть меньше ста тысяч человек. Около девяноста пяти, примерно. К нам же за эти дни подошли кое-какие подкрепления, что позволило увеличить общую численность армии — вместе с нерегулярной конницей и ополчением — до ста тридцати тысяч.

Несмотря на яростные атаки армии Наполеона, продолжавшиеся весь световой день, несмотря на жуткие потери с обеих сторон и введение в бой остатка молодой гвардии, русские войска сумели удержать позицию и не отступить. Москва была спасена, осталось самая малость — выиграть войну.

З.Ы. Чет слишком глубоко углубился в мелкие подробности, кажется начал терять темп. Тратить всю книгу на одну войну в планы мои точно не входило… Постараюсь дальше чуть ускориться.

Глава 8

1 октября выпал первый легкий снег. Он покрыл собой израненную деятельностью человека землю, однако всех ужасов войны спрятать не мог. Победа во втором сражении далась нам не дешево: почти двадцать пять тысяч солдат, из которых около шестнадцати только убитыми. Впрочем, французы потеряли не на много меньше, а, учитывая постоянно подходящие к нам подкрепления и события во французском тылу, положение наполеоновской армии становилось все более отчаянным.

На южном фланге корпус Виктора успел занять Минск до подхода Тормасова, чем, по сути, спас армию Наполеона от окружения. При этом вполне боеспособный корпус Шварценберга, хоть и не проявлявший особой активности, связывал Тормасову руки и ноги, угрожая в любой момент ударом в спину.

Чуть хуже обстояли дела на северном фланге, где Кульнев также получив подкрепления из Петербурга, начал наступление на Сен-Сира. Маршал, чувствуя за противником силу отступил в Витебск, где были сосредоточены склады Великой армии, и сел в оборону. Теперь если посмотреть на карту, территория занятая французами выглядела даже не как клин, а скорее, как длинный тонкий палец, всунутый вглубь России. Ширина удерживаемого прохода — весьма надо сказать условно, поскольку там активно шалили наши диверсионные команды — составляла сто пятьдесят километров, а длина — шестьсот. Тут уж не нужно было быть стратегом, чтобы понимать всю глубину той задницы, в которую угодили французы. Собственно, она как раз километров около шестисот глубиной и была.

В такой ситуации я отправился на переговоры с Наполеоном во второй раз. Откровенно говоря, никаких полномочий у меня на то не было, тем более что даже Кутузов с большим сомнением отнесся к возможности еще немного потянуть время дипломатическими методами, а отирающийся при армии английский генерал Вильсон и вовсе пытался протестовать. Англичанина я совершенно недипломатично послал известным маршрутом, ну а фельдмаршал впрямую запрещать мне ничего не стал: он умел держать нос по ветру и отлично чувствовать нюансы. Старый лис. Так что руки у меня были в известной степени развязаны.

В этот раз ехать напрямую в лагерь французского императора я поостерегся. Мало ли, что чувствующий приближения песца Бонапарт, может отчудить. Зачем рисковать? Корсиканцу заранее отправили послание о том, что я желаю пообщаться с ним на нейтральной территории, и где-то около двух часов пополудни две делегации встретились на условной линии разграничения между двумя стоящими друг на против друга армиями.

Поскольку температура на улице была околонулевая и ветренная, а никаких шатров ставить никто не стал, общаться на пришлось не покидая седел.

— Добрый день, ваше императорское величество, — поздоровался я, чуть улыбнувшись. Наполеон выглядел откровенно паршиво, за эти три дня как будто постарев лет на пять. Во всяком случае круги под глазами точно стали больше, а лицо окончательно приобрело серо-землистый цвет.

— Не слишком добрый, принц, — покачал головой собеседник. — Что вы хотели обсудить?

— Я имею полномочия на ведение мирных переговоров, — сразу обозначил я тему беседы, несколько преувеличив свои возможности. Совершенно не факт, что брошенное когда-то разрешение на практике будет иметь хоть какую-то силу. — Собственно, возможное прекращение войны я бы и хотел обсудить.

— Ну что ж… — после короткой паузы медленно начал Бонапарт. — Свои требования я Александру уже излагал. Если его величество на них согласен, можем прекратить эту бессмысленную бойню хоть сегодня.

— Да. Вот как раз насчет условий, кхе-кхе, — я прочистил горло. — Я вам предлагаю сдаться, ваше величество. Обещаю, что если вы признаете свое поражение прямо здесь, то мы ограничимся только контрибуцией. Большой, достаточной чтобы восстановить все что было вами разрушено, но исключительно в денежной форме. Но если вы откажетесь и нам придется повторять этот разговор, скажем, через месяц-два, где-нибудь возле польской границы, требования будут гораздо более жесткими.

— Да как вы! Да… — сказать, что француз таким заходом был удивлен и сбит с толку — не сказать ничего. Он буквально задохнулся от возмущения, видимо пока свою позицию он оценивал не столько критически. Ну, собственно, на то и был расчет: немного раскачать противника в психологическом плане, может, если повезет, вынудить на еще одну попытку пробиться к Москве. Впрочем, последнее было бы слишком хорошо. — Вы еще сильно пожалеете о своих словах, принц. Если бы думаете, что война окончена, то вас ждет глубочайшее разочарование.

Французский император буквально прошипел мне в лицо последние слова, после чего дернул поводья и, развернув лошадь, рванул, не прощаясь в сторону своих войск. За ним последовали и всадники императорского конвоя. Переговоры на этом закончились. Я выиграл при помощи этого маневра полдня времени и немного ударил по самолюбию Бонапарта. Посмотрим теперь, что предпримет противник.

Наполеон удивил. Видимо, рациональное начало во французе все-таки возобладало, и 3 октября, не делая новых попыток пробиться к Москве и признавая таким образом свое поражение, император отдал приказ об отступлении. Меня к этому времени в ставке западной армии уже не было. Посчитав, что на этом направлении я сделал все что смог, я, взяв с собой полсотни всадников конвоя, кружным путем отправился в сторону Витебска, где по самым свежим данным стоял Кульнев с пятидесятитысячным корпусом. Генерал, сделавшийся после победы над Удино одномоментно героем нации и спасителем столицы — только благодаря этому ему оставили принятый в тяжелую минуту корпус, в любом ином случае жалеющих покомандовать генералов с преимуществом в старшинстве набежало бы целая куча — не слишком торопился атаковать укрепленный город. И я направлялся туда как раз чтобы поторопить его и не позволить повториться истории другого мира, когда только несогласованность в действиях русских военачальников не позволила им поймать Бонапарта.

Перед отъездом из западной — которая уже, по сути, была не западной, а просто главной — армии я имел разговор с главнокомандующим. Кутузов, воспринимавший меня во многом как контролера от императорской семьи, который как бы не особо вмешиваясь в происходящее должен был присматривать за генералами и самим фельдмаршалом, был крайне рад тому, что я решил их покинуть. Михаил Илларионович буквально светился довольством.

— Покидаете, значит, нас Николай Павлович? Ну что ж, тут, пожалуй, кхе-кхе, вы действительно достаточно шороху навели.

— Старался, Михаил Илларионович, старался как мог.

— Поверье, ваши старания все оценили. И оборону, выстоянную под вашим командованием и ракеты и шар этот летающий.

— Ну за оборону, это скорее генералу Ивашеву сказать спасибо нужно да ополченцам, которые ее чуть ли не голыми руками в кратчайшие сроки возвели. Шар тоже не моя заслуга: я вам подавал списки отличившихся в этом деле…

— Да, да… Кулибин, химик этот… Севергин, я видел, — кивнул Кутузов.

— Именно, ну а ракеты — да, тут пришлось поработать изрядно, не скрою. Два года с ними мудохались, пока они нормально не полетели.

— Ну что ж, в любом случае, результат получился — вше всяких похвал, — пожал плечами Кутузов. — За вашу работу я представил вас, Николай Павлович, к Владимиру, а за своевременную атаку, благодаря которой был предотвращён разгром 28-го полка, буде последует на то воля императора, Георгий вам положен.

— Скорее я, наоборот, трындюлей огребу, за то, что сам в бой полез. Вы себе даже не представляете, что мне пришлось от Семена Романовича выслушать.

— Почему же представляю, — усмехнулся Кутузов, — я тоже, некоторым образом, родитель, хоть с сыновьим мне и не повезло, но…

— Верю, Михаил Илларионович, верю, — кивнул я. — Собственно, хотел с вами переговорить чуть о другом.

— Слушаю вас, Николай Павлович.

— Со дня на день, Бонапарт начнет отступление. Нет, если он и дальше будет ломиться к Москве, то пусть, я только рад буду. И людей у него и припасов, а главное — времени не так много осталось.

— Рад, что вы так уверены в нашей армии, — иронично приподнял бровь фельдмаршал.

— Уверен, — я кивнул, не поддержав легкого тона. — Так вот когда Бонапарт начнет отступление, я очень прошу вас Михаил Илларионович, не позволять ему отступать без боя. Понимаю, что главной своей задачей вы видите именно изгнание супостата из пределов России, да и армию состоящую из необученных рекрутов хотите сохранить… Однако, как мне кажется, только решительная победа с полным уничтожением вражеской армии убережет нашу страну в дальнейшем от новых подобных походов. Ну во всяком случае на ближайшие годы.

— Конечно, конечно, — Кутузов удивленно посмотрел на меня, — позволить супостату так просто покинуть наши пределы, не отвесив пинка на прощание? Как можно?

— Вы не поняли, Михаил Илларионович, — я покачал головой. — Там на западе у Тормасова и Кульнева суммарно около ста тысяч штыков. Тут… Примерно столько же. Я не говорю о хорошей драке, я говорю о том, что с таким силами измотанную армию Наполеона нужно уничтожить полностью. Чтобы обратно на запад не смог улизнуть никто.

— Ну… Задачки вы ставите, конечно… — Покачал головой фельдмаршал. Было видно, что сражаться до последнего ему не хочется совершенно. Загнанная в угол крыса бросается на кота, а рисковать теперь, когда слава победителя Наполеона уже у него практически в руках… Зачем?

— И тем не менее, — я длинным взглядом посмотрел Кутузову в глаза. В глаз, вернее. Тот не стал играть в гляделки и отвернулся. — Понимаю, что как-либо повлиять на вас, Михаил Илларионович, я не могу. Не в моих это силах, пока во всяком случае. Однако я просто хочу чтобы вы знали… Я ОЧЕНЬ расстроюсь, если Бонапарт сумеет отступить из-за того, что вы не будете оказывать достаточного давления на его арьергард.

— Я понял, — медленно кивнул Кутузов. — Приложу все усилия… Расстраивать будущего императора — дело зряшное.

3 октября Бонапарт начал отступление на запад. В этой истории расстояние, которое нужно было преодолеть французской армии было на добрых двести километров меньше, корсиканец не тратил время на попытку выйти на Калужскую дорогу и обозы не ломились от награбленного в древней русской столице.

Однако были и минусы. Армия не получила двадцатидневного отдыха, который у нее был в той истории, а еще жестко страдала от нехватки продовольствия, фуража, теплых вещей и даже боеприпасов. Солдаты шли на запад голодными, полузамерзшими, в разваливающейся обуви. Многие из них были легко ранены: все тяжело раненые либо уже умерли, либо попали в плен. К моменту разворота на запад в строю у Наполеона оставалось всего около семидесяти тысяч человек.

Кутузов — возможно из-за моего влияния, а может и сам был не прочь попинать ослабевшего противника — с первого же дня вцепился в загривок уходящей на запад армии и принялся терзать ее постоянными нападениями, откусывая отстающих и избивая прикрывающий отход основной армии арьергард Нея. Фельдмаршал, чья армия в сумме составляла около ста тысяч человек вместе с постоянно подходящими подкреплениями, разделил силы на две части, выделив тридцатитысячный корпус под командованием Каменского 2-ого и пустив их по проселочным дрогам в обход. Шаг был с одной стороны рискованным, а с другой — хорошо продуманным. Рискованным, потому что теоретически Бонапарт мог, бы в любой момент развернуться и атаковать уменьшившиеся силы Кутузова. Продуманность заключалась в том, что в отличие от русского фельдмаршала, который о противнике знал практически все, армия Наполеона уже, по сути, шла окруженная со всех сторон туманом войны и ничего о действиях русских знать не могла.

Вьющиеся вокруг французской армии конные летучие команды полностью ослепили Бонапарта, он знал об обстановке вокруг только то, что могли видеть непосредственно бойцы его армии, и даже связь со Смоленском, корпусами Виктора, Сен-Сира, Шварценберга и остальных была более чем условной. Чтобы быть уверенным, что твое послание доберется до места назначения, нужно было посылать не менее конного батальона, а этого после двух сражений у Бородино и массовой гибели французской кавалерии, на чьих плечах лежал относительный успех первого боя, корсиканец позволить себе уже просто не мог.

10 октября Милорадович, назначенный Кутузовым командовать авангардом армии, под Вязьмой нагнал французскую армию и в тяжелом кровопролитном сражении наголову разбил 10-ую пехотную дивизию генерала дез Эссара. Около двух тысяч человек были убиты, остальные попали в плен.

Сто пятьдесят километров от Вязьмы до Смоленска армия Наполеона шла семь дней. С каждым шагом на запад от армии отставало все больше солдат просто неспособных переставлять ноги. Они тихонько, отваливались с дороги в сторону и спокойно дожидались подхода русской армии чтобы сдаться в плен. Русский плен после четырех месяцев бесконечных походов и битв в условиях нехватки буквально всего, уже не казался таким солдатам плохой альтернативой. Поначалу французские офицеры пытались с этим бороться, но потом, поняв, что таким образом лишь замедляют движение армии, а от сдавшихся морально солдат при любом раскладе пользы будет чуть, лишь с ядовитым коктейлем эмоций замешанном на злости, разочаровании и сочувствии, провожали взглядом отваливающихся в стороны от марширующих колонн солдат. Сначала подобные случаи были единичными, но потом по мере ухудшения погоды — после относительно теплого периода с 15 октября температура воздуха все время болталась ниже нуля — и уменьшения запасов продовольствия отстающих солдат становилось все больше.

17 октября передовые части бывшей Великой армии вошли в Смоленск. Город еще со времени прошлого сражения был сожжен и почти полностью покинут жителями. В качестве места для зимовки он был решительно непригоден, разве что как укрепленный — каменные стены оставались каменными стенами — опорный пункт.

Ворвавшиеся в город передовые части французов практически подчистую разграбили и так невеликие продовольственные резервы, сосредоточенные здесь. Пресечь беспорядок голодных солдат офицеры не могли… Да наверное и не желали: все войско стремительно погружалось в пучину безнадежности и отчаяния. О победе уже никто не говорил, главной задачей, вставшей перед каждым отдельным бойцом, стала задача выжить.

Растянувшаяся колонна французских войск подходила к Смоленску в течении пяти дней, а в ночь с 23 на 24 число температура опустилась до минус двадцати градусов. Перед Наполеоном возникла дилемма — попытаться переждать холодные дни пусть и в полуразрушенном, но городе или пытаться уходить дальше на запад прямо сейчас. Очевидно, что минус двадцать для конца октября — ну или начала ноября если считать по григорианскому календарю — температура для этих мест нетипичная и долго продержаться не могла. Вот только даже «не долго» применимо к разваливающейся на глазах армии означало тысячи погибших, дезертировавших и взятых в плен французских солдат. Двадцатидневный переход, холод, голод и несколько арьергардных боев уменьшили армию Наполеона на добрых семнадцать тысяч человек и теперь у него под рукой осталось чуть больше полусотни тысяч штыков. Причем далеко не все из них могли из-за болезней, обморожений и общего упадка сил продолжать движение дальше. Последние несколько дней рацион французов состоял из конины чуть более чем полностью, что тоже не добавляло армии морали.

В такой обстановке, посовещавшись с маршалами Бонапарт принял решение пробиваться на запад, спасая то, что еще можно было спасти. 25 октября из Смоленска вышло уже меньше пятидесяти тысяч солдат.

ЗЫ. Давайте добьем до двух тысяч лайков и я выложу бонусную главу.

Глава 9

Под Витебск в закрывающий северный фланг русской армии корпус Кульнева я приехал 10 октября и был поражен полнейшим разбродом здесь творившимся. У Якова Петровича вместе с недавними подкреплениями из столицы было около сорока-сорока пяти тысяч человек, а все силы Сен-Сира, занимающие Витебск, едва ли насчитывали двадцать. Я думал, что к этому времени город уже будет взят, и мы двинемся наперерез армии Наполеона, отрезая его от западного направления. Но, нет. Пришлось разбираться, что за хрень тут творится.

Оказалось, что все до обидного просто: Кульнев, вчерашний генерал-майор, был до своего неожиданного карьерного взлета даже не командиром дивизии — которых в бывшем 1-ом корпусе Витгенштейна было три штуки — а вполне себе командиром полка. И то, что в критический момент именно он оказался в нужном месте, принял на себя командование после смерти Петра Христиановича и в итоге забрал всю славу себе, прочие генералы, одного ранее с ним звания, явно считали несправедливостью. На практике это выливалось в тихий саботаж приказов новоиспечённого генерал-лейтенанта и полнейший развал управления корпусом. Сам же Яков Петрович, видимо не имея достаточного опыта, оказавшись в трудной ситуации, вместо использования жестких репрессивных мер попытался договориться с теми, кто еще вчера был его начальниками, а теперь стали подчиненными, что опять же было воспринято как слабость. В общем, старая как мир история.

— Понятно, все, Яков Петрович, — выслушав жалобы генерал-лейтенанта, оказавшегося в весьма неудобном положении, я только покачал головой. Война-войной, а мелкие местечковые интриги остаются интригами. Кульнев мне был симпатичен и уж точно не его вина была в том, что после смерти Витгенштейна им решили заткнуть тут дыру в командовании. — Давайте я попробую вам в этом деле помочь. Назначьте совещание сегодня на вечер, постараемся привести ваших подчиненных в чувство.

— Спасибо, ваше императорское высочество, — коротко склонил голову генерал. — Буду очень благодарен… За помощь.

Понятное дело, признаваться в том, что не тянешь высокое назначение — дело малоприятное, однако, учитывая обстоятельства и то, что война еще не закончилась, такое признание собственной неудачи дорогого стоило. Тем более, что как командир полка Яков Петрович был более чем компетентен. Во всяком случае солдаты его любили, что в русской армии случалось далеко не так часто, как хотелось бы.

— Добрый вечер, господа, — после общения с фельдмаршалом и прочими, как сказали бы в будущем, многозвездными генералами, собравшиеся в штабе корпуса командиры дивизий не казались уже столь весомыми авторитетами, поэтому я позволил себе подпустить ехидства в голос и не сильно сдерживаться в выражениях. Тем более, что за первое Бородинское сражение мне повесили на плечи генерал-майорские эполеты и формально в званиях мы были равны. Формально. — Должен сообщить вам пренеприятнейшее известие.

Выдав такую сентенцию, я взял театральную паузу и принялся разглядывать собравшихся. «Ревизора» Гоголь еще не написал — не уверен что Николай Васильевич вообще хотя бы уже родился — поэтому такой заход никто не оценил. Ну да ладно, я как бы и не рассчитывал.

Первым не выдержал командир 14-ой дивизии Сазонов.

— Кхм-кхм, какое известие, ваше высочество?

— Известие заключается в том, что первый корпус должен был взять Витебск еще дней пять назад. И сейчас уже двигаться на юг, чтобы отрезать противнику пути отступления. — Я еще раз оглядел всех присутствующих, никто особо виноватым не выглядел. Ну что ж, им же хуже. — Господа, не хочу вас разочаровывать, но если будет стоять выбор, кто из вас поедет руководить пограничной стражей на берег студеного океана… То я бы предпочел, чтобы генерал-лейтенант остался здесь. А вот насчет остальных, сказать того же не могу.

Как таковой отдельной пограничной стражи в России пока не существовало, однако, думаю, что меня поняли правильно. Во всяком случае, на лицах генералов заметно проявилась озабоченность.

— Но, ваше высочество, — вновь подал голос Сазонов, — я, вероятно, выскажу общую мысль…

— Давайте, попробуйте мне объяснить, почему имея в два раза больше штыков, вы две недели топчитесь возле города, даже не пытаясь приступить к штурму?

Сазонов, поняв, что выставить крайним Кульнева не получается, и, таким образом, перспектива похоронить тут свою карьеру становится совершенно отчётливой, только опустил голову и промолчал. Вообще искусство вовремя промолчать, порой изрядно недооценивают, вот и я, не дождавшись ответа на свой риторический вопрос, быстро сменил гнев на милость, предложив перейти к рабочим, так сказать вопросам, и обсудить ближайшие действия корпуса. Казалось бы, какая мелочь — упоминание перспективы поехать дальше служить на севера, — однако энтузиазм генералов мгновенно взлетел на недосягаемую ранее высоту.

Как известно, решительный шаг вперед очень часто является результатом увесистого пинка сзади. Вот и в этот раз оказалось достаточно хорошенько замотивировать местных генералов, и уже на следующий день был составлен план атаки на Витебск, а 13 октября полки, стоящие на разном удалении от города, наконец пришли в движение и вместо ленивой ни к чему не приводящей осады начали подготовку к штурму.

16 октября после короткого решительного приступа Сен-Сир с остатками своего корпуса — у него к этому времени оставалось чуть больше десяти тысяч боеспособных человек — был выбит из Витебска и вынужден отступать на юг в сторону Орши.

Одновременно с этим не менее интересные события разворачивались на южном фланге, где Томасов выделив из своей армии двадцатитысячный корпус под командованием Остен-Сакена для прикрытия тыла на случай активности Шварценберга, с оставшимся силами двинулся на Минск. В этом губернском городе с двадцатью тысячами штыков стоял Виктор, который оставался, по сути, последним «столбом», держащим проход на запад для отступающего Наполеона. При этом десять тысяч бойцов маршалу пришлось отправить в сторону Орши на помощь Сен-Сиру, поскольку с захватом этого города русской армией и оборона Минска становилась бы бесполезной.

К столице Белой Руси Тормасов подошел 20 октября, однако сходу атаковать не стал. Вместо этого он, не торопясь, расположил свои полки так, чтобы отрезать французам любую возможность прорыва на запад. Два дня Александр Петрович готовил штурм, и после долгого обстоятельного артиллерийского обстрела пошел на приступ.

Не смотря на чуть ли не двукратное преимущество в численности и полуторакратное в артиллерии, 260 орудий против 140, легким штурм не получился. Виктор в течение двух дней отбивался с ожесточенностью обреченного и лишь полное исчерпания возможностей к сопротивлению вынудило его в ночь с 25 на 26 октября покинуть город. Его остатки — целых строений после двух штурмов и одного пожара в течение трех месяцев тут почти не осталось.

Постоянно напирающий сзади Кутузов вынудил французов выдвинуться из Смоленска всей армией, иначе русские могли бы просто разгромить отдельные отряды интервентов по частям. Это привело к увеличению потерь от холода, поскольку бредущим иногда по колено в снегу солдатам в темное время суток было просто негде останавливаться на ночлег. При этом чуть ли не каждый день происходили коротки арьергардные стычки и русская кавалерия постоянно отхватывала от отступающих колонн по несколько сотен человек. Преследователи, конечно же, тоже несли немалые потери, но даже размен один к одному — а таким образом, учитывая обстоятельства, получалось отбиться далеко не каждый раз — обещал в ближайшее время привести к полному истреблению французской армии.

В этом мире тоже произошел бой под Красным. 27 октября на проходящий по дороге на Оршу корпус Богарне неожиданно с фланга, как снег на голову, свалился пятнадцатитысячный корпус Каменского 2-ого. Параллельный переход проселочными дорогами хоть и позволил Николаю Михайловичу опередить основные силы французов, но дался очень нелегко. В конце концов от мороза страдали не только интервенты, каждый километр марша в двадцатиградусный мороз стоил русскому отряду десятков отставших. Многие среди них ослабшие и обмороженные находили приют у местных крестьян, но не мало было и таких, кто так и остался на обочинах дорог, заплатив своей жизнью за скорость, необходимую для перехвата отступающих французов.

Поскольку, у Каменского было всего пятнадцать тысяч штыков, сражение получилось не столь драматичным, как в прошлый раз. Отрезать корпус Нея не удалось, да и в целом отступающей армии во главе с французским императором, хоть и ценой нескольких тысяч человек, удалось прорваться в Оршу, где его ждал Сен-Сир. На 2 ноября, даже с учетом войск, ждущих его в этом городе, армия Бонапарта едва-едва дотягивала до сорока тысяч.

Что касается меня, то я вместе с Кульневым и двадцатью пятью тысячами штыков, оставив в Витебске небольшой гарнизон из восьми тысяч человек, отправился по дороге в сторону Борисова на соединение с армией Тормасова. 28 октября Александр Петрович догнал Виктора у этого города на Березине и в тяжелом бою сумел отбросить его на восточный берег реки. Собственно, не исключено, что Виктор бы и не отступил — сражение получилось упорным, а западные предместья города несколько раз переходили из рук в руки, — однако именно наше приближение в востока, грозившее маршалу окружением, вынудило его бросить все, включая обоз и большую часть артиллерии, и спешно отступить по дороге на восток. На соединение с двигающейся навстречу «Великой армией».

Главой соединенной армии, имевшей суммарно около сорока тысяч штыков, стал генерал от кавалерии Тормасов, что мгновенно в лучшую сторону повлияло на страдающую до того дисциплину в корпусе Кульнева. Против командования Александра Петровича, имевшего старшинство в чине еще от первого года, никто ничего возразить не мог.

— Станем здесь, по берегу реки, — первым озвучил самое логичное предложение на собранном совете именно Тормасов. — Сожжем мост, перекроем все варианты переправы и посмотрим, что Бонапарт предпримет, имея на закорках подходящую первую армию. Лед на Березине еще тонкий, массовой переправы не выдержит. Одно-два пушечных ядра, и французам придется добираться до нашего берега вплавь.

— К тому времени, как Бонапарт подойдет может уже и крепче прихватить, — возразил Кульнев, который ратовал за то, чтобы идти навстречу Бонапарту и бить противника, так сказать «не отходя от кассы».

— Будет небольшая оттепель в ближайшие дни, — подал голос я. Тормасов с некоторым сомнением отнесся к моему присутствию при штабе армии, видя в этом деле как бы ущемление полноты своей генеральской власти, однако я сразу уверил его, что лезть в управление армией не собираюсь.

— Откуда вы знаете, ваше высочество? — Поинтересовался генерал от кавалерии. Пришлось только загадочно улыбнуться и покачать головой. Объяснять старому вояке, что вскоре «Березина» должна стать именем нарицательным во французском языке я не стал. Только попросил отправить конные команды для поиска возможных бродов вверх и вниз по реке. Хоть убей, но какой стороны от Борисова Наполеон будет устраивать демонстрацию, а с какой реально переправляться я не помнил совершенно. Благо у нас было в запасе дней пять до подхода основной армии французского императора чтобы хорошенько все в округе обшарить.

Для поиска возможных переправ привлекли местных и в итоге нашли относительно удобный брод верстах в пятнадцати к северу. Я надеялся, что это был именно тот, который нам нужен.

— Надо бы там засаду устроить, Александр Петрович, — с данными про место возможной переправы я обратился к Тормасову. Тот от идеи разделять войска был откровенно не в восторге.

— Что вы конкретно предлагаете, ваше высочество?

— Дайте мне дивизию посвежее. Тысяч пять штыков, хотя бы. Тут недалеко, пятнадцать верст если по прямой, если решит Бонапарт в лоб на ваши пушки через реку переть, то вы и без меня справитесь, а вот упустить супостата будет крайне обидно. Представляете, как к этому в Петербурге отнесутся? Имея на руках все карты, не хотелось бы стратить. Не отмоешься потом.

Легко быть убедительным, когда знаешь наиболее вероятное развитие событий наперед.

Я сидел под кустом на брошенной поверх снега меховой шкуре неизвестного животного и рассматривал в подзорную трубу французских саперов. Те работали слаженно, подобно муравьям, практически без остановки наращивая длину мостов через Березину. Тут оттепель только-только началась, и река была покрыта тонким, не способным выдержать вес человека слоем льда, что дополнительно усложняло работу французов.

— Переправа, переправа, берег левый, берег правый,

Лед шершавый, кромка льда.

Кому память кому слава, кому черная вода,

Ни привета, ни следа.

— Продекламировал я в полголоса, глядя на копошащихся в воде французов. Тут, конечно, не Днепр и не сорок третий год, но самоотверженность французских военных инженеров не могла не вызывать восхищения. — И все-таки… Как работают! Какие люди…

— И все зря, — расположившийся рядом Кульнев, рассматривал ситуацию больше с практической точки зрения. А с практической точки зрения генерал был просто в восторге оттого, что именно на том месте, которое караулит его отряд, французы решились начать переправу. Дело намечалось жаркое, однако, с точки зрения карьеры, крайне выгодное. Тут и награды вполне могли на грудь прилететь и даже новое звание. — Может бахнем, пока не достроили? А то нас не так много…

Тормасов от своих щедрот выделил нам всего четыре тысячи пехоты, чуть кавалерии два десятка пушек, а сам с основными силами остался караулить Бонапарта в районе Борисова. Я, конечно, отправил ему гонца, едва только стало понятно, что французы будут переправляться именно на нашем участке, однако… Двадцать километров по дороге в одну сторону, двадцать в другую… Пока то, пока се, вряд ли Тормасов подойдет с основными силами быстрее чем через полтора-два дня. В лучшем случае конница успеет прибыть раньше и то не факт.

— Время работает на нас, — я мотнул головой, — где-то там сзади Наполеона подпирает Кутузов. Чем больше времени они будут копаться на переправе, тем лучше. А ну спугнем, а корсиканец уйдет и переправится в другом месте, где наших пушек уже не будет… Нет, дожидаемся, когда мосты будут достроены, начнётся переправа, тогда и ударим помощнее.

В это же время в семидесяти километрах восточнее единственный относительно свежий корпус Виктора, оставленный Наполеоном в качестве арьергарда, как мог сдерживал атаки превосходящих как бы не в четыре раза русских сил под командованием фельдмаршала Кутузова. При этом нужно понимать, что и русским войскам пятисоткилометровый марш, перемежающийся постоянными стычками с французским арьергардом, в условиях холода и сложностей в снабжении, дался не легко. Русская армия уменьшилась вполовину, люди были истощены до последнего предела, и лишь явная перспектива окончания войны толкала их двигаться вперед.

— Сколько может быть французов на той стороне? — Обеспокоенно спросил Кульнев, глядя на растущую толпу на левом берегу Березины. — Не слишком ли много, чтобы позволить им достраивать мосты.

— Тысяч двадцать, может двадцать пять, по моим прикидкам, должно быть, вряд ли больше. Но правда, это будут отборные гвардейские части. Прорвемся…

В этой истории отступление Наполеона было совершенно не похоже на то, что я знал из учебников. Французская армия не познала триумфа захвата Москвы, но также не познала и позора полного разложения на пути обратно. Здесь полки оставались полками, не превратившись в банды мародеров, солдаты продолжали исполнять приказы офицеров, а не думали, как сохранить награбленные в Москве ценности. Однако и потери — как боевые, так и связанные с худшим, практически, если быть честным, отсутствующим снабжением — у французов были неизмеримо выше. Кроме банально еще одного большого сражения, вылившегося в дополнительные смерти и ранения, здесь русская армия, имея изначально на пятьдесят тысяч лишних штыков больше, гораздо охотно вступала в отдельные мелкие стычки, размениваясь с французами по относительно выгодному курсу. Ну и про летучие команды и моих егерей забывать не стоит, они тоже изрядно кровушки вражеской попили.

— Давайте, наверное, начитать, — с сомнением в голосе озвучил я пришедшую, вероятно всем на этом берегу мысль. Строительство мостов, продолжавшееся около суток, подходило к концу: одна деревянная лента уже достигла правого берега, второй оставалось буквально несколько метров. А с той стороны ужен начали строиться войска, чтобы начать переправу. — Командуйте, генерал, не смею отбирать у вас это право…

Глава 10

Бабах! — Рявкнула укрытая до поры до времени маскировочной накидкой пушка. Всего-то кусок белой ткани, с несколькими навязанными на нее ветками и вот перед тобой не орудие, а грязный не успевший подтаять сугроб. Явление же двух десятков пушек на расстоянии в четыреста-пятьсот метров от переправы стало для французов настоящим шоком. До этого весь день на правом берегу не было видно вообще ни одного русского солдата. В тот момент, когда отступающие уже поверили, что сумели прорваться… Такой облом.

Первые же пущенные нашими орудиями ядра вызвали на той стороне реки настоящую панику. Сгрудившиеся у обреза воды французские части стали прекрасной мишенью: каждый снаряд проделывал в рядах вражеской армии целые просеки, убивая и калеча десятки людей.

Несколькими залпами русские артиллеристы разрушили законченный уже мост для артиллерии и повозок, оставив в целости только тот, который предназначался для прохода пехоты. Это тоже было частью плана: постоянно поддерживать во французах надежду на теоретическую возможность переправиться. Меньше всего мне хотелось ловить Наполеона, не имея в загашнике послезнания. Все же, опыт и талант в военном деле у нас были несопоставимых величин, без «читерства» я бы с ним, при прочих равных, даже пробовать тягаться не стал.

Надо отдать должное, французы достаточно быстро пришли в себя. Уже через десять минут по нашим пушкам с противоположного — более пологого, что дополнительно усиливало нашу позицию — берега начала отвечать французская артиллерия, а по оставшемуся мосту начали спешно переходить на правый берег передовые части.

С трудом себе переставляю, что чувствовали баварцы — а это вроде бы были они — когда пущенное практически вдоль оси моста ядро выкосило буквально половину находящихся на деревянном настиле людей. Даже со стороны выглядело это страшно, а уж находиться в эпицентре… Тем не менее баварцы постепенно начали накапливаться на этой стороне: быстро переняв наш опыт, вражеские солдаты под обстрелом начали залегать, минимизируя таким образом потери. Казалось, еще немного, еще один рывок и они смогут добраться до ненавистных пушек, возле которых суетилось едва ли несколько сотен бойцов прикрытия. Дойти, вцепиться пушкарям в глотку, заткнуть чертовы орудия и дать остальной армии спокойно пересечь реку…

Когда на этой стороне накопилось с полторы тысячи бойцов, неизвестный командир — потом оказалось, что это был Удино — отдал приказ подниматься в атаку. Каково же было разочарование французов, когда в тот же момент из леса позади орудий начали выходить шеренги Калужского и Могилевского пехотных полков. Русские подпустили понимающих, что оказались в западне, но неспособных уже ничего поменять баварцев на расстояние выстрела, после чего буквально парой залпов — артиллерия конечно же не отставала, выплюнув в лицо атакующим пачку картечи — решили исход сражения в свою пользу.

Эффектную же точку в этом скоротечном бою вновь поставили ракетчики. На этот раз реактивных снарядов было всего лишь два десятка — больше просто не успели сделать — но и этого хватило. Еще месяц назад уезжая из главной армии ловить Бонапарта, я отписал в Питер просьбу, следующую партию ракет отправить к Витебску, думая, что перерезать путь французу на запад мы будем где-нибудь в районе Орши. Потом оказалось, что время потеряно, пришлось топать к Борисову и тащить за собой ракеты. Естественно, в условиях неожиданно наступившей оттепели обоз с боеприпасами отстал, и я уже почти не надеялся, что их успеют доставить вовремя. Успели.

Два десятка ракет, разорвавшихся посреди толпы, приготовившейся для переправы, нанесли просто чудовищные потери. Вырвавшиеся на волю языки пламени в момент смахнули с шахматной доски боя несколько сотен солдат, одновременно уронив мораль видевшей это армии до нуля. Оставшиеся в живых на берегу французы бросились прочь, желая лишь одного: оказаться от того места как можно дальше.

Где-то часа полтора-два оставшиеся в строю офицеры приводили своих солдат в чувство. Нам с правого берега было отлично видно, как бойцы еще недавно бежавшие, казалось, без оглядки, потихоньку вновь занимают места в строю. Складывалось впечатление, что пройдет не так много времени, и Бонапарт предпримет еще одну попытку переправы… Но тут с юга показалась передовая колонна, состоящая из конных полков армии Тормасова. Алесандр Петрович понял, что его одурачили и тут же отправил самые мобильные части на север, чтобы помочь нам удержать переправу.

Появление значительных сил русской армии на этом берегу ставило жирный крест на идее Наполеона переправиться в этом месте через Березину. Несмотря на то, что один из мостов оставался во вполне рабочем состоянии — я заранее попросил пушкарей стрелять аккуратнее, на сколько это, конечно же, возможно — было очевидно, что переправиться без огромных потерь не получится. Скорее даже просто не получится, в конце концов, мы в любой момент могли буквально парой выстрелов уничтожить мост и поставить на этом точку.

Сама же попытка преодоления реки уже стоила Бонапарту как бы не трети армии. Часть пришлось отправить на юг, для отвлечения основных сил Тормасова, корпус Виктора, насчитывающий около десяти тысяч штыков, умирал в этот самый момент под атаками Кутузова, ну и при самой неудачной переправе было потеряно тысячи три-четыре. На вторую подобную попытку у Бонапарта вполне могло просто не хватить армии.

На некоторое время на поле боя все застыло в неустойчивом равновесии, только артиллерия продолжала весьма лениво перестреливаться. У нас было не так много пушек — благо мы их заранее немного окопали, для повышения устойчивости позиции, — а у противника не так много боеприпасов. Очевидно, что если выбить у обороняющихся всю артиллерию, то положение «Великой армии» мгновенно станет гораздо более оптимистичным. Вот только так же было очевидно, что мы все равно успеем разрушить мост, а на то, чтобы построить еще один у француза уже не было ни времени, ни сил. Оставалось только уходить вверх по течению реки, практически убегая от подходящих с юга — понятное дело, что Виктор на долго Кутузова не задержит — русских полков. Однако ни дорог, ни населенных пунктов в том направлении не было. Совсем. А значит в условиях оттепели, когда напитанная влагой земля под ногами мгновенно превращаемся в болото, путь это будет в один конец.

Спустя еще минут сорок артиллерийская перестрелка сама собой затихла. Французы отошли на километр от берега, однако совсем покидать место переправы не спешили, видимо, их командование и сам Бонапарт сами не до конца понимали, что делать в такой ситуации дальше.

— Есть какая-то белая тряпка? — Спросил я отирающегося рядом молоденького вестового.

— Найдем, ваше императорское высочество, — бодро ответил парень, пожирая меня фанатичным взглядом. Вот к чему я точно никогда не смогу привыкнуть, так это к отношению простых людей к членам императорской фамилии. Откуда что берется… Непонятно.

— Французский знаешь?

— Так точно!

— Тогда бери «белый флаг», запрыгивай на лошадь и дуй к мосту. На ту сторону не переходи. Когда от французов прибудет переговорщик, скажешь, что великий князь желает говорить с императором Франции. На нейтральной территории, можно прямо на мосту. Ясно?

— Так точно, ваше императорское высочество! Взять флаг, подъехать к мосту, позвать Бонапарта на переговоры. Разрешите выполнять?

— Действуй.

Паренек убежал, и еще через несколько минут в сторону заваленного телами в синей форме моста, размахивая белой тряпкой, поскакал одинокий всадник, за перемещением которого со страхом и надеждой наблюдали одновременно несколько тысяч глаз. Через несколько минут от толпящихся в отдалении французских войск так же отделилась одинокая фигура и приблизившись к реке перебросилась с нашим бойцом несколькими фразами.

На то, чтобы подготовить переговоры понадобилось добрых два часа. На заваленном телами мосту разговорить, ясное дело, не стали. На нашем берегу установили небольшой шатер, затащили внутрь стол, пару стульев и прочую мелочевку, после чего по деревянному настилу на правую сторону Березины вместе с конвоем из сотни гвардейцев прискакал сам император Франции.

Согласие Бонапарта на переговоры — а корсиканец не мог не понимать, что сейчас его будут сношать по полной — уже само по себе означало победу. Оставалось только прояснить, размер приза, за который было заплачено несколькими сотнями тысяч жизней русских людей.

— Добрый день, ваше императорское величество, — уже традиционным образом я поздоровался с Бонапартом. Французский император спустя месяц выглядел совсем паршиво. Схуд, осунулся, на голове, кажется, добавилось седины, а на лице — морщин. В ответ на приветствие он только скривился и махнул рукой. — Как вам путешествие по России? Обычно иностранцы отмечают прекрасную природу и гостеприимность наших людей. Кухня у нас, конечно, не столь изысканная как в Париже, но вполне разнообразная и сытная. Архитектура, опять же, отличается от западноевропейской.

— Если вы принц позвали меня сюда только чтобы поиздеваться, то я, пожалуй, пойду, — Наполеон приподнял бровь и выжидательно посмотрел мне в глаза. Попытку уйти, что характерно, не сделал.

— Ну уж точно не для того, чтобы позволить вашим войскам спокойно улизнуть вверх по реке, — усмехнулся я. — Или вы правда думали, что здесь все идиоты, и никто не догадается отправить патрули на север.

Это был удар, что называется, под дых. Едва французский император согласился на переговоры — это было явно не в стиле корсиканца — я тут же начал искать подвох. И достаточно быстро нашел. Противник все-таки решился уходить на север в глубь лесов прочь от дорог. Вряд ли так можно было спасти всю армию, но какую-то часть — вполне.

С минуту мы сидели молча, буровя друг друга взглядом, после чего Бонапарт криво усмехнулся и встал, демонстрируя желание окончить так и не начавшиеся переговоры.

— Подождите, — не вставая я махнул рукой, призывая собеседника не торопиться с поспешными решениями. — Как вы думаете, ваше императорское величество, что будет с Францией в случае вашей смерти?

Бонапарт от этих слов застыл на полушаге.

— Что?

— Вы же не думаете в самом деле, что европейские страны позволят править в Париже вашему сыну? Орленку? Интервенция иностранных государств, возвращение в границы девяносто первого года, реставрация Бурбонов и огромная контрибуция. Это то, что я вижу на первый взгляд, может быть англичане что-нибудь еще придумают… Ну и будьте уверенны, что заокеанские колонии вам тоже не вернут. Если вы сейчас выйдете из шатра, все это станет реальностью, потому что из России ни вы ни ваша армия уйти не сможете, это я вам обещаю.

— И что вы предлагаете? — Подумав несколько секунд Бонапарт сел обратно за стол.

— Там в восьмистах километрах восточнее я говорил только о контрибуции, боюсь, что теперь только деньгами вы не отделаетесь, — император кивнул, это и так было понятно.

— И все же?

— Пятьсот миллионов рублей серебром или золотом. Это на покрытие наших потерь от разрушенных городов, ограбленного и убитого мирного населения. Герцогство Варшавское и Ионические острова.

— Это все? — От озвученной суммы Наполеон поперхнулся воздухом. Сказать, что пятьсот миллионов — это много не сказать ничего. Это примерно два с половиной годовых государственных бюджета России.

— Да, — я пожал плечами. — Никаких иных ограничений на вас накладывать нет никакого для России смысла. Думается мне, что ближайшие лет десять вы новый поход на Москву устраивать не захотите, а что вы сделаете с испанцами, англичанами или австрияками, мне глубоко насрать.

— А что по этому поводу думает Александр?

— Ах да… — я скривился как от зубной боли. — Еще герцогство Ольденбургское придется вернуть. Лично мне, как понимаете, без разницы, но брат воспринял это как личное оскорбление, так что…

— Ну да, — покачал головой Бонапарт, — отличное предложение. Вот только пятисот миллионов рублей у меня в казне нет.

— О! Ну я уверен, что ваши подданые ради своего императора что-нибудь придумают. Вот, например, когда ваше величество собирало дань с короля Португалии, то ему пришлось не только казну опустошить, отдать семейное золото и прочие ценности, но и подданных потрусить. А ведь французская армия тогда еще даже не пересекла границу этой страны. Напомнить вам, сколько вы слупили с Австрии? С Пруссии? Два раза, на секундочку. Согласитесь, что мы свое право требовать контрибуцию заслужили кровью.

— Я готов идти на разумные уступки! — Не выдержал Наполеон, — понятно, что война проиграна, такое случается, но у Франции нет таких денег! Просто нет!

— Попробуйте найти, ваше императорское величество, — я улыбнулся, склонив голову на бок и с интересом посмотрел на закипающего Наполеона. Рупь за сто, совсем не таких требований он от меня ожидал. — Просто, как это не пошло звучит, России от Франции ничего кроме денег, в общем-то не нужно. Или вы думаете, что я буду радеть за пруссаков с австрияками? После того как они отправились в поход на восток вместе с вами? Как бы не так, мы еще с них компенсацию слупим, будьте уверены.

— Но пятьсот миллионов рублей… Это где-то два миллиарда фанков…

— Я уверен, ваше императорское величество, что с покоренных народов Европы за последние пятнадцать лет вы собрали куда больше… Впрочем, возможно не все эти деньги попали прямо в казну, вероятно большая их часть осела в карманах частных лиц. Кстати, уверен, что если хорошенько потрусить ваших маршалов, то можно собрать значительную часть этой суммы.

— Хорошо я согласен платить, — кивнул Наполеон, принимая правила игры. — Но двух миллиардов франков у меня просто нет…

— Заметьте, — перебил я его, — что в эту стоимость входит не только Наполеон Бонапарт — 1 штука. Это еще и цена всех маршалов, генералов, офицеров и около пятидесяти тысяч солдат, опытных на секундочку ветеранов, которые в будущем Франции могут ой как пригодиться. Думается, что после поражения в России некоторые ваши… Союзники обязательно попробуют вас на зуб. Согласитесь, что если смотреть на этот вопрос с такой точки зрения, то сделка выглядит более выгодной.

— Может быть часть этой суммы я смогу отдать территориями? — Продолжил прерванную мысль Бонапарт, — или какими-то… Уступками?

— О! Я слышу речь не мальчика на мужа, — сказать, что я наслаждался моментом — не сказать ничего. Единственное, о чем я жалел так это об отсутствии свидетелей моего триумфа. Сейчас бы записать наш диалог в 4К и потом крутить будущим поколениям. Какой бы пропагандистский эффект вышел… — Все проблема в том, ваше императорское величество, что как я уже говорил, России от вас ничего не нужно. Воюете вы в Испании и даже откусили себе Каталонию с Барселоной — да забирайте, это не наши проблемы. Обкорнали Пруссию и Австрию — да и черт бы с ними. Италия? Подавитесь. Лично мне все нравится. Император во главе Франции, который всегда будет врагом Англии, что полностью исключает возможность заключения между вами мира — это же лучшее, что вообще может быть. Разделенные немецкие земли между тремя государствами? Прекрасно! Вы вообще задумывались когда-нибудь, ваше величество, над тем, что будет, если все немцы смогут объединиться в одно государство? Их там, на секундочку миллионов пятьдесят… Боюсь, что и Франции, и России может на континенте резко стать мало места. А так, разделенные между Австрией, Пруссией и Рейнским союзом немцы как нация не слишком опасны… Я вам более того скажу, я бы скорее настаивал на превращении этой аморфной Рейнской конфедерации, которая грозит развалиться от малейшего толчка, в что-то более крепкое для фиксации текущего статуса «кво». Подумайте над этим вопросом на досуге, его у вас в ближайшие месяцы будет более чем достаточно… Так что боюсь вам просто нечего мне отдать…

Надо сказать, что такая небольшая лекция по геополитике произвела на французского императора немалое впечатление.

— Возможно… Что-то из Французских колоний? В западном полушарии?

— Из тех, что захвачены англичанами? — Усмехнулся я, — попытка отдать то, что вам не принадлежит по факту, не делает вам чести. Хотя, например ту же Мальту я бы с удовольствием вернул под крыло Российской империи. Вот только, боюсь, что вырвать ее из цепких лап англичан уже не выйдет. Во всяком случае, пока вы, ваше императорское величество, не бросите свои сухопутные авантюры и не начнете строить флот. Кстати, это могло бы стать прочным экономическим базисом для дальнейшего союза России и Франции. Нашей стране без разницы кому продавать лес, пеньку, деготь и все остальное необходимое для строительства кораблей. Если эти товары будет покупать Франция, то и наша зависимость от островитян станет куда меньше. Ну а что касается сегодняшней ситуации… Знаете, это жизнь, иногда ты ешь медведя, иногда медведь ест тебя. Сегодня — второй вариант развития событий.

— И все же…

— И все же вы не в том положении чтобы торговаться! Мне кажется, что одного моего слова, что лишать вас трона нам не выгодно, и таких планов у нас нет, уже должно стать определяющим. Если вы не согласны, можем на этом закончить переговоры и продолжить боевые действия. Посмотрим, скольким вашим солдатам «Великой армии» доведется в таком случае еще побывать на родине. Я бы поставил на то, что не многим.

Видимо и сам Бонапарт здраво оценивал свое положение как практически безнадежное. Его армия — вернее ее остатки — уже полностью исчерпала… Да все исчерпала: бойцы уже дней десять не ели ничего кроме конины, артиллерию и обозы пришлось бросить, даже боеприпасов и то на хороший бой не хватило бы.

Бонапарт сделал над собой видимое усилие и произнес.

— Я согласен.

Глава 11

— Да с чего ты вообще подумал, что имеешь право принимать такие решения! Кто тебе сказал такую глупость! Ты вообще кто! Император?! Не слишком ли ты много на себя берешь?

Очевидно, поимка Наполеона, как и любое доброе дело, не могло остаться безнаказанными. И естественно все мои попытки сослаться на наш разговор, состоявшийся еще в мае, ни к чему не привели. Ох уж эти спонтанные приступы амнезии у людей, не всегда следящих за розданными обещаниями.

Конечно, изначально все было обставлено максимально пафосно. После подписания капитуляции — я попросил Бонапарта не затягивать с выплатой контрибуции, а то в октябре в Париже уже была попытка переворота, и вполне реальной была ситуация, что император останется без империи, а Россия, соответственно, без денег — мы переправились на левый берег Березины, где я принял сдачу оставшихся и Наполеона войск. Тут же были отправлены курьеры во все стороны с сообщением о прекращении боевых действий, а также запросы на поставку продовольствия. Как бы это странно не звучало, но оставшихся французских солдат требовалось срочно спасать: еще несколько дней в подобном темпе и живых бы там не осталось даже без сражений. Болезни, обморожения, раны и крайняя степень истощения — вот что я видел, глядя на проходящих мимо меня бедолаг. А еще возможную потерю дешевой рабочей силы и потенциальных поселенцев на юге и в Сибири. Ну или денег, если Бонапарт все же сумеет найти необходимую для выкупа себя и своей армии из плена сумму.

— Я специально направил в армию английского генерала Вильсона! — Продолжал меж тем разоряться Александр, — чтобы Кутузов, этот старый лис, не заключил с Бонапартом мир, который мог бы ударить по нашим союзникам! Что мне теперь говорить англичанам?

Про соглядатая от островитян я уже знал от самого Михаила Илларионовича. Чтобы про Кутузова не говорили, но он был настоящим русским патриотом, и наличие в штабе британского надсмотрщика ему не нравилось категорически.

— Да, я в курсе про Вильсона, — вставил я, пользуясь короткой паузой.

— И все равно решил пойти наперекор моей воли?

— Твоей или воли короля Георга? Впрочем, у того сейчас своей воли не так много, так что вероятно в этом случае нужно ссылаться на волю будущего Георга IV…

— Моей!!! Моей!!! — Я смотрел на стремительно впадающего в истерику брата и не мог понять, как так получилось, что такой человек вообще занял трон. Глядя на все это начинаешь понемногу понимать республиканцев желающих ограничения власти монарха… Если бы только выборный способ формирования властных структур гарантировал непопадание наверх не меньших идиотов и просто предателей. Аксиома Эскобара во всей, мать ее, красе. — Ты знаешь во сколько нам обошлась война с Англией?! В больше ста миллионов рублей серебром. Больше ста! Я не позволю вновь испортить с таким трудом восстановленные отношения!

— Александр! Ты император какой страны? Англии или России? — Максимально спокойно задал вопрос я. Это известный прием, если с истерящим человеком разговаривать спокойно и не повышать «градус» в ответ, собеседник быстро сдувается. Как ни крути, для хорошей ссоры нужны минимум двое.

— Ты о чем? — Переспросил сбитый с толку император.

— Почему ты ставишь интересы англичан выше интересов собственного народа? Оглянись, — не понявший, что я имею ввиду Александр реально оглянулся, — за тобой стоит весь русский народ. Сорок миллионов душ. Сорок, мать твою, миллионов! Может быть попробуем управлять государством так, чтобы им жилось легче, а не исходя из желаний наших островных «партнеров».

Последнее слово было произнесено так, что даже тупой догадался, что вместо я имел ввиду «хозяев». Брат тупым не был.

— Да как ты смеешь?..

— Что? — Перебил я его. Встал подошел вплотную и посмотрел сверху вниз с высоты своих двух метров роста. — Что ты сделаешь? Отстранишь меня от трона? Так я вроде и не наследник. Или в ссылку меня отправишь, или может в крепость? Так давай, я хоть отдохну. Мне шестнадцать. Я с четырех лет работаю на благо страны. По десять часов в день. По шестьдесят часов в неделю. Сколько ты, твое величество, тратишь времени на управление государством? В неделю? Четыре часа? Шесть? А в остальное время — трахаешь придворных шлюх, охотишься, играешь на скрипочке?

Я ткнул пальцем брату в грудь. От такого захода Александр совершенно очевидно обалдел. Вряд ли с ним кто-то последние десять лет позволял себе так разговаривать. Разве что кто-то из женщин, но это, понятное дело, совсем другое.

— Да… Я…

— Что ты? Пора, наконец повзрослеть, стать императором России и делать то, что выгодно этой стране. «Либо я, либо он, вместе мы править не сможем», — передразнил я брата, который при разговоре о Наполеоне порой срывался в неуемный пафос. — Засунь себе свои детские обиды в жопу и прокрути там три раза! России выгодно, чтобы Бонапарт оставался на троне Франции как постоянный противовес Англии. Островитяне никогда не пойдут на мир с корсиканцем и это лучшее что вообще может случиться с Россией. Господи! Да нам нужно пудовые свечи ставить за здоровье Наполеона чтобы он протянул подольше, и никакая падла ему отравы в вино не подсыпала. Да, Боже, неужели ты сам не видишь? За последние десять лет, даже проиграв немалую часть войн, Россия приросла кучей новых земель на западе. Финляндия, Польша, Галиция… Или ты думаешь, что, если бы Наполеон не растревожил это сонное болото, мы бы смогли столько завоевать? Хрена с два! И теперь, когда эту ситуацию окончательно можно развернуть в свою пользу, а золото от контрибуции вложить в… Да во что угодно, мало ли реформ, на которые у нас постоянно денег не хватает, ты хочешь похерить все на корню? Без меня, я в этом бреде участвовать не хочу!

Нужно отдать должное Александру, получив несколько моральных оплеух он резко успокоился, отодвинул меня в сторону, подошел к бару, заставленному бутылками, и принялся придирчиво перебирать его содержимое.

— Вино? Ничего покрепче нет? — Учитывая, что мы находились в моих «покоях» — в полуразрушенном Борисове, где находилась ставка, и куда примчался Александр, хоть сколько-нибудь подходящих помещений было совсем не много — императору пришлось обойтись легким напитком. — Неплохое.

— У Наполеона реквизировал.

— Страшный человек, самого ценного лишил.

— Даже не представляешь насколько! Бонапарт за размер контрибуции не так переживал, как за отобранное вино, — усмехнулся я.

— Хорошо, — мстительно нахмурил брови Александр, сел в кресло и сделав еще один глоток одним вопросом перевел разговор из истерического тона в сугубо деловой. — Англичане. Что с ними?

— А что с ними? — Я пожал плечами, — отказаться от закупок наших товаров они все равно не могут, а как союзники в сухопутной войне, пользы от них при любых раскладах — чуть.

— У нас с ними союзный договор. Граф Кэкткарт настаивает на отстранении Бонапарта от власти.

— Граф Кэткарт?

— Да, британцы прислали нового посла.

— Понятно, — я на секунду задумался, пытаясь сформулировать ответ. — Как думаешь, против кого начнут дружить все европейские страны в случае уничтожения империи Наполеона.

— В каком смысле «против кого дружить»? — Не понял Александр.

— Ну вот сейчас главное пугало в Европе — Франция и все страны очень легко объединить против нее. Даже в поход на Россию формально союзные ей пруссаки и австрийцы действовали так, что… Тот же Шварценберг нам подыгрывал как мог, если бы австрияки реально решили бы поучаствовать в войне, нам было бы гораздо труднее. Ну предположим вот завтра Бонапарта скинули, поставили… Ну пусть тех же Бурбонов. Австрия и Пруссии вернули потерянные ранее на западе владения. Как думаешь, простят они нам то, что мы откусили у Пруссии Польшу, а у Австрии Галицию? А упустят ли Англичане подобный момент, чтобы вновь создать напряженность в Европе и притормозить набирающую ход Российскую империю? Не думаю. Или ты надеешься на благодарность Бурбонов? Совсем смешно.

— Звучит отвратительно. Но очень правдоподобно, — после которого размышления, вынужден был признать Александр. Все-таки идиотом он не был, другое дело, что далеко не всегда использовал свой мозг на полную, предпочитая скидывать ответственность на других. — Но англичане не простят.

— Ну… — прикинул я хер к носу, — пока они заняты в Испании и в колониях, ожидать от них удара в спину, пожалуй, что и не стоит.

— Я не про… Военный ответ имею ввиду.

— Да, — согласился я, — такое возможное развитие событий тоже нужно держать в уме. Нужно их опередить. Нам нужен свой заговор.

— Что?! — Александр явно не успевал за моей мыслью.

— Очень просто, — я подошел к бару и тоже налил себе вина. — Если ты думаешь, что против тебя могут создать заговор и не знаешь кто в него может войти, нужно начать действовать на опережение. Создать заговор против себя и начать вербовать в него сторонников. Тут всплывают сразу несколько плюсов: во-первых, ты сразу знаешь всех участников и можешь в любой момент их арестовать. Во-вторых, ты как организатор заговора сам руководишь процессом и соответственно не допустишь лишних опасных для себя телодвижений. Ну а в-третьих, если человек участвует в одном заговоре против императора, вряд ли он будет согласен присоединяться к другим, и это автоматически изымает, так сказать, целевую аудиторию, из рук потенциального противника. Так что… Нам нужен заговор.

— Ты страшный человек, Ники, — глядя на меня широко открытыми глазами, как будто увидел в первый раз, произнёс брат. — Я почти рад, что не увижу твое правление собственными глазами.

— Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах, — я покачал головой. — Не будем загадывать наперед. Ты же завтра не собираешь на тот свет? Значит, вопрос пока не актуален.

О европейской политике мы с Александром проговорили еще несколько часов. Я ему обрисовал свое виденные сложившейся ситуации и даже теорию о «трех Германиях», между которыми хорошо было бы поддерживать равновесие. По этому поводу император высказался весьма скептически, мол тысячу лет немцы был разобщены и не понятно, что их может объединить теперь, но согласился, что такое объединение стало бы потенциально опасным для всех соседей.

Поспорили насчет Польши — вернее великого герцогства Варшавского, — которое Александр очень хотел присоединить к России, а я считал, что такой троянский конь нам совершенно не нужен.

— Ты всерьез думаешь, что у нас получится адекватно ассимилировать поляков, сделать их добрыми поддаными? Получим только вечную язву на теле империи. Давай лучше обменяем герцогство на Мемель с окрестностями. Ну или просто заберем Мемель у пруссаков, по итогам этой войны, а поляков им продадим за деньги. Пускай у них голова болит. А нам золото на восстановление всего запада страны ой как пригодится.

Что делать с Австрией и Пруссией вопрос был непраздный. Александр было хотел заключить с ними «белый мир» без аннексий и контрибуций, однако я воспротивился таком подходу. Они пришли к нам в качестве завоевателей и должны за это заплатить. Только так. Дабы потом неповадно было.

В общем, переговоры пока были в самом разгаре, а поскольку продолжать войну не хотела ни одна из сторон, было очевидно, что дипломаты рано или поздно придут к общему знаменателю.

Что же касается итогов войны с Францией, то в результате долгих переговоров лягушатники сумели с цифрами в руках доказать нам, что пятьсот миллионов рублей — это сумма абсолютно не реальная. Просто пока ее будут собирать, в Париже случится переворот, и мы не получим вообще ничего. Пришлось урезать осетра и согласиться на триста миллионов рублей или около миллиарда двухсот миллионов франков. Кроме этого, французы обязывались выкупать все поддельные ассигнации, которые были ими запущены в русскую экономику по актуальному на момент совершения обмена курсу, отдавали нам Герцогство Варшавское — что с ним делать мы решили, что будем думать потом, оставлять поляков под французским протекторатом не стоило при любых раскладах — Ионические острова, а так же права остров Гаити. Зачем нам последнее, было непонятно никому, даже мне. Просто глядя на одномоментное снижение суммы контрибуции на сорок процентов, я совершенно явственно почувствовал приближение холодных липких лап зеленого земноводного к своему горлу и в срочном порядке захотел хоть как-то компенсировать недобранные деньги. Пусть даже такой сомнительной недвижимостью. Может через двести лет потомки там курорты построят и будут вспоминать меня добрым словом, подставляя свои измученные нарзаном тела ласковому карибскому солнышку.

Кроме того, по дополнительному секретному протоколу, подписанному сторонами, Франция признавала Пруссию и Балканы с проливами зоной исключительных интересов Российской империи, а мы в свою очередь соглашались с правом французов оставить себе все завоеванные за последние 15 лет земли в западной Германии, Бенилюксе и Испании. Плюс право назначить нового короля Неаполитанского королевства взамен сложившего буйну головушку под Витебском Мюрата. Тут вообще вопросов спорных не возникло, очень просто отдавать то, что тебе не принадлежит. Австрию же общим решением признали страной «нейтральной», не входящей с сферу влияния ни одной из стран. Вторжение же Франции или России в Австрию решили считать casus belli, образовывая таким образом полосу безопасности между двумя странами, гарантирующую в ближайшее время ненападение друг на друга.

Надо сказать, что подписание данного мирного договора было воспринято в Российском высшем свете неоднозначно. Нет, очень много было тех, кто с таким, во многом изоляционистским подходом согласился, считая, что лезть в Европу и решать чужие проблемы платя жизнями русских солдат — последнее дело. Однако не мало было и тех, кто искренне считал, Бонапарта настоящим антихристом и оставление ему власти над Францией и тем более над завоеванными землями — предательством человечества. Такие настроения особенно были популярны среди столичных англофилов, резко зашевелившихся после окончания войны с Францией, а также разных немцев из завоёванных Бонапартом государств, во множестве обретавшихся при русском дворе. Впрочем, в ближайшее несколько месяцев, пока воодушевление от победы еще велико и глобально общественное мнение еще на нашей стороне, эту партию можно было не сильно опасаться.

В военном же плане подписание мирного договора с Наполеоном состоявшееся 19 ноября не означало для русской армии окончания войны. Как минимум Австрия и Пруссия еще считались нашими официальными врагами, так что вместе с дипломатами в западном направлении одновременно двинули и армейские полки. И если на полноценное вторжение в Австрию Александр не решился — все же это было достаточно сильное государство даже после всех поражений — то Пруссию было решено не щадить и навязывать ей свою волю с позиции силы.

25 ноября отдохнувшая, отъевшаяся и пополненная свежими подкреплениями восьмидесятитысячная армия Кутузова была выдвинута в сторону Вильны и дальше на Кенигсберг. Вторая армия Тормасова, также разбавленная свежими рекрутами, а также вылеченными раненными и ранее отставшими, двинулась на запад в сторону Львова, дабы продемонстрировать Австриякам всю серьезность наших намерений.

Меж тем поражение Наполеоновской армии в России привело к резким тектоническим сдвигам во всей европейской политике. Еще полгода назад, казалось бы, прочнейший союз большинства континентальных стран под крылом галльского петуха начало явственно потряхивать. Очевидно, что недовольные исходом войны англичане принялись срочно сколачивать новую коалицию для того, чтобы добить Первую Империю пока сам император находится далеко и не может ничего сделать.

Первой в новую, еще только формирующуюся коалицию записалась, как ни странно, Швеция. Северная страна, не имеющая особых богатств или большой армии, до сих пор горела желанием отомстить обидчикам за отторгнутую провинцию Сконе, ну и вернуть свою собственность обратно.

Одновременно с этим очевидное желание пощупать настолько ли сильна Франция в отсутствии Наполеона во главе армии пожелали Австрия и Пруссия, совершенно недовольные своим местом — не слишком почетным, если говорить совсем честно — в европейской политике. Ну и, конечно, на Пиренейском полуострове продолжалась вялотекущая война за независимость, где то французы гоняли союзников, то те французов: в любом случае весело было всем.

Относительно спокойно на удивление было в самой Франции. Нет, конечно, такое жесточайшее поражение и пленение императора — есть в этом некая забавная межмировая параллель, там немцы взяли в плен Наполеона III, тут мы его дядю — ввергло всех французов в состояние настоящего шока, однако на политической стабильности это поразительным образом никак не отразилось. Возможно, дело было в том, что большинство вылезших уже после революции вельмож видели себя исключительно в рамках этого строя и, например, реставрация Бурбонов о которой начали шептаться тут и там означала бы конец их карьер. А возможно дело в железном маршале Луи Николя Даву, который в эти черные для империи дни оказался на излечении в Париже и быстро взял военную власть в свои руки, расстреляв без особых разговоров нескольких посмевших сказать о смене строя вслух болтунов.

Война в России закончилась, но в воздухе уже совершенно явственно витал запах новой большой Европейской бойни.

ЗЫ Ну вот с отечественной войной и разобрались) Вангую, будет очень много недовольных окончательными результатами мирного договора. И тут я заранее хочу сказать всем желающим отобрать у французов последние штаны. Политика — это искусство возможного, и если выставить слишком жесткие условия, на них просто не согласятся. Да у вас в руках Наполеон, так и забирайте его, а у нас будет править Наполеон 2 при регенте Даву. И все, вся победа обнулится, перестанет стоить хоть что-нибудь. Это я все к чему: нужно всегда соизмерять свою жадность с реальными возможностями!)))

Глава 12

В феврале нового 1813 года Россия последовательно подписала мирные договора с Пруссией и Австрией. Последняя отделалась небольшой, можно сказать символической, в восемь миллионов рублей контрибуцией. Исключительно для того, чтобы юридически закрепить победу России и не допустить впоследствии кривотолков насчет упущенной виктории. Кроме этого, Австрияки подтвердили отказ от своих претензий на Галицию и оккупированную Россией бывшую австрийскую территорию герцогства Варшавского.

Пруссии же так просто отделаться не удалось. Кроме пятимиллионной контрибуции — больше пруссаки просто бы не потянули — мы откусили от них еще и кусок земли, лежащий на правом берегу Немана, вместе с городом Мемель. Тут я сумел убедить Александра, уже было готового «отпустить» немцев «забесплатно», что незамерзающий порт на Балтике будет полезен как для нашего военного, так и торгового флота. Польшу же — хотя бы кусок — ни одним ни другим немцам напарить не получилось, оба государства, подзуживаемые и спонсируемые англичанами лихорадочно готовилось к новой войне на западе, и на фоне возможных приобретений там польские земли выглядели весьма спорным активом.

— Фельдмаршал Кутузов Михаил Илларионович: за победу в отечественной войне, за общее руководство войсками, за две виктории на бородинском поле и полное истребление неприятеля, пришедшего в пределы Российской Империи — награждается орденом святого Георгия первой степени, а также бриллиантовыми знаками к ордену Андрея Первозванного! — Объявил распорядитель, и стоящий первым в ряду награждаемых одноглазый главнокомандующий, слегка прихрамывая — все же несколько месяцев полевой жизни дались ему нелегко — подошел к сияющему как надраенный самовар Александру. Император лично прикрепил орден к мундиру Кутузова, что-то улыбаясь ему сказал — мне стоящему на дальнем конце строя среди прочих генерал-майоров было не слышно, что именно — пожал руку и отпустил обратно.

— Генерал от инфантерии Барклай-де-Толли Михаил Богданович: за руководство армией, за умелые действия не первом этапе войны, за участие в Бородинском сражении — награждается орденом святого Георгия второй степени! — Здесь уже я настоял на том, чтобы Александр не смотря на нелюбовь двора к этому «немцу» — хотя какой Барклай немец не совсем понятно, «природный русак», как сказал бы о нем Суворов — выказал Михаилу Богдановичу равное с другими генералами уважение. Вряд ли Кутузов протянет еще очень долго, а даже если и протянет, то ставить его во главе армии — означает немилосердно добить старика, а больше у нас особо выдающихся полководцев-то и нет. Даже Витгенштейн — сомнительный со всех сторон персонаж — и тот под пулю подставился, кого при необходимости на армию ставить? Только Барклай и остается.

Дальше по очереди вызывали всех отличившихся — да по правде говоря и не очень, в честь большой победы Александр стал крайне щедр на награды — я же терпеливо стоял в строю и ждал своей очереди.

Кроме наград офицерам по моему предложению — впрочем, тут скорее всего и без меня бы обошлось, идея-то не нова — было отчеканено несколько десятков тысяч серебряных медалей «За победу в отечественной войне» на георгиевской ленте для всех причастных нижних чинов. Хотя тут, надо сказать, мне удалось отличиться. Повинуясь внезапному порыву, я взял и приколол одну из медалей, офицерам в общем-то не полагавшуюся себе на мундир. Ну а что? Участвовал в создании победы — имею право. И, в общем, глядя на меня, многие другие офицеры, особенно из тех, кто непосредственно сходился с врагом грудь в грудь, переняли эту моду, отчего медаль стала одномоментно крайне популярной. Такая вот забавная история.

Кроме того, 28 октября день второго Бородинского сражения было решено ежегодно чествовать как день славы русского оружия. Такой себе День Победы, только применимо не к одной войне, а ко всем военным конфликтам, в которых Российская империя участвовала раньше или еще примет участие в будущем. Вероятно, таких будет еще не мало.

А еще в качестве видимого символа победы на Красной Площади в Москве — на месте мавзолея, глядишь он никогда в этой истории не случится — началось строительство мемориального комплекса, центром которого станет могила неизвестного солдата и вечный огонь. Мне казалось очень важным немного повернуть общее направление государственной пропаганды от восхваления отдельных личностей — пусть даже без сомнения и достойных этого — на прославление всего русского народа. Все вот эти комплексы неполноценности и низкопоклонничество перед западом будем искоренять мягко, но бескомпромиссно.

— Его императорское высочество, Николай Павлович! — Вырвал меня из размышлений голос распорядителя, я вышел из строя и четким шагом — его пришлось немного потренировать — подошел к брату. — За изобретение, производство, поставку в армию и своевременное применение боевых ракет награждается орденом святого Владимира четвертой степени. За участие в Бородинском сражении — орденом святого Георгия четвертой степени!

— Ну что? Как себя чувствуешь? — Одними губами спросил Александр прикрепляя мне к мундиру вышеупомянутые медали.

— Нормально, — я с трудом удержался от того, чтобы пожать плечами, — никакой разницы. Нужно подобную церемонию для нижних чинов устроить. Хотя бы для гвардейских полков, с раздачей георгиевских крестов из рук императора. Полезное дело, добавит лояльности столичным частям, а то какие-то нехорошие движения начались вокруг.

— Все же ты неисправимый циник, Ники, — также едва слышно пробормотал Александр, одновременно улыбаясь и пожимая мне руку.

Французский император все эти месяцы в качестве почетного пленника провел в Петербурге, ожидая пока взявший в свои руки власть тандем Даву и Талейрана собирают выкуп… Контрибуцию.

Куча проблем свалилось на нас в связи с содержанием пленных французов — немцев, итальянцев и прочих разных — коих в по первоначальным подсчетам набралось чуть ли не восемьдесят тысяч человек. Многие из них были ранены, обморожены, больны и почти все истощены до последней крайности. Не мало было тех, кто еще передвигался своими ногами, но при этом больше напоминал живой гниющий полутруп, который спасти было практически невозможно. По первому времени, пока их не привели в относительный порядок, смертность среди пленных просто зашкаливала.

Спас ситуацию неожиданным образом Александр. Когда-то еще весной брошенная мной неосторожно фраза насчет подготовки лагерей для военнопленных, которых будет много, была услышана императором, пусть даже отнесся он к этому предсказанию с изрядной долей скепсиса. В любом случае кое-какие подготовительные работы Александр все же провел, и теперь в районе Минска был организован здоровенный лагерь для военнопленных, в котором размещалось суммарно около пятидесяти тысяч человек. Все, кого мы смогли поставить на ноги.

Понятное дело, что просто так пленным сидеть на попе ровно и проедать казенные харчи мы позволить не могли. Французов максимально полно задействовали в восстановлении пострадавшего — по сути практически стертого с лица земли — города. Пленные под присмотром казаков и руководством военных инженеров разбирали старые полусгоревшие руины, рубили лес, копали траншеи под фундамент и вообще выполняли всю низкоквалифицированную работу. Мотивация тут была максимально простая и понятная каждому — кто не работает тот не ест.

Нет, были отдельные офицеры, которые сразу заявили, что готовы внести за себя выкуп самостоятельно, не дожидаясь прибытия основной суммы, прописанной в мирном договоре. Таких мы со всем уважением держали отдельно от основной массы солдат, скрупулёзно записывая и учитывая каждую выпитую бутылку вина для последующего расчета. Копейка тут, копейка там, глядишь и еще несколько тысяч переселенцев профинансировать получится. Лишним уж точно не будет.

Одновременно с этим среди военнопленных велась пропагандистская работа. Распространялись агитационные листовки, где сравнивалась, например, площадь Франции и площадь России, что должно было натолкнуть пленных солдат на логичную в общем-то мысль о бесперспективности попыток повторения походов на восток. Не факт, что подействует, но и лишним не будет точно. Более того у меня достаточно быстро появилась идея сагитировать часть пленных солдат остаться жить в России в качестве крестьян и мастеровых.

Основной тут проблемой виделась натуральная эпидемия сифилиса в войсках Наполеона, и вот меньше всего мне хотелось устроить своими руками вспышку постыдной болезни где-нибудь на Кубани или за Уралом. В итоге, выбросив на лагерь военнопленных медицинский десант из нескольких десятков разбирающихся в этой теме врачей и обследовав полторы тысячи потенциальных переселенцев, решено было от озвученной выше идеи отказаться. Минимум четверть вражеских солдат имели выраженные признаки постыдной болезни, а у скольких она уже перешла в хроническую стадию, не поддающуюся диагностике в нынешних условиях, вообще было непонятно.

В целом же пленные французы доставляли нам на удивление не много беспокойства, дисциплинированно выполняя все возложенные на них обязанности. За целую зиму двенадцатого-тринадцатого годов было предпринято всего несколько попыток побега, причем удачных — ни одного. Возможно, французов держала на месте гарантированная плошка горячего супа, в условиях холодной зимы становившаяся ценностью куда дороже любого золота, может страх перед охраняющими их казаками, не склонными к сантиментам и применяющими оружие по самому незначительному поводу. А может дело было в том, что между лагерем военнопленных и вожделенной свободой лежало несколько сотен километров земель, населенных совершенно недружелюбными по отношению к французам людьми. Тут русские крестьяне были на удивление солидарны со своими прусскими и австрийскими «коллегами», отчего шансов преодолеть этот путь, тем более зимой, у потенциального бегунка практически не было.

Кучу споров вызвало присоединение к Российской Империи герцогства Варшавского. Я, как уже говорилось выше, был против такого чемодана без ручки, который и тащить тяжело, и бросить жалко, однако и немцы — что прусские, что австрийские — на польские земли не польстились, поэтому пришлось думать, что делать с ними в рамках уже собственного государства. Идеи выдвигались самые разные, в том числе достаточно фантастические — типа образовать на этих землях протекторат под властью какого-нибудь относительно лояльного Петербургу поляка. Или вообще создать формально независимое королевство, посадив на трон в Варшаве того же Константина. Не взлетел греческий проект, так сказать, пусть будет польский.

Не смотря на все мои протесты, Александр решил присоединить герцогство Варшавское к Российской империи — была у него к этим землям какая-то слабость, — что правда в отличии от прошлой истории ни о каком отдельном Царстве Польском тут речь не шла, лишь о четырех — Варшавской, Краковской, Люблинской и Позенской — губерниях, на которые распространялось имперское право в полном объеме. Видимо, постоянное капание на мозг от одного попаданца на долгой дистанции все же привело к определенным сдвигам в сознании императора. Во всяком случае еще одной Финляндии тут не случилось.

— Ты не понимаешь, — в порыве откровения сказал мне по этому поводу император. — Польша — это наша плата за кровь, пролитую в отечественной войне. Деньги платой за кровь быть не могут, а земли — вполне!

Вид при этом у него был такой, что стало мгновенно ясно: переубедить Александра не получится.

Едва русские войска заняли польские земли, почти сразу начались масштабные конфискации помещичьих земель тех дворян и шляхтичей, которые хоть как-то были связаны с вторжением в Россию. То есть примерно половина всей пахотной земли отошла в казну. Здесь мы действовали строго по Макиавелли: максимальные репрессии в первые дни с послаблениями в будущем.

Ну и конечно ни о каком автоматическом признании польской шляхты равной русскому дворянству тут даже речи не шло. Только один раз Нессельроде в моем присутствии заикнулся по поводу такой возможности, как тут же нарвался на жесткую отповедь.

— Прошу прощения, Карл Васильевич, давно видимо не был в столице, знаете ли все время по болотам лазить приходилось против интервентов воюя, и видимо я многое пропустил. Кажется, пока меня не было поляки взяли град Петра на копье и теперь диктуют нам условия тяжелого мира. Или нет, это наши полки стоят в Варшаве? Тогда может быть это вы стоите на службе польского круля, а не Российского императора? Тоже нет? — Надо сказать, что полгода проведенные в армии несколько испортили мой характер, я стал чаще говорить людям то, что раньше только думал. Не самая лучшая привычка для человека, обретающегося при дворе, — так почему же вы та ратуете за наших недавних врагов. Вы знаете сколько шляхтичей в четырёхмиллионной Польше? Ну или вернее тех, кто считает себя шляхтой? До восьми процентов — около трехсот — трехсот пятидесяти тысяч человек. Ну хорошо, часть из них погибла, часть сбежала, но все равно — это огромное количество! Если их уравнять в правах с русским дворянством, то окажется что каждый третий-четвертый дворянин в России — поляк. Это кто кого тут завоевал, хочу я узнать?

Нессельроде, на которого уже привыкший к моим взглядам Александр посмотрел, приподняв бровь и явно ожидая какого-то обоснования своей идеи, изрядно стушевался, однако сумел найти в себе силы чтобы выдать резонное в общем-то возражение.

— Так… А в какое тогда сословие всех этих шляхтичей писать? Не крестьянами же, тем более что среди них есть вполне уважаемые и обеспеченные люди. И не мало.

— Ха! Большинство обеспеченных после конфискаций в казну такими быть перестанут, ну а насчет действительно старых родов… Вот тех, кто соответствующими бумагами сможет подтвердить свое происхождение, к дворянам и приравняем, а всех босяков, у которых того имущества — одна дедова шашка, зато гонору на целый гусарский полк, их крестьянами запишем. Предложим вон в рекруты верстаться, или в казачье сословие переходить, да на Терек ехать, границы новообретенной — хе-хе — родины защищать. Глядишь целую кучу приличных бойцов получим задарма и обучать никого не нужно будет, — я глянул на Александра, тот пожал плечами, не найдя изъяна в моих рассуждениях. — Нужно будет только проследить, чтобы этих недошляхтичей потом по дальним гарнизонам разбрасывали, и в одном месте их не собиралось слишком много, во избежание всяческих там… Недоразумений.

Как показала дальнейшая практика, свое высокое происхождение в итоге сумели подтвердить лишь около тридцати процентов самозваных польских дворян. Остальные новой имперской администрацией были записаны как государственные крестьяне, со всеми соответствующими тяглами и налогами. Такой поворот вызвал массовый исход поляков за границу. Ни о каком вооруженном восстании, пока на территории четырех губерний стоял значительный русский контингент речи быль не могло, пахать землю «шляхтичи» не хотели, записываться в армию империи на двадцать лет тоже, да и путь на Терек выглядел весьма сомнительной перспективой… Оставалось только делать ноги.

При этом, самое забавное, что на той стороне границы — в основном в Пруссии, но и в Австрии тоже — их ждали, что называется «с распростертыми объятиями». Там как раз к этому времени во всю развернулась новая европейская бойня, и пушечное мясо, тем более относительно неплохо обученное, было очень даже «в кассу». Ну а что стало с женами и детьми тех шляхтичей, которых после побега за границу насильно рекрутировали в армию и отправили воевать, об этом история умалчивает. Вряд ли что-то хорошее.

Я же после этого разговора заполучил себе еще одного недруга, впрочем, учитывая взгляды этого вельможи, мы бы с ним все равно никогда не сошлись, так что не очень-то и жалко.

Интерлюдия 3

Люди неспроста избрали ночи,

Ночи для любви и воровства…

Можно ли считать попытку государственного переворота воровсвтом? В некотором смысле — да. Так, например, Лжедмитрия под номером 2, в русской историографии принято также именовать «Тушинским вором», и явно имелось ввиду совсем не то, что этот неудачливый претендент на Московский трон любил в свободное от основной работы время прогуляться по торжищу да пошарить в чужих карманах. Воровство тут имеется ввиду в гораздо более широком смысле.

Так вот все собравшиеся этой ночью в недрах одного из роскошнейших особняков столицы были в широком смысле ворами. Украсть они пытались власть в империи…

— Добрый вечер, Карл Василевич, проходите, не стесняйтесь, тут все — друзья, можно даже сказать — соратники. — Хозяин дома приветствовал гостя, лично провел его в гостиную, где уже сидела пара других мужчин, и, подойдя к бару, предложил выпить, — коньяку? Или может шампанского, вы у нас человек молодой, можете себе позволить, а вот у меня от него изжога бесконечная, кхе-кхе… Старость.

— Коньяк вполне подойдет, — вошедший огляделся, заметил присутствие еще двоих гостей, что стало для него полнейшим сюрпризом, и добавил, — возможно вы представите меня своим друзьям, раз уж, видимо, они также посвящены в тему сегодняшней беседы.

— О, да! — Хозяин дома протянул гостю бокал с янтарной жидкостью, — и по очереди представил гостей, — знакомьтесь. Это кхм-кхм Иван Иванович, представитель наших французских друзей. А этого блестящего офицера зовут Александр Владимирович, он будет обеспечивать наше дело, так сказать, штыками. Гвардия знаете ли, последнее время не слишком довольна своим положением при дворе. Слишком много войн, слишком мало блеска… Ходят слухи, что часть гвардейских полков могут отправить на Кавказ.

— У… Нашего дела есть сочувствующие во Франции? Я думал все должно быть строго наоборот, — удивился Карл Васильевич, поприветствовав собравшихся.

— Поверьте, не смотря на широкую любовь в народе и в армии, — при этих словах слегка грассирующий француз, явственно скривился, — далеко не все в Париже в восторге от постоянных войн. Многим хотелось бы… Спокойствия. Пусть даже оно будет добыто путем некоторых территориальных и политических уступок.

— Получается… Александр на троне не устраивает никого? И либералов, и консерваторов внутри страны. Немцев, французов… Англичане?

— Англичане выделили на это… Определённые суммы… — Кивнул француз.

— Это хорошо, — задумчиво протянул Карл Васильевич, — есть несколько сочувствующих нашему делу персон, которые предпочитают громким словам звон золотой монеты. Имея… Финансирование, договориться с ними будет гораздо проще.

— Прекрасно, договоритесь тогда с ними о встрече, люди которых я представляю умеют быть щедрыми, — Иван Иванович, мгновенно дал понять, что любые контакты и тем более движения средств будут проходить только через него. Гость, продолжающий сжимать в руке бокал с алкогольным напитком, бросил быстрый взгляд на хозяина дома: Иван Осипович кивнул одними глазами, подтверждая тем самым, что француз имеет на то полномочия. — Итак, на сколько я понял, все в итоге согласились на кандидатуре Михаила при регентстве Марии Федоровны? О республике речь не идет?

— Да, — Иван Осипович повернулся к молодому гостю и пояснил. — Изначально выдвигалась кандидатура Константина… Однако он не слишком хорошо проявил себя во время отгремевшей войны и есть шанс что армия его не примет, поэтому мы решили не рисковать, остановившись на Михаиле.

— А сама вдовствующая императрица в курсе наших… Планов? Как она относится к возможной смерти трех ее старших сыновей?

— Одного, только одного, — покачал головой француз, а гвардеец только хохотнул. — Согласно нашим договоренностям, Александр и Константин должны будут просто подписать отречение. Ну а смерть Николая… Что же этот молодой человек… Он слишком шустрый, и так рано или поздно сложил бы голову в какой-нибудь заварушке.

— Вы слышали о последнем, не побоюсь этого слова, казусе, связанном с нашими островными друзьями, — после короткой паузы задал новую тему Иван Осипович.

— Обрадуйте нас, пожалуйста, — заинтересованно приподнял бровь гвардеец.

— По подписанному с Наполеоном «договору», — судя по тому, как выплюнул слово договор старый дипломат, даже идиоту стало бы понятно, отношение говорящего к этому документу. — Французы уступили России Ионические острова, большая часть из которых ныне занята поддаными короля Георга.

— Так, и что?

— Александр третьего дня вызвал к себе графа Кэткарта и в ультимативной форме потребовал от наших союзников…

— Теперь уже получается — бывших, — вставил Карл Васильевич.

— Ну да, бывших союзников, освободить «свежеприобретенные» и «незаконно оккупированные», — последнее, судя по всему, было цитатой, — земли Российской империи. Как вам такой кунштюк?

— Какой позор, — пробормотал молодой гость, однако в повисшей тишине его услышали все присутствующие.

— Да, молодой человек, это именно позор, — согласился с озвученной сентенцией хозяин дома. — Я вам больше того скажу… Вам не кажется, что наш «богоизбранный» император последнее время принимает решения слишком в духе еще недавно поносимого им на словах корсиканца? Как можно было согласиться на выкуп золотом, когда под пятой узурпатора страдает половина Европы, а вторая половина — открыто сражается с ним за свою свободу. Нет, истинно вам говорю, темные времена настали для нашего отечества, темные.

ЗЫ. Так как, полноценной продой это считать нельзя, выкладываю на день раньше)

ЗЫ. Можете попробовать угадать фамилии учувствовавших в разговоре)

Глава 13

На самом деле, необходимость создания некого своего печатного органа — а лучше даже не одного, — способного доносить до населения мою, то есть единственно правильную, точку зрения была понятна уже давно. Собственно, было бы странно если бы человек из будущего, из информационного общества, не думал в этом направлении. Вот только разрешение на подобную деятельность мне удалось выбить из императора только после победы в Отечественной войне, когда Александр окончательно убедился в моем благоразумии, лояльности и желании принести стране максимум пользы. При этом на новую газету, названную мной без лишней скромности «Правда», был наложен специальный режим цензуры. То есть, по сути, брат решил не пускать дело на самотек и чуть ли не самолично отсматривать каждый материал прежде, чем одобрять его в печать. Такое разрешение, как кстати и последовавшее вскоре после заключения мира с обеими Германиями, назначение меня в члены не так давно образованного Государственного Совета, стало своего рода признанием моих заслуг, а также моего права на кусочек власти в империи. Можно сказать, что я теперь был не просто братом государя, но и чиновником высшего ранга, имеющим политический вес отдельно от императора.

Главным редактором газеты, имевшей по моей задумке в первую очередь социально-политическую направленность, стал широко известный в узких кругах писатель и баснописец Александр Ефимович Измайлов, уже имевший определенный опыт в издательском деле.

— Что скажете Николай Павлович? — В последних числах мая мне принесли установочный экземпляр самого первого тиража новой газеты. Пока она предполагалась ежемесячной — для начала нужно было набрать штат репортеров, писателей и отработать процесс — но в перспективе я хотел перейти на еженедельный выпуск.

Вообще, газеты этих лет, если уж говорить совсем честно, мало отличались от своих потомков конца двадцатого века. Разве что бумага была похуже да полиграфия не столь качественная. Ну и врать местные «акулы пера» еще не научились столь виртуозно, как ы будущем.

— Прекрасно, Александр Ефимович, мне все нравится. — На самом деле, это было не совсем так, например меня жутко бесила легкая желтизна дешевой бумаги, на которой печаталась газета, вызывая в памяти параллели с «желтой прессой» из будущего, но тут объективно ничего сделать было просто невозможно. В любом ином случае цена конечного изделия тут же улетала в космос. — Что у нас тут, ага… Ну да…

Главной жемчужиной первого выпуска газеты «Правда» стало большое интервью с фельдмаршалом Кутузовым. Почему именно с ним? Во-первых, было неизвестно сколько еще старик протянет. Он хоть и выглядел весьма бодренько, неслучившаяся тут история показывала, что одноглазый лис мог отправиться на свидание с предками буквально в любой момент. А во-вторых, после победы над Наполеоном Михаил Илларионович стал крайне популярным в обществе человеком, причем таковым он был и среди консерваторов, и среди либералов, и вообще объединял в хорошем к себе отношении чуть ли не все слои российского общества. Ну во всяком случае, те из них, которые хоть как-то интересовались происходящим за забором.

— Цензура одобрила, можно запускать, — еще бы не одобрила, если все темы статей первого выпуска мы придумывали с Александром на пару.

— Ну что ж, тогда с Богом, как говорится, вперед! — Я отложил в сторону газету и внимательно посмотрел на своего главного редактора. — А что вы скажете насчет создания отдельного литературного журнала?

— Не вижу никаких в этом проблем, Николай Павлович, — пожал плечами Измайлов. — Подобных периодических изданий разной направленности не так уж и мало. Большинство, правда, живут ровно столько, сколько сохраняется энтузиазм их владельцев и зачастую одновременно главных авторов… Дело, как вы понимаете, это не так чтобы очень прибыльное.

— Ну прибыль, в этой жизни далеко не главное, заработать копеечку, — Измайлов на этих словах явственно хмыкнул, — я и в других сферах способен. Мне гораздо важнее культурное влияние. Большие тиражи, низкая стоимость… А печатать будем полезные произведения, с нужным государству, ну и мне, чего уж греха таить, посылом. Будут люди такое читать?

— Будут, почему бы и нет. Чего у нас только не читают… Если цену небольшую поставить, да материал отбирать более-менее тщательно… Вполне.

— Ах да, — я мысленно хлопнул себя по лбу. Наклонился и достал из выдвижного ящика бумажную папку, — чуть не забыл. Вот это вам, найдите пару толковых студентов и посадите их придумывать слова-загадки. В «Правду», наверное, это вставлять не будем, неформат. А вот в журнал развлекательной направленности — вполне. Можно конкурс устраивать, призы какие-нибудь изобразить… В общем, разберетесь.

— Что это, Николай Павлович?

— Крестословицы, — выдал я прямой перевод слова «кроссворд» на русский. В конце концов, зачем тянуть слова из другого языка, когда можно подобрать адекватную замену у себя. — Такие загадки-головоломки. Там на отдельном листе список вопросов, ответы на которые нужно вписывать в таблицу и таким образом получать дополнительные буквы в качестве подсказок в тех местах, где сразу ответить не получается. Интересная забава, посидеть, поломать голову, убить немного времени, рупь за сто, что нашим потенциальным читателям зайдет.

— Интересно… — протянул Измайлов, он прямо тут же пару раз перелистнул страницу явно пытаясь на ходу решить головоломку, но понятное дело, что без карандаша сделать это было практически невозможно. Через минуту он кивнул своим мыслям, оторвался от крестословиц и вновь поднял взгляд на меня. — Пожалуй соглашусь, интересная новинка. Читателям понравится.

— Сразу составляйте каталог вопросов, чтобы через некоторое время можно было использовать их по второму кругу… — попытался я дать совет, но судя по проступившей улыбке Александра Ефимовича, он и сам уже об этом подумал. Очевидно, что тут мелочная опека не понадобится, главное направлять его в нужно русло, чтобы куда-нибудь не туда не свернул. — В общем, разберетесь.

Диалог этот состоялся в Михайловском замке, который я наконец-то сумел выбить из Александра, благо он все это время стоял пустым, и никто на него особо не претендовал. В будущем тут вроде бы должна была располагаться артиллерийская — или инженерная, не помню точно, единственный раз, когда я был в Питере в прошлой жизни, до этого замка мы так и не добрались — школа, но думаю, что мы найдем для нее место где-нибудь в другом месте.

Что же касается моей новой личной резиденции, то она очень быстро начала напоминать не столько уютное домашнее гнездышко, сколько штаб-квартиру какой-нибудь корпорации из будущего. В качестве покоев я выделил себе пол-этажа в одном из крыльев замка — в большей площади объективно нужды все равно пока не было — а все остальное место занимали различные службы — канцелярия, спецслужба Бенкендорфа, отдел поиска талантов и приема предложений по изобретеням, охрана — куда же без нее — и так далее. Очень быстро стало понятно, что скоро места будет не хватать, у нужно будет либо расширяться, либо раскидывать службы, не нуждающиеся в постоянном пригляде по другим адресам. Впрочем, с этим можно было несколько подождать, тем более что текущих дел было, что называется, «за гланды».

Вообще, если внешнеполитическое положение Российской империи после победы над Наполеоном и заключения формального мира со всеми его союзниками выглядело очень прочно, то о внутренней ситуации в стране того же сказать нельзя было совершенно. Во-первых, было разрушено огромное количество сел и городов на западе страны, сотни тысяч человек остались без жилья и, хуже того, без какой-то перспективы вернуться в ближайшее время к своей привычной хозяйственной деятельности. В конце концов, пожить несколько месяцев можно и в землянке, а вот если поле весной не засеять, то осенью останется только складывать зубы на полку. В этих условиях пришлось изрядно покрутиться, в том числе привлекая армию, чтобы хотя бы понемногу, но помочь всем.

Удалось в такой ситуации активизировать переселенческую программу. Теперь, когда многих крестьян на старых местах не держало хозяйство, оказалось гораздо проще сдернуть их на юг и восток. Зима двенадцатого-тринадцатого годов в плане потока переселенцев стала воистину рекордной. По моей статистике мы совсем немного не дотянули до пятидесяти тысяч семей, переселенных в Приазовье и на север Крымского полуострова. Да, мы потихоньку за несколько лет уже и туда добрались. Более того уже со следующего сезона планировалось запустить строй переселенческий маршрут по Волге на прикаспийские земли Астраханской губернии. Дальше, по мере заселения земель, предполагалось продвигаться на юг на территорию кавказской губернии, однако пока с этим были определенные проблемы. Проблемой были племена черкесов, дагестанцев и чеченов, которые совершали регулярные набеги на прилегающие равнины, грабили и разоряли хозяйства поселенцев, и было очевидно, что без глобального решения этого вопроса, ни о каком освоении края и речи быть не могло.

Во-вторых, если отбросить очевидные чисто экономические трудности, связанные с ущербом от вторжения, далеко не всё в порядке было в политических кругах Петербурга. Отнюдь не все восприняли положительно подписание мирного договора с Наполеоном в том виде, в котором он в итоге увидел свет. В особенности своего недовольства не скрывало молодое поколение и недавние переселенцы из Европы, пошедшие на службу «белому царю» после того, как корсиканец лишил их родины. Буквально на глазах начала формироваться оппозиция, в том числе и включающая мамА и бывших посетителей, распавшегося со смертью ее мужа, тверского салона Екатерины Павловны.

Эти нехорошие движения — о них я узнавал от Семена Романовича, который отлеживался после воспаления легких в Питере пока я мотался по всей России — начали очень быстро обретать форму и грозились вылиться в серьезные неприятности. В то, что это перерастет в реальный заговор и смещение Александра я верил мало, а вот в то, что они скопом смогут прогнуть брата, наставить на тот путь, который считают истинным — вполне. Оборону Александру в столице пока помогали держать Аракчеев и Кутузов, который также горячо поддержал невмешательство России в европейские дела.

И, в-третьих, по счету, но не по важности, такое глобальное событие как отечественная война, приведшее к крайнему напряжению всех сил государства, не могло не отразиться на самосознании всего простого народа. Среди крестьян, особенно тех, кого привлекали на работы через структуру ополчения, начали распространяться слухи о том, что император в награду за победу скоро даст народу волю и землю. Причем, как это часто бывает, волю хотели сразу и тут, земли опять же тут и побольше, а на предложение переехать на пустующие территории и получить желаемое в прикаспийских степях, такие фантазеры отвечали исключительно матерно. В общем, потихоньку назревал социальный конфликт…

Для того, чтобы вывезти из Франции честно добытое в бою золото, пришлось провернуть целую войсковую спецоперацию. Не смотря на то, что формальное оформление шестой коалиции, контуры которой на политической карте Европы уже просматривались, пока еще не завершилось, было очевидно, что так просто пропускать «золотой караван» — а даже если брать чистое золото, то масса выкупа равнялась бы примерно четырёмстам тоннам золота, на практике общая масса ценностей была как бы не в три раза больше — ни Австрия ни Пруссия бы по своей территории не согласились. Хотя бы потому, что это означало возвращение во Францию самого Бонапарта, а с ним и пятидесяти тысяч отборных, прошедших русский ад, бойцов.

Для того, чтобы относительно безопасно передать ценный груз, французы обязались доставить его в Любек — самый восточный крупный порт на Балтике, который все еще контролировала Первая империя, — а мы собирались отправить за золотом весь балтийский флот. Просто чтобы у прочих-разных даже мысли не возникло попытаться протянуть руки к нашей контрибуции.

Впрочем, прошло все в итоге на удивление без сучка без задоринки. В начале мая тринадцатого года «золотой караван», везущий на самом деле не только золото, но и серебро, а также прочие относительно ликвидные ценности, — вошел в Неву, — в обратную же сторону отправился французский император и часть генералитета, офицеров и опытных бойцов, которых мы смогли переправить на запад одним рейсом.

Еще большей проблемой оказалось как-то избавится от полусотни — на самом деле уже несколько меньше — тысяч бывших военнопленных. На то, чтобы перевести их по морю и выгрузить в том же Любеке у нас банальнейшим образом не было флота. Тем более, что по неофициальным каналам англичане намекнули, о возможности совершенно случайно спутать горизонтальные и вертикальные полосы на мачтах русских кораблей и ненароком пустить все транспортники на дно Балтийского моря, пусть даже это и будет означать войну между двумя государствами.

Пешком отправлять такую кучу народу через ту же Пруссию выглядело так же сомнительной идеей. Вряд ли немцы пропустят через свою территорию толпу мужиков, которая после пересечения их западной границы тут же превратиться в солдат вражеской армии. Вооружать же их в России виделось уже неправильным с политической точки зрения. Такие действия в значительной мере стали бы недружественным актом по отношению к соседям и мгновенно разрушили бы наш нейтралитет — максимально выгодный, естественно, — в намечающейся войне.

В итоге пришлось всю сорокатысячную толпу разделять на мелкие группы и переправлять во Францию разными путями, причем большую часть — транзитом через Османскую империю, у которой с Наполеоном были относительно неплохие в это время отношения, в Далмацию. Результатом этой непростой операции стало то, что последний военнопленный покинул территорию Российской империи уже во второй половине лета тринадцатого года, как раз незадолго до начала войны шестой коалиции.

Сигналом к началу боевых действий стало неожиданное для всех — впрочем, тут островитяне вероятно могли бы поспорить — вторжение армии короля Сицилии Фердинанда на юг Апеннинского полуострова.

После гибели Мюрата Неаполитанское королевство на полгода осталось, по сути, без правителя, поскольку семья маршала Франции, в том числе и наследник, предпочитали проживать в Париже, а не на «задворках Европы». Управлялось оно также глобально скорее из Парижа, чем из Неаполя, что, конечно, же не могло не раздражать местных. И это даже если не упоминать немалые потери армии королевства от далекого и непонятно зачем нужного похода в Россию. В этих условиях король Фердинанд — который, если говорить совсем честно, сам по себе был его тем перцем, особой популярностью в народе не пользовавшимся, — начал казаться местным элитам более чем достойным выбором. Во всяком случае — ничем не хуже других.

15 августа тринадцатого года сицилийцы совместно с англичанами одним коротким броском преодолели Мессинский пролив и высадились на самом кончике итальянского сапога. Французских войск на юге Италии практически не было, поэтому Фердинанд, не встречая сопротивления быстро занял Калабрию, Апулию, а 24 числа с помпой въехал в Неаполь.

Одновременно с этим войну Дании объявила Швеция, а Австрия и Пруссия начали собирать полки на своих западных границах. Контуры шестой антнаполеоновской коалиции, можно сказать, были вчерне обозначены. Не факт, что замена России на Неаполитанское королевство — совсем адекватна, однако островитяне — а в том, что тут торчат их уши никто не сомневался — всегда отличались умением играть теми картами, которые у них есть на руках.

28 августа Пруссия практически без боя — небольшой французский гарнизон, который там стоял, сложил оружие ввиду огромного численного превосходства немцев — заняла Данциг, чем фактически объявила Франции войну. А на следующий день отдельный, специально выделенный под это корпус Шварценберга вторгся в пределы Итальянского королевства, отрезая от Наполеоновской империи ее владения в Далмации и одновременно ставя итальянского вице-короля Эжена Богарне в достаточно сложную со стратегической стороны ситуацию. На юге Италии на него одновременно двигался во главе англо-сицилийской армии король Фердинанд.

Впрочем, нельзя сказать, что положение Наполеона было таким уже отчаянным. Вернувшись в начале лета в Париж Бонапарт обнаружил наличие более-менее приличной по численности — хоть и страдающей на обе ноги по качеству — армии, настывающей около двухсот пятидесяти тысяч штыков. Из них правда меньше сотни тысяч имели хоть какой-то боевой опыт — это были те войска, которые во время похода на Россию стояли в Пруссии и ушли за Эльбу после подписания мирного договора, а также некоторое количество войск выдернутых из Испании — остальные же состояли из молодых свеженабранных юнцов тринадцатого и четырнадцатого годов призыва и солдат старших возрастов, призванных для занятия должностей в тылу. А еще практически не было кавалерии, артиллерии и инженерных частей, оставшихся где-то там на востоке Европы. Все это, конечно же не смутило корсиканца — случалось ему начинать войны в ситуациях и похуже — и Бонапарт тут же двинул войска в Саксонию на перехват вторгшихся туда австро-прусских частей.

Глава 14

И все же совсем не возобновлением большой войны в Европе мне запомнились последние летние дни тринадцатого года. Мотаясь по всей стране, я откровенно забил на свои коммерческие начинания, касающиеся химии, металлургии, электричества и оружия. Не говоря уже про кондитерку и кацелярку. В общем — на все забил, уйдя с головой в решения более глобальных задач. Нет, конечно, кое какие текущие отчеты я продолжал просматривать, однако какого-то значительного вмешательства мои производства не требовали. Тем более, что в связи с войной, а также хорошо зарекомендовавшим в ее ходе оружием, и на химиков, и на оружейников пролился настоящий золотой дождь. Как в виде наград — изобретатели получили свои ордена за поставку в армию новейших приспособ по уничтожению себе подобных — так и в виде денежных заказов на снабжение армии уже зарекомендовавшими себя с самой лучшей стороны образцами. Ну и на разработку новых, куда же без этого.

Всего же двенадцатый и тринадцатый годы превратили меня в настоящего купца-миллионщика, доведя личное состояние до суммы с шестью нулями, и первая цифра там была далеко не единица. Впрочем, отнюдь же не рост капиталов — хотя это тоже было очень приятно — стал главным событием.

— Проходите Николай Павлович, вот сюда, осторожно, здесь нужно переступить… — Меня вели по заводу с завязанными глазами, обещая какой-то сюрприз. Я не долго сопротивлялся, идее повязать плотную повязку на глаза: в конце концов — почему нет, вокруг люди, которым я мог практически полностью доверять. Почему практически? Потому что полностью, как известно из старого анекдота, верить нельзя никому, даже себе. — Так, здесь налево и стоп.

Грубые мозолистые руки сдернули с моих глаз повязку — ушло несколько секунд чтобы проморгаться — и я увидел перед собой здоровенное нечто с торчащими в разные стороны трубами. Понадобилось еще немного времени, чтобы осознать увиденное. Паровая карета! Вернее даже не так, судя по деревянным направляющим на полу — эдаким рельсам только наоборот — и паре прицепленных «вагонов» позади, это был настоящий маленький паровоз.

— Ну как вам, Николай Павлович? — Спросил оказавшийся рядом Кулибин, — почитай два года мастерили. Нормальные рельсы изобразить не смогли, поэтому пока так. Опытовая модель: гоняем пока по заводу, проверяем все, набираемся опыта, чтобы дальше следующий вариант — буде на то ваше позволение — строить уже в более совершенном виде.

— Будет позволение, будет, — а совершенно завороженно подошел в дедушке всех российских локомотивов. По сути, это была здоровенная карета, на больших, в человеческий рост колесах, весь внутренний объем которой занимала паровая машина и небольшой запас угля. При этом передняя тележка с меленькими колесами была поворотной — понятно, что поворачивать по поездной схеме, используя скосы колес, эта кракозбля еще не умела. Собственно, для этого нужно сначала изобрести рельс нормальной формы, колеса под него… Ну и места, конечно, побольше чем тут есть нужно. — Вы только когда следующий паровоз делать будете, этот не разбирайте. Музей организуем, лет через двести много людей приходить будет, чтобы на него посмотреть.

— Паровоз?

— Ну да, а как его еще назвать? Везет, используя силу пара. Вы его как-то назвали уже?

— Н-нет… — Смутился посему-то Кулибин, видимо заниматься такими глупостями ему в голову не приходило.

— Ну и ладно… — Я задумался на секунду, — пусть будет П-1. Паровоз первый. Даст Бог, не последний. Показывайте, как оно работает.

Мгновенно после моего приказа вокруг зашевелились люди. Подготовить паровой двигатель к работе не так уж быстро, но как я понял, его раскочегарили заранее, чтобы к моему приходу уже можно было провести демонстрацию.

— Добро пожаловать на борт, — с легкой усмешкой открыл передо мной дверь маленького вагончика — по сути той же кареты с четырьмя посадочными местами внутри, но без крыши и без козел для кучера — молодой мужчина в форме института путей сообщения.

Я не стал заставлять просить себя дважды и, уцепившись за удобно приделанную возле двери ручку, рывком запрыгнул внутрь вагончика. Подвеска плавно качнулась, издав тонкий скрип: все же во мне было больше центнера живой массы. Вслед за мной внутрь залез Кулибин — ему с этим делом помог тот самый парень в форме путевого инженера, — а вслед за изобретателем и сам инженер.

— Ах, да, — вскинулся Иван Петрович, — это Семен Осипович Пантелеев. Именно он непосредственно занимался конструированием и изготовлением паровоза. Как видите — перспективный молодой человек.

Даже на слух ощущалось, как изобретатель пробует новое слово на язык, и судя по его выражению лица, оно пришлось Кулибину по душе.

— Очень приятно, ваше императорское высочество, — молодой человек на вид от силы лет двадцати пяти явственно залился красной краской. Не часто, видимо, его хвалят в присутствии членов императорской семьи.

— Просто Николай Павлович, если в неофициальной обстановке, пожалуйста. — Я протянул инженеру руку, которую тот с видимым удовольствием пожал.

В этот момент раздался негромкий гудок, вызвав в душе какую-то теплую ностальгическую волну — интересно, насколько это нормально ностальгировать по неслучившемуся еще будущему — и локомотив, «пшикнув» паром, начал медленно набирать скорость. Большие колеса стали потихонечку проворачиваться, и вот мы уже катимся по цеху — железная, вернее в данном случае деревянная дорога была проложена круг вдоль стен немаленького помещения, а в одном месте даже ненадолго выбегала на улицу — со скоростью средней городской пролетки. Километров в общем десять в час, навскидку. Может чуть больше.

— Ну как вам, Николай Павлович? — После того как мы сделали один полный оборот и пошли на второй, спросил сияющий Пантелеев. Паровоз изрядно шумел, поэтому приходилось поднимать голос.

— Отлично, Семен Осипович, отлично! Как для первого образца, так вообще замечательно. Это максимальная скорость?

— Эмм… Да, а нужно быстрее?

— Конечно! Это только для поездки внутри завода такая скорость подойдет, но нужно же смотреть дальше… Пройдет двадцать лет, и мы построим железную дорогу от Петербурга до Москвы, и вот там нужно чтобы паровозы бегали хотя бы со средней скоростью шестьдесят верст в час. Ну или хотя бы сорок, для начала. Чтобы путь между двумя столицами можно было преодолеть за сутки. Представляете, какие это сулит перспективы?

Видимо, нарисованная перспектива с трудом укладывалась в головах собеседников, потому что вместо ответа они на несколько минут замолчали, и было практически вживую слышно, как в головах у них крутятся шестеренки мыслей.

Не удивительно, между Москвой и Питером шестьсот пятьдесят верст. Это если по прямой — по дороге получается, как бы не на сто больше. Четыре-шесть дней бешенной скачки для курьерской службы, восемь-десять, для одиночного верхового путника и тринадцать-четырнадцать для груженой товаром телеги. Это если дорога нормальная, в распутицу эти цифры легко можно умножать на два. Идея того, что вообще можно перемещаться по суше с такой скоростью будет осознана местными далеко не сразу. Ну ничего, с этим я им помогу.

— Это же сколько металла на одни только рельсы нужно будет… — через несколько минут, когда поезд сделав еще пару кругов остановился, выдал наконец пришедший немного в себя Пантелеев.

— Много, очень много! — Я не выдержал и расхохотался. Приятно, черт побери, двигать прогресс вперед. Гораздо приятнее чем воевать.

Тем временем в Европе во всю продолжались боевые действия. Основные события осенней кампании тринадцатого года развернулись в Саксонии. Наполеон, что логично, плюнул на второстепенные фронты — испанский и итальянский — и двинул все свои войска на восток, желая по традиции как можно быстрее выбить из войны Пруссию, выглядевшую тут слабым звеном, и уже потом, в более комфортных условиях разобраться со всеми остальными по-отдельности. При этом Испанию Бонапарт, не смотря на присоединение Каталонии непосредственно к Французской империи, к осени тринадцатого года уже полностью потерял, держа оборону — правда достаточно крепко — по Пиренеям. И почти аналогичная ситуация была в Италии, из которой императору пришлось срочно выводить все войска, чтобы те не оказались в окружении и не были потеряны окончательно.

Хуже того, отправленные несколько десятков тысяч человек на запад через территорию османской империи на Балканах в обход немецких государств, оказались натуральным образом отрезаны от метрополии, а учитывая полное господство английского флота на море, шансов у них пробиться к своим практически не оставалось. А ведь это были самые опытные части в том числе и старая гвардия, которой Наполеону так не хватало в это время буквально на всех фронтах военных действий.

Сен-Сиру, командующему этой группировкой, противостоял выдернутый из севера Италии корпус Шварценберга. Живой силы у австрийца было в полтора раза меньше, зато было больше пушек, кавалерии и всего остального что превращает толпу вооруженных мужиков в армию. Так что шансов у французского маршала прорваться на север, на соединение с основными силами практически не было, во всяком случае без громадных потерь. При этом обратно на турецкую территорию, османы Сен-Сира уже не пускали, резонно опасаясь совершенно не нужных им дипломатических осложнений в отношениях с Австрийской империей. Так что вместо того, чтобы стать костяком новой французской армии эти сорок тысяч совершенно бесполезно топтались в районе Сплита, блокируемые австрияками.

В общем, ситуация у Наполеона на первый взгляд была достаточно сложной, однако я был уверен, что корсиканец еще себя сумеет показать, и без русских полков коалициантам будет очень и очень сложно одержать решительную победу. Если вообще возможно.

Первое относительно большое столкновение между французской и австро-прусской армией произошло 12 сентября под Лютценом что на западе Саксонии. Силы были примерно равны: у французов было некоторое преимущество в численности — сто двадцать тысяч против ста у союзников — но практически не было кавалерии, да и по пушкам немцы из превосходили весьма значительно. Бой получился весьма скомканный, то и дело распадающийся на стычки отдельных, мало связанных между собой корпусов, но в итоге французы смогли нанести противникам существенные потери, и немцам пришлось отступить.

Кроме обоюдно больших потерь — обе стороны потеряли в районе двадцати тысяч убитыми, раненными и пленными — бой стал знаменателен гибелью прусского генерала Шарнхорста, «словившего» бедром пушечное ядро. Потеря известного теоретика и вдохновителя военных реформ в этой стране больно ударила по моральному духу солдат, еще недавно на сто процентов уверенных в своей победе. Война совершенно неожиданно началась для них неудачно.

Следующее сражение произошло 30 сентября при Бауцене. Тут преимущество французов в живой силе было еще значительнее — сто сорок тысяч штыков против ста десяти — однако немцы занимали выгодную укрепленную позицию и опять же имели чуть ли не в два раза больше пушек. И вновь немцам после долгой упорной обороны пришлось отступить, перенося таким образом войну непосредственно на территорию Пруссии. Впрочем, преследовать противника Бонапарт не решился: армия, набранная из шестнадцатилетних юнцов, жестко страдала от нехватки опыта и после полутора месяца боев и маршей начала на глазах разваливаться. Участились случаи дезертирства, возросли до совершенно неприличных значений небоевые потери. Пришлось брать оперативную паузу и приводить ее в порядок. Времена, когда корсиканец со своими вымуштрованными летучими корпусами делал стокилометровые переходы, после чего вступал в сражение и разбивал противника по частям, безвозвратно ушли в прошлое.

Одновременно с боевыми действиями в Саксонии Даву с пятидесятитысячной армией наступал на Берлин. В столице Пруссии — ее армия точно так же, как и французская на восемьдесят процентов была набрана из новобранцев — стоял корпус фон Бюлова с сорока тысячами штыков, и немецкий генерал на фоне неудач в Саксонии ожидал подхода французов с известной долей опасения. Даву, впрочем, аналогично был не в том положении, чтобы безрассудно бросаться на штурм немецкой столицы, поэтому заняв Потсдам 4 октября, железный маршал остановился чтобы дать своим новобранцам несколько дней отдыха.

В середине октября на континент высадился тридцатитысячный корпус шведов, которые до этого без особого сопротивления заняли Сконе и теперь выполняя условия союзного договора перенесли боевые действия на южное побережье Балтийского моря.

Появление нового игрока, одновременная активизация австро-прусской армии, плюс подход подкреплений австриякам из Италии вынудил французскую армию с боями начать отступление по сходящимся направлениям. Такой точкой притяжения, точкой, где располагались обширные запасы провианта и боеприпасов стал Лейпциг.

9 ноября к Лейпцигу с двух сторон подошли австро-прусско-шведские корпуса, насчитывающие суммарно около двухсот пятидесяти тысяч человек. У Наполеона при этом было около двухсот двадцати, при том, что постоянные проблемы с артиллерией и кавалерией все так же были актуальны для французской армии.

В течении четырех дней с 10 по 13 ноября вокруг этого немецкого города развернулось колоссальное по своим масштабам сражение, равного которому история еще не знала. Коалицианты, понимая, что именно здесь им представляется шанс переломить, ход войны атаковали, не считаясь с потерями, войска же Бонапарта стояли, насмерть не отдавая противнику ни клочка земли.

Самое кровавое сражение в истории, затмившее в итоге даже Бородино, закончилось, по сути, ничем. Ну то есть формально — во всяком случае поле бое осталось за ними — победили французы, однако учитывая больше двухсот тысяч человек потерь убитыми и раненными на обе стороны… Никак иначе кроме как бессмысленной бойней назвать это действо было совершенно невозможно.

Особенно пострадала прусская армия, которая под Лейпцигом потеряла чуть ли не половину своего состава. И самое паршивое для Фридриха Вильгельма было в том, что новой армии взять ему было банально негде. После всех поражений последних десяти лет площадь его государства, а ней и ее население сократилось более чем в два раза. Неудачный поход в Россию, стоивший пруссакам около двадцати тысяч потерянных солдат, потом лихорадочное создание новой армии численностью в сто двадцать тысяч выгребли человеческие резервы этого королевства до донышка. Немного спасал немцев тонкий ручеек бегущих из России поляков, однако даже с ними после Лейпцига у Пруссии осталось едва полсотни тысяч активных штыков.

Впрочем, и другие участники военных действий, пораженные огромными потерями, тоже резко потеряли в воинственности. После коротких переговоров при посредничестве Российских дипломатов между странами было заключено перемирие на три месяца. До марта.

Вырванная у коалициантов буквально с мясом передышка позволила Бонапарту немного укрепить начавшую было расползаться по швам империю. Во всяком случае вассальные государства рейнского союза еще в октябре начавшие было потихоньку самоустраняться, выпадая из орбиты Парижа и саботируя приказы оттуда о формировании новых, взамен оставшихся в России частей, вынуждены были вновь начать платить налог кровью, выставляя на поле боя очередные тысячи солдат.

Полученная трехмесячная передышка позволила Наполеону несколько поправить дела в Испании, где Веллингтон в октябре форсировал реку Бидасоа, служившую границей между двумя государствами и вторгся в пределы «коренной» Франции. Такая пощечина явно требовала адекватной реакции, и Бонапарт, прихватив с собой тридцатитысячный корпус, — остальные войска остались в Саксонии просто на всякий случай — рванул на юго-запад, в сторону Пиренеев.

27 декабря Наполеон, как снег на голову, обрушился на нерешительно топчущегося на месте около Байоны Веллингтона и не смотря на равенство в силах — а если смотреть на качество войск, то даже можно было говорить о преимуществе англичан — разбил того буквально наголову. Решающим стала атака осажденного гарнизона Байоны в спину уже начавших колебаться английских войск.

Поражение стоило англо-испанской армии восемнадцать тысяч человек, в то время как французы потеряли всего шесть. Именно после Байоны Бонапарт произнес свою знаменитую фразу о том, что он вновь надел сапоги 1796 года. Стало очевидно, что война затягивалась, союзники свой шанс на быструю победу упустили.

Глава 15

— Что это? — Удивленно спросил Александр, когда я, тяжело дыша, без доклада ввалился к нему в кабинет и положил перед ним достаточно толстую папку с бумагами. Заглянувшему вслед за мной раздосадованному таким нарушением протокола секретарю он только махнул рукой, и служитель пера и чернильницы поморщившись закрыл дверь с другой стороны. — Какой-то список… Чиновников? И военных?

— Помнишь, мы с тобой разговаривали про возможность создания «карманного» заговора. Вот он, можешь не благодарить, — немного отдышавшись я плюхнулся в кресло для посетителей и с удовольствием принялся разглядывать выражение глубочайшего недоумения, которое расползлось по лицу императора. — Ну вот, полюбуйся. Через четыре дня тебя должны прийти свергать кирасиры гвардейцы, ну а я по их плану вообще должен этот день не пережить. Так подгадали, чтобы мы все в столице были, чтобы никого не упустить.

Несколько минут Александр сидел как громом пораженный, переводя невидящий взгляд с меня на список заговорщиков, среди которых были весьма известные фамилии, занимающие в том числе и высочайшие посты в системе имперской власти. Иногда он бормотал отдельные оскорбления в адрес некоторых фигурантов, впрочем, делая это достаточно тихо, чтобы я с трудом мог их слышать. «Беннигсен, неблагодарная ты сука, давно нужно было тебя удавить», — было единственно что у меня получилось разобрать.

— Рассказывай, — в итоге сумел выдавить из себя брат. — Только подробно, не упуская никаких деталей.

— Без проблем, — я кивнул, — помнишь такого себе Федора Ивановича Толстого? Американца.

— Помню, — с легкой заминкой ответил Александр, — в Париже живет последние лет пять. Содержит салон, объединяющий всех ненавистников России и меня лично.

— Ага, это я его финансирую. Собственно, это я пять лет назад выкупил все его долги и отправил в Париж, с тех пор он работает на меня.

У императора от этого заявления явственно дернулась щека, впрочем, нужно отдать ему должное, он сумел удержать себя в руках и только молча махнул мне рукой предлагая продолжать.

— Пять лет назад я дал Толстому указание стать центром антирусского общества в Париже, собрать вокруг себя всех недовольных, он даже вышел как-то на тайную службу Наполеона и стал получать от них финансирование под обещание создать сеть осведомителей в Петербурге, — щека Александра дернулась еще раз. — А потом на него вышли масоны… Или он вышел на масонов, не знаю уж как было на самом деле. И, в общем, предложили они немного подкорректировать… Состав императорской фамилии. Федор Иванович, естественно, согласился и начал потихоньку через моих людей — тут нужно Бенкендофу сказать спасибо, он отлично сработал — вербовать сторонников. Сначала это все делалось на деньги Франции, а после подписания мирного договора, ты будешь смеяться, на Толстого вышли англичане и предложили содействие. Судя по всему, у французов где-то знатно течет, и их тайные операции для Лондона такими совершенно не являются…

— Еще и англичане… Это многое объясняет, — Александр еще раз пробежался глазами по весьма впечатляющему списку заговорщиков.

— Там внутри краткие стенограммы их встреч, роспись потраченных средств, планы переворота и краткая программа действий после. Если не растекаться мыслью по древу, править собирались поставить Михаила при формальном регентстве мамА.

— Твою мать… — пробормотал император, я криво усмехнулся.

— Твою тоже.

— Она в курсе этих планов?

— А черт его знает, — я пожал плечами. — С ней общались не мои люди. Может в курсе, может просто о чем-то догадывается.

— Понятно… — протянул Александр, видимо он достаточно быстро нарисовал у себя в голове параллели с событиями двенадцатилетней давности. — Дальше рассказывай.

— А что дальше рассказывать? Дальше ребята Бенкендорфа и приехавшие из Франции, нанятые там Толстым ловкачи начали осторожно вербовать сторонников. Сначала это были члены «консервативного» кружка, которые были недовольны Сперанским и твоей излишне либеральной, по их мнению, политикой. Потом — те, кто остался не в восторге от сохранения Наполеоном трона. Ну и прочие всякие… Обиженные и проклятьем заклеймённые. Как видишь, учитывая наличие в списке Балашова, проблем с прикрытием нашей деятельности не было никаких. Сам переворот назначен на 18 января. Что с этим делать — брать их всех заранее или позволить начать действовать — решай сам. Впрочем, — я хитро усмехнулся, — если ты все же решишься пойти по второму, более рискованному, но и потенциально более выгодному второму пути, то мы с Александром Христофоровичем, подготовили план действий. Собственно, Бенкендорф этим занимался в основном со своими парнями, а я так — был идейным вдохновителем. Надо сказать, достаточно просто составлять план разгрома заговора, если ты этот заговор сам контролируешь.

— Ну да, ну да, — император помолчал несколько минут обдумывая все вышесказанное, а я тем временем встал и подошел к окну. Там в вечерней тишине не землю плавно опускались белые мухи. Две недели назад наступил новый 1814 год, год, когда мне должно было исполниться восемнадцать. Самое время потихоньку начинать искать себе жену и обзаводиться наследниками. В прошлой жизни дети у меня появились уже солидно за тридцать, поэтому сама мысль о том, что восемнадцать — подходящий возраст чтобы становиться отцом, выглядела несколько дикой. Впрочем, в эти времена у какого-нибудь крестьянина к восемнадцати легко могло бы быть уже трое спиногрызов. А с другой стороны, сначала нужно пережить день «х», а о семье думать потом. Видимо отголосок моих мыслей уловил и Александр, шлепнул бумажную папку об стол и произнес, — будем ловить на живца. И да, Ники, даже не думай, что это все сойдет тебе с рук. После того как все закончится нам нужно будет о многом поговорить, вот эти вот твои сюрпризы, уже начинают меня доставать.

— Ты бы предпочел не знать о заговоре? — Деланно удивился я.

— Я бы предпочёл бы, чтобы его не было в природе!

Собственно план заговорщиков был прост как угол дома. Простота в таких делах — это вообще обязательное условие, все сложные и хитрые планы имеют свойство рассыпаться под грузом подробностей, двойных и тройных смыслов, погребая под собой незадачливых устроителей переворота. И наоборот, чаще всего самые простые в итоге воплощаются в жизнь.

Генерал-майор Александр Владимирович Розен командир гвардейского лейб-кирасирского полка отвечал за силовую поддержку акции. Ему удалось перетянуть — где посулами, где шантажом, а где и подкупом — на свою сторону трех эскадронных командиров вместе с их бойцами, и как считали заговорщики, пятисот примерно человек им должно было хватить, чтобы в темпе вальса преодолеть несколько километров городской застройки и взять штурмом Зимний. Тем более, что — это меня всегда удивляло до последней крайности — особой охраны у императорских резиденций, кроме дежурной роты преображенцев, по сути, не было. Ну а генерал-губернатор столицы Балашов отвечал, чтобы по пути у кирасиров никто случайно не встретился и не сорвал дело.

Что же касается остальной гвардии, то ее невмешательство в случае поднятия шума должен был обеспечить брат Александра Владимировича — Григорий, командующий первой гвардейской бригадой в составе Преображенского и Семеновского полков. По моим сведениям, никого из своих подчиненных — или почти никого, тут все же трудно быть уверенным — он завербовать не сумел, но гарантировал, что полки при любом развитии событий останутся в казармах.

Ну а дальше все должно было быть совсем просто: кирасиры врываются в Зимний, под угрозой смерти заставляют подписать Александра отречение, одновременно с этим часть бойцов отправляется к Константину в Мраморный и ко мне в Михайловский, решая тем или иным способом вопрос со стоящими дальше по списку наследниками. Глядишь уже утром войска — за лояльность войск должен был отвечать Беннигсен, которого не совсем понятно за какие заслуги все эти годы держал при себе Александр, — будут присягать новому императору.

Для того, чтобы ни у кого не возникло потом сомнений в правомерности репрессий, а в том, что они должны последовать после неудачной попытки переворота, мы с Александром были согласны на все сто, решено было дать заговорщикам ворваться в Зимний и прихватывать их уже после того, как недобрые их намерения станут очевидны даже идиоту. Поэтому вечером перед часом «ч» из императорской резиденции были скрытно, так чтобы посторонний наблюдатель не сумел бы заметить подозрительного движения, все члены семьи и приближенные. Александр предлагал увести вообще всех, оставив заговорщикам пустой дворец, но тут я высказался против.

Во-первых, так можно сдуру и спалить нашу осведомлённость, все же прислуги во дворце было не мало, и незаметно вывести ее виделось задачкой, так сказать, со звездочкой. Во-вторых, как бы жестоко это не звучало, а несколько трупов невинных жертв заговора нам для последующего суда не помешает. Да жестоко, да цинично, но одно дело если заговорщики никого не убили — тут общественность может начать императора просить быть снисходительным — а другое дело, если в деле фигурируют трупы. Совсем по-другому дело выглядит.

Ну а в качестве крысоловов, которым предстояло ловить заговорщиков, я подтянул своих егерей — единственную часть которой мог доверять безоговорочно. Ну и плюсом тут шло умение воевать в непривычных условиях, устраивать засады и прочее.

Вечером 16 января все фигуры были расставлены, и я с полковником Авдеевым засел в одном из домов на другой стороне дворцовой площади там, где через несколько десятков лет будет стоять здание генштаба. Участвовать в деле непосредственно Александр мне запретил, поэтому оставалось только сидеть на командном пункте и наблюдать всю движуху со стороны.

В груди, надо признать, немного подрагивало, надпочечники щедрыми порциями впрыскивали адреналин в кровь. Переживал я, собственно, даже не за себя или там за жизнь Александра — о нашей безопасности мы позаботились заранее, — а вот все дело, которое мы готовили чуть ли не три года, провалить было бы крайне обидно.

По мостовой дворцовой площади, достаточно громко цокая подковами, проехал одинокий всадник, я аккуратно выглянул в окно и быстро окинул взглядом пространство внизу. Нет, это еще не наш фигурант, слишком рано. Я закрыл глаза и привалился спиной к стене — в комнате, чтобы не выдать наличие тут людей, был потушен свет, что создавало немного тревожную атмосферу — еще раз прокрутив в голове подробности всего происходящего.

Изначально ни о каком масштабном заговоре речь вообще не шла. Всю ситуацию я собирался использовать исключительно для тренировки Бекендорфа и его людей: моя карманная контрразведывательная служба уже насчитывала несколько десятков сотрудников и занимала отдельный угол Михайловского замка. Ну и для сбора компромата на отдельных чиновников, благо на каждого, кто из себя в стране хоть что-то представляет, уже было заведено личное дело, куда старательно подшивались все доступные сведения. Начиная от пристрастий в еде, выпивке и женщинах, заканчивая суммами, украденными из казны, тем более что за последнее тут можно было арестовывать каждого второго. После каждого первого. Приятно осознавать, что есть в нашей стране вечные ценности.

Так вот начал Толстой с моей подачи переписываться с целым рядом чиновников весьма и весьма высокого ранга, и выяснилась нехорошая тенденция растущего среди них недовольства императором. То тут, то там проскакивали слова поддержки «изгнанного» из России — и это при том, что тут в России Федор Иванович пользовался весьма специфической репутацией — дворянина и желание посетить его парижский салон. И даже более того: некоторые, еще до того, как началась война и по континенту можно было передвигаться относительно свободно, действительно заезжали в Париж и посещали мероприятия, устраиваемые Толстым. Как тут не задуматься о необходимости взять всю эту шушеру за тестикулы…

— Идут, — вырвал меня из воспоминаний громкий шепот Авдеева. Собственно, фигуры были уже давно расставлены, в отсутствии карманной радиосвязи, командовать отдельными группами бойцов все равно было невозможно, поэтому оставалось лишь наблюдать за происходящим со стороны.

С правого торца площади послышался шум, кто-то неразборчиво крикнул, звякнул металл и все стихло. Там располагался стационарный пост гвардейцев, который видимо и стал первой жертвой заговорщиков.

— Простите парни, — тихо пробормотал я. Гвардейцев жалко, но и убрать их оттуда было бы крайне подозрительно. Глядишь и обошлось все парой тумаков без лишнего кровопролития.

Еще через несколько десятков секунд на площадь перед дворцом высыпала толпа солдат — хотя полк был кирасирский, передвигались они на своих двоих — подсвечивающих себе путь факелами. Несмотря на то, что все происходило не просто в столице, а в самом ее сердце, с ночным освещением тут было практически никак.

— «Надо что ли какие-нибудь фонари установить, газовые хотя бы», — как обычно не к месту в голову начали лезть отвлеченные мысли.

Люди на площади меж тем особыми рефлексиями не страдали и сходу бросились непосредственно к дворцу. Видимо, какой-то план штурма у них все же был расписан, поскольку, часть бойцов начало обтекать немаленькое в общем-то здание с разных сторон, блокируя его от внешнего мира, а другая рванула прямо к парадному входу. Короткая заминка — тут тоже наличествовал пункт охраны — ночную тишину разрывает звук одиночного выстрела. То ли нервы у кого-то из нападавших не выдержали, то ли из преображенцев кто-то выполнил свой долг до конца, поднимая таким образом тревогу.

Боковым зрением заметил, как Авдеев неодобрительно покачал головой. Ну да, чисто сработать не получилось.

— А что, — приходит в голову интересная мысль, — может организовать специальную роту в твоем полку, на штурм зданий и бои в городе натасканную. Глядишь не раз еще случится необходимость засевших в домах вражин оттуда выколупывать. Опять же не всегда для этого можно красного петуха пускать, иногда это в собственном городе происходит.

— Пожалуй, хотя это не совсем наш профиль. Егерям особо в городах воевать несподручно, — пожал плечами полковник.

— В городах никому воевать не сподручно, в том и смысл.

— Можно попробовать из моих парней отдельную роту собрать, — задумчиво протянул Авдеев. — Вооружить тесаками и большим количеством пистолетов… Погонять, может сработать.

— Многозарядными пистолетами, револьверного типа, — поправил я егеря, прикидывая, существуют ли такие уже в природе, по всему выходило что да. — И гранат ручных по нескольку штук, чтобы помещения чистить. Ладно, кажется, все кто хотел зайти внутрь уже зашли, ждать больше нет смысла. Командуй полковник, генерала тебе за это не обещаю, как и ордена — грязное дело своих убивать — но «спасибу» лично от императора — вполне.

Авдеев, неразборчиво буркнув что-то в стиле «не за награды воюем», принялся отдавать команды затаившимся в доме егерям. Буквально через несколько минут на крышах загорелись большие светильники, делая ночь гораздо менее непроглядной, и со всех сторон опять же в сторону дворца хлынули егеря.

— Господа заговорщики, сдавайтесь, — в склепанный из жести рупор начал вещать я, открыв на распашку окно. — Те, кто не сложит оружие по первому требованию будет уничтожен. Попытка государственного переворота провалена, дворец окружен со всех сторон верными короне войсками.

О том, что и в самом дворце тоже была спрятана на всякий случай пара сотен бойцов, объявлять я понятное дело не стал. А ну как эти горе кирасиры решат принять бой, будет им тогда сюрприз с атакой в тыл.

Однако как такового боя не случилось. Увидев подавляющее численное преимущество егерей — а мы не связанные в этом деле боязнью разоблачения заговора сосредоточили в центре города два полноценных батальона бойцов — и понимая, что дело в любом случае провалено, кирасиры начали складывать оружие.

Оставалась, по сути, чисто техническая часть: арестовать верхушку заговора, разделить и начать колоть на предмет неизвестных нам фигурантов. Вряд ли таких будет много, однако в таком деле упускать хоть кого-нибудь хотелось меньше всего.

Глава 16

— Я за смертную казнь! Такое прощать нельзя. Любой другой приговор будет воспринят исключительно как слабость!

Александр поморщился, отправлять на плаху такое количество «видных» сановников ему совершенно точно не хотелось. Император бросил быстрый взгляд на Константина, тот только пожал плечами, выражая готовность согласиться с любым решением императора.

Мы сидели в кабинете брата вчетвером: в данном случае, как причастного к семейным событиям к обсуждению привлекли и пятнадцатилетнего Михаила. Младший, которого по такому случаю выдернули на несколько дней из лицея, сидел и слушал важные разговоры с открыты ртом.

Мы сидели уже не первый час, в кабинете было накурено — хоть топор вешай. Вообще из всей нашей семьи не курил только я. Ну и Михаил: просто по возрасту еще не позволяли. Меня эта вредная привычка жутко раздражала — я не упускал случая каждый раз высказать братьям о том, что курение страшно вредное дело — но конкретно этот раз явно был не тот случай, чтобы поднимать вопрос здоровья.

— МамА ты тоже собираешься голову рубить, — приподняв бровь осведомился у меня Александр. — Или в петлю отправить? Даже не знаю, что тут подходит лучше.

— Нет, конечно, — я пожал плечами. — Это будет сильнейший удар по репутации фамилии. В монастырь. Причем по собственному, четко выраженному желанию. Молиться о будущем империи.

— Жестоко… — пробормотал Константин, а Михаил только булькнул что-то нечленораздельное.

— Господа, я с вас поражаюсь, — я оглядел присутствующих, — вы серьезно собираетесь простить этим людям попытку заговора? Я, возможно, открою вам неприятную тайну, однако они убили бы каждого из здесь присутствующих, не задумываясь не на секунду.

В комнате на некоторое время повисла звенящая тишина. Каждый думал о своем.

Сразу после срыва попытки переворота, заговорщиков — верхушка прибыла в Зимний лично, дабы непосредственно поучаствовать в процедуре смены власти — схватили, разделили и отправили в Петропавловку. Там их рассадили по отдельным камерам и принялись оперативно и достаточно жестко — не считаясь со званиями и былыми заслугами — колоть на предмет оставшихся неизвестными участников, причастных или просто знавших о готовящейся акции но не донесших о ней «куда следует».

Моих ребят от следствия тактично оттерли, впрочем, я по этому поводу не переживал, грязной работой — а в том, что часть работы там будет грязной, сомнений не было — в казематах Петропавловки есть кому заниматься. Нет смысла отнимать хлеб у профессионалов.

Основной проблемой стал масштаб заговора. Получив поддержку сразу из нескольких разных источников, а также кое-какое прикрытие от властей — логично, учитывая, что власти в моем лице этот заговор и организовали — участники развернулись реально не на шутку, успев так или иначе привлечь к делу под сотню человек. Это если рядовых бойцов не считать. Естественно, рубить всем им головы Александр энтузиазмом не горел. Все же времена Петра уже прошли, хотя и тогда история со стрельцами выглядела весьма и весьма дико.

— Хорошо, давайте разделим всех участников на группы, систематизируем, используем в этом деле научный, так сказать, подход, — Александр хмыкнул, но кивнул. — Непосредственно к смерти приговорим только тех, кто собирался участвовать в цареубийстве лично. И тех, кто сознательно работал на иностранные государства.

— Почему так? — Подал голос Михаил.

— Потому что есть существенная разница между попыткой что-то изменить по внутренним убеждением, — попробовал объяснить я свое видение, — тут человек может действительно быть патриотом, искренне желать добра империи, но заблуждаться. Просто по молодости-глупости. Такого человека можно отправить подальше от столицы, куда-нибудь на Аляску, на земле, так сказать, поработать, да на жизнь простого народа посмотреть, может в мозгах что-то и сдвинется. А вот если человек сознательно работает за деньги другого государства, то это измена. Предательство, причем не лично императора, а страны. Мы же прекрасно понимаем, что если иностранцы сильно-сильно хотят убить правителя, то, вероятно, он все делает правильно, не так ли?

Последняя фраза предназначалась Александру, и он это понял. Он выдержал мой длинный взгляд глаза в глаза и кивнул, как бы подтверждая, что за последние десять лет многому научился, и многое понял, неожиданно для себя оказавшись на месте Павла.

Раскрытый заговор, проведенные под благовидным предлогом чистки — в конце концов на восточных границах империи перманентно не хватало чиновников — плюс относительно благоприятная, благодаря выплаченной французами контрибуции экономическая ситуация изрядно укрепила позиции Александра, позволив одномоментно заткнуть всем недовольным рты. Одно дело бурчать, когда за это тебе ничего не будет, и совсем другое — когда за это можно не иллюзорно уехать столоначальником куда-нибудь в Иркутск или даже Ново-Архангельск. Исключительно для воспитания позитивного образа мысли.

Естественно, не обошлось и без массовых конфискаций имущества заговорщиков. Наличность, банковские вклады, земли, крепостные — бюджет империи изрядно пополнился, — несколько, правда позже, уже после состоявшегося летом большого суда — за счет участников заговора. Вообще, если смотреть глобально, то тринадцатый и четырнадцатый года, с точки зрения поступлений в казну, — там еще масштабные реквизиции в Польше дали некислую такую прибыль — стали для России максимально удачными. Ни до не после таких обширных, незапланированных поступлений, позволяющих реализовывать глобальные проекты, не экономя на текущих нуждах, вероятно, не случалось.

Что же касается контрибуции, то одномоментный впрыск такого громадного количества серебра и золота в русскую экономику дал просто поразительный эффект. Благодаря обратному выкупу ассигнаций — на это пошла значительная, как бы не две трети, часть золота — бумажный рубль стал впервые котироваться один к одному по сравнению со своим металлическим братом.

Огромная стройка, развернувшаяся от Риги до Пинска и от Белостока до Можайска кнутом, подстегнула деловую активность империи. Мгновенно возросла потребность в строительных материалах, в древесине в металле, в рабочих руках, буквально вынудив привыкших к теплому болоту российских купцов и дворян соответствовать историческому моменту. Впрочем, все это коммерческое цунами в конце тринадцатого, начале четырнадцатого года пока только зарождалось, и последствия от него, стали очевидны гораздо позже.

Кроме того, захватив огромные трофеи по итогам прошедшей войны, Россия смогла весьма выгодно распродаться, поставляя вооружение обеим воюющим сторонам. Учитывая, что у нас в это время была принята обширная программа перевооружения на шестилинейные штуцера — под это дело я даже начал строить отдельный оружейный завод в Сестрорецке, — коими в обозримом будущем планировалось вооружить всю армию, невостребованными оставались чуть ли не полмиллиона гладкоствольных ружей, российского, французского и британского производства.

Часть этого зоопарка была продана Пруссии, которая вследствие резкого увеличения армии просто не могла обеспечить ее вооружением собственными силами. Деньги, что особенно приятно, были английские. Получалось, что мы вновь получаем островное золото за войну с Францией, только при этом в ней непосредственно не участвуем. Шикарно!

Кроме Пруссии, своими же ружьями был вооружен ушедший в Турцию французский корпус под командованием оставшегося с войсками Сен-Сира. Не слишком стесняясь, мы вернули французам — за отдельную плату естественно — все их оружие и снаряжение, отправив его подводами вслед уходящим на юг невооруженным колоннам бывших военнопленных.

Одновременно с войной на франко-испанской границе, воспользовавшись зимним перемирием Наполеон принялся активно реформировать структуру Рейнского союза. Возможно, тут свою роль сыграло общение со мной, и идея «треугольника Германий», как самой устойчивой фигуры. А может, дело было в том, что в сложный исторический момент лета-осени тринадцатого года малые герцогства и княжества, практически устранились от своей обязанности выставлять на поле боя союзные контингенты, и в отличии от той же Саксонии, оперативно сформировавшей десятитысячный корпус, войск Бонапарту не дали. В любом случае количество малых немецких государств, продолжавших до сей поры сохранять некоторую относительную самостоятельность, начало резко сокращаться.

В первую очередь увеличена была территория той же Саксонии, которая показала себя чуть ли не самым верным союзником французского императора. Возможно, дело тут было в том, что на земли этого королевства совершенно отчетливо облизывались и Пруссия, и Австрия, и без сильного покровителя даже те крохи независимости, которые имел в руках Фридрих Август, могли бы очень быстро закончиться.

Кроме этого, часть герцогств было присоединено к Вестфалии, где номинально королем числился беспутный младший брат Наполеона — Жером. Небольшая подачка была брошена Баварии, для стимулирования их верности, кое-какие земли отошли Вюртембергу, в все земли севернее Эльбы собраны в одно образование — королевство Мекленбург. В него же Бонапарт формально включил и не входящую до этого в Рейнский союз но оккупированную французскими войсками Шведскую — вернее уже несколько лет как не шведскую — Померанию.

Пока было не понятно, на скольких королевствах Бонапарт решил остановиться, но очевидно, что вся эта мелкопоместная вольница, от которой толку, как показал поход на восток — чуть, его изрядно достала. Плюс у укрупненных немецких королевств появлялся совершенно понятный и очевидный мотив воевать за Наполеона, поскольку в случае его проигрыша, большую часть новоприсоединённых земель у них очевидно бы отобрали в пользу победителей.

В итоге такие действия позволили буквально из нечего создать новое немецкое союзное войско общей численностью в шестьдесят тысяч человек. Не так много, как в двенадцатом году, да и качеством эта армия не блистала, однако французский император был совершенно не в том положении, чтобы перебирать.

Глобально стратегическое положение Франции было очень тяжелым. Не смотря на победу в битве под Байоной в конце декабря, уничтожить англо-испанское войско у Наполеона не получилось, — Веллингтон в относительном порядке отступил за Пиренеи и вскоре уже был готов совершить вторую попытку — поэтому южные рубежи государства были под постоянной угрозой вторжения. Была потеряна вся Италия и Далмация, а общее австро-прусско-шведское войско насчитывало больше двухсот пятидесяти тысяч штыков. При том, что выставить против них, Бонапарт мог только двести.

Несмотря на то, что Семен Романович уже давно, по сути, перестал выполнять обязанности моего воспитателя, официально от этой должности он отставлен не был. Тем более, что был еще Михаил, которому шестнадцать исполнилось только несколько недель назад, хотя, по правде говоря, несколько последних лет воспитанием его занимались больше преподаватели Лицея, а не Воронцов.

Тем, не менее мы продолжали поддерживать самые тесные взаимоотношения, став за десять с лишним лет тесного общения не только друзьями, но и компаньонами. Воронцов активно вкладывался в мои предприятия, видя в них перспективу и, надо сказать, ни разу не прогадал.

14 марта мы сидели на веранде Воронцовской дачи, что на Петергофской дороге, пили чай — Семен Романович всю жизнь считал, что это именно он пристрастил меня к этому по-настоящему английскому напитку, ну а я его в этом не переубеждал, — играли в шахматы и разговаривали на разные темы. Благо поговорить нам было о чем, начиная от коммерческих дел, заканчивая активизировавшейся с приходом тепла войны в Европе.

Весна в этом году вообще была достаточно ранняя, что и позволило нам с Воронцовым — он, впрочем, по-стариковски кутался в теплый плед — не слишком боясь закоченеть на открытом воздухе, пить чай и любоваться окрестностями. Хотя я, по правде говоря, больше внимания уделял изумительной красоты ажурным наличникам и карнизам, к которым явно приложил руку настоящий мастер.

— Шах, — вырвал меня их созерцательного состояния голос наставника. Я бросил быстрый взгляд на доску: от шаха, как известно, еще никто не умирал — закрылся конем, одновременно развивая фигуру. — И все же не для игры в шахматы ты сегодня приехал и даже не для того, чтобы попить чаю.

— Чай у вас, Семен Романович, как всегда прекрасный, — тут я нисколько не кривил душой.

— Ну да, ну да, можно подумать у тебя в Михайловском хуже, — пробурчал Воронцов, но было видно, что похвала ему приятна. Он еще немного подумал и взял моего коня, сдваивая мне пешки. — И все же. Я знаю тебя слишком хорошо, и в том, что ты терпеть не можешь просто так ходить в гости, без веской на то причины, уверен на сто процентов. Сколько раз ты был здесь за прошедшие годы?

— Раза четыре, пожалуй, что и был, — пожал плечами я, двигая вперед ферзевую пешку и подрывая вражеский центр.

— А сколько раз ты приезжал просто так, без повода?

— Хм… Наверное, ни разу, — улыбнулся я, будучи вынужден признать правоту Воронцова.

— Ну вот и я о чем… — Семен Романович не смотря на свой весьма солидный — в этом году ему исполнялось семьдесят — был еще очень даже бодрым стариком и даже тяжело перенесенное воспаление легких, отправившее его в постель на добрых два месяца, не слишком на нем сказалось. Во всяком случае умственно он мог дать фору многим молодым, чем я и хотел воспользоваться.

— Хорошо, — я кивнул, Воронцов тем временем не стал бить мою пешку своей, а вместо этого подкрепил ее слоном. Видимо, он не был против поиграть с изолятором. — Вы что-то знаете о Ротшильдах?

— Хмм… — задумался мой собеседник, отвлекшись от шахмат. — Жиды, какие-то? Фамилию, пожалуй, что и слышал, однако, где именно — не скажу.

— Ротшильды — старая европейская семья уже несколько веков занимающая ростовщичеством, — Воронцов хмыкнул, мол ну да, чем они еще могли бы заниматься. — Пару лет назад, глава дома умер, а его сыновья разъехались по Европе, основав несколько связанных между собой банков. Лондон, Париж, Вена, Франкфурт, Неаполь. Весьма ловкие ребята, умеющие делать деньги практически из воздуха и, естественно, не гнушающиеся всякими темными делишками, способными принести хорошую прибыль.

— Естественно.

— Нет таких преступлений, на которые, пусть даже под страхом виселицы, не пойдет капиталист ради трехсот процентов прибыли, — по памяти процитировал я не родившегося — хотя вполне возможно, что уже родившегося, если его Маркс цитировал — Даннинга. — Собственно, поговорить я хотел с вами именно о Лондонском отделении их финансовой организации.

— Логично, — согласился Воронцов, у которого до сих пор на острове оставалось огромное количество связей.

— У меня появилась информация, что Ротшильды готовят грандиозную аферу. Даже не спрашивайте откуда, — Семен Романович, привыкший к тому, что я регулярно огорошиваю окружающих знаниями неизвестной природы и бровью не повел. — Биржевая махинация, с потенциальной прибылью в миллионы фунтов стерлингов.

— Серьезно, — пробормотал Воронцов. Курс рубль/фунт стерлингов соотносился примерно, как 6к1, и даже миллион фунтов — была вполне солидная как для частного капитала сумма. — И в чем ее суть?

— Суть в том, что имея филиалы и во Франции, и в Германии, и в Англии, Ротшильды одновременно увлекаются разведением голубей…

— Быстрая связь, — мгновенно уловил суть наставник.

— Именно, — я кивнул, — более того, все об этом знают. А дальше, как говорят фокусники, следите за руками: приходит новость о том, что через пару дней должно состояться генеральное сражение между войсками Наполеона и коалициантов. На следующий день, Ротшильд показательно лихорадочно бросается продавать английские ценные бумаги, одновременно распространяя слух, что все пропало, союзники разбиты, а корсиканец завтра-послезавтра высадится на острове…

— Но ведь это чушь! — Воронцов скептически изогнул бровь.

— Чушь не чушь, а панику на пару дней создаст легко. Ну а больше, собственно, и не нужно: подставные люди за это время скупят облигации по цене бумаги, на которой они напечатаны, и когда подоспеет опровержение, дело будет уже сделано.

— Может сработать, — после некоторой паузы, вынес вердикт Воронцов. — Не бесспорно, но как один из возможных вариантов — вполне. Что ты хочешь от меня? Мои связи на острове?

— Я… Я хочу, чтобы вы отправились в Лондон лично. На пару лет хотя бы, до конца пятнадцатого года. Я дам вам кое-какую сумму в золоте и хватких ребят, на которых можно положиться. Они и охранниками вам будут ну и кое-какую другую работу на острове заодно сделают. Собственно, от вас требуется только крутиться в нужном обществе и быть в курсе событий. Думается мне, что пропустить всю заварушку будет сложно в любом случае.

— Хочешь и в Лондоне осведомителей заиметь? — То ли одобряюще, то ли осуждающе констатировал Воронцов. Я не стал отпираться и кивнул. — А меня, значит, на место Толстого определяешь? Староват я, однако, для таких номеров, да репутация не та, не станут к наставнику великих князей всякие обиженные стекаться…

— Я бы не стал вам такое предлагать, Семен Романович, — я покачал головой, — потому что безмерно вас уважаю… Ну и по вышеозвученным причинам, конечно, тоже.

— Понятно… — Протянул Воронцов, переваривая полученную информацию, — не против, если я часть своих денег вложу в это дело?

— Когда я был против? Вы же знаете, я готов брать в компаньоны любого разумного человека, способного принести отчизне пользу, — я долил себе кипятка из стоящего на столе меднобокого самовара, встал, подошел к ограждению веранды, сделал добрый глоток ароматного напитка и продолжил мысль. — Знаете Семен Романович, ведь вас называют первейшим англофилом в России. Ваша репутация настолько опережает вас, что в первые годы нашего сотрудничества, я даже боялся, чтобы кое-какие… Конфиденциальные сведения, доступ к которым вы тут получили, не утекли на ту сторону пролива, понимаете меня?

— Понимаю, — поморщился Воронцов. Было видно, что эта тема ему не слишком приятна, — более того не могу отрицать того, что получал некоторые намеки в озвученном направлении. И все отклонил.

— Знаю, — я усмехнулся, повернулся к наставнику и посмотрел ему в глаза. — Англичане, когда их спросили имеет ли смысл пытаться привлечь вас к заговору, как известного англофила и вероятно не слишком восторженно относящегося к сохранению за Бонапартом трона, ответили категорически отрицательно. Более того, они просили устранить вас вместе со мной. Видимо за все хорошее к ним отношение.

— Даже так? — Воронцов удивленно вздернул брови.

— Именно

— Ну что ж, — подумав о чем-то своем несколько минут выдохнул бывший воспитатель. — Я согласен, давайте попробуем ободрать этих Лондонских снобов как липку.

ЗЫ. Это бонусная глава, выложенная по достижению 2,5к лайков. Следующая бонусная глава будет выложена при наборе 3к лайков под этой книгой. Уверен, при желании, сделать это можно остаточно быстро)

ЗЗЫ. Очень много чего нужно написать по 13–14 году. Хотел ускориться, но никак не получается(И да, прошу больше комментариев, а то не очень понятно, нравится вам или нет.

Глава 17

Боевые действия в Европе, прерванные на зимний перерыв, возобновились в марте. Причем возобновились они самым неожиданным для коалициантов образом. На прорыв пошел Сен-Сир со своими сорока пятью — маршал не терял зимой время и сумел провести весьма обширную вербовочную кампанию на французских землях в Далмации — тысячами бойцов. Откуда-то у него появилась в большом количестве артиллерия, причем конная, а также в достатке боеприпасы к ней, что позволило ему сходу прорвать австрийскую блокаду, нанести противнику большие потери и уйти на север в сторону Баварии.

С пушками вышла достаточно забавная история: впрочем, австрияки, выкатившие нам ноту протеста, явно не посчитали ее таковой. Артиллерию, отрезанные от внешнего мира французы могли взять только у Османов, вот только те, учитывая, как сказали бы в будущем, напряженную международную обстановку, совсем не горели желанием ослаблять свою армию. Ну и, конечно, свое крепкое плечо в этом деле не могла не подставить Россия — не бесплатно естественно, хотя, учитывая расклады, ради затягивания боевых действий в Европе можно было бы даже приплатить, — мы продали две сотни пушек туркам, а те по схеме замещения — французам. Со своей, понятное дело наценкой, куда же без этого. В итоге в выигрыше остались все, кроме австрияков, которым этот маневр стоил семи тысяч человек убитыми и раненными и появления на арене мощного сорокатысячного французского корпуса. Но у них, никто не спрашивал.

На западном фланге, Веллингтон, оправившись после поражения вновь начал теснить Сульта, прикрывавшего французскую границу, однако тут на руку Бонапарту сыграли разгорающиеся внутренние противоречия в стане испанцев. Это когда твою страну захватывает сосед очень легко объединяться ради общей цели. Когда же интервенты выбиты, война перенесена на его территорию, наступает время делить власть, и вот тут уже все обычно проходит не так гладко. А если наложить на все вышеописанное еще и полностью разрушенную экономику государства, огромные потери в людях и продолжающего сидеть у французов в плену «официального» признанного самими испанцами короля Фердинанда, то можно легко представить всю глубину той пучины внутренних разборок, в которую стремительно погружалась Испания.

В этой ситуации Бонапарт совершил практически гениальный дипломатический маневр. Начал переговоры с испанскими кортесами о заключении мира на условиях присоединения Каталонии к Франции. С одной стороны такие условия испанцев не могли удовлетворить совершенно, а с другой — постоянная война и шастающий туда-суда корпус англичан, который тоже был, если уж говорить совсем откровенно, далеко не хор мальчиков-зайчиков, заставлял задуматься о прекращении боевых действий. Да и возвращения короля в Мадриде желали отнюдь не все.

К чему приведут переговоры, весной четырнадцатого года было еще не понятно, однозначно было другое, тылы Веллингтона с каждым днем становились все менее и менее надежными. Это поднимало в полный рост вопрос о захвате Байоны — более-менее крупного порта уже на территории непосредственно Франции, через который в дальнейшем могло бы идти снабжение англичан. Вот только там стоял Сульт и семьдесят тысяч французов, и сражаться они были готовы до последнего.

Основные же события происходили в это время в Саксонии. Там окруженный с трех сторон — австрийцы, пруссаки и доведшие численность своей армии до сорока семи тысяч человек шведы, угрожали перерезать пути снабжения засевшей вокруг Лейпцига французской армии — Бонапарт был вынужден отводить свою армию на запад.

В районе Эрфурта произошло первое относительно большое сражение четырнадцатого года, где Блюхер во главе прусско-австрийского стотысячного корпуса удачно подловил Нея на переходе и навязал маршалу бой в невыгодных для того условиях. Мишель сумел отступить на юг, но этот маневр стоил ему четыре тысячи солдат убитыми и раненными.

В течении всего марта и апреля стороны маневрировали, пытаясь дать противнику генеральное сражение на своих условиях, и при этом откровенно боясь неудачи, которая могла бы стоить и тем, и другим слишком дорого. Все изменил подход прорвавшегося на север Сен-Сира, который привел с собой чуть более тридцати тысяч ветеранов.

15 апреля мне пришлось давать в Госсовете большой отчет о деятельности переселенческой комиссии за последние пять лет и перспективных планах ближайшее будущее.

Резные стулья, обитые алым бархатом, дорогой паркет, обвешанные орденами на военных мундирах и гражданских сюртуках члены совета. Благо по весеннему времени было еще не очень душно, потому что летом такие заседания превращались в натуральную пытку. Все-таки никакая позолота и дорогие сорта дерева не способны заменить самый простой кондиционер.

Тридцать пять членов совета, включая самого императора с интересом смотрели за моим выступлением у трибуны. В эти времена свежесозданный орган еще не превратился в почетную синекуру для престарелых сенаторов и потихоньку впадающих в маразм убеленных сединами генералов. Тут присутствовали тридцать пять человек, назначаемых лично императором, и большинство из них, нужно признать, были в этом зале по делу. А если учитывать любовь императора спихивать принятие важных решений — ну и соответственно формальную ответственность за них — на подчиненных, можно сказать, что Госсовет в эти годы был более чем работоспособным органом.

Без ложной скромности скажу, что работа была за это время проделана колоссальная. Начиная с девятого года на юг, Екатеринославскую, Таврическую и Херсонскую губернии было переселено больше ста пятидесяти тысяч семей или примерно полмиллиона человек. На каждую семью был выделен земельный участок, была выдана ссуда на обустройство и обозначен пятилетний льготный по налогам срок. Все это, а также постройка церквей, школ, больниц, складов и различных производств обеспечивающих нормальное существование крестьян на новых землях требовало огромного количества труда и средств. Однако и отдача была не малая: как показывала собранная местными администрациями статистика, переселенное на юг население, получив в достатке пахотной земли и личную свободу в довесок, начинало лихорадочно плодиться, строгая детей буквально пачками. А если добавить к этому еще и повышенную — лучший климат, больше еды плюс самое минимальное медицинское обеспечение — выживаемость этих детей, то в итоге выходило что скоро Причерноморье полностью закроется как направление для переселения крестьян. Были еще земли вдоль побережья Азовского моря и новоприсоединенные — ну как «ново» восемь лет уже прошло — земли в междуречье Прута и Днестра, а дальше все. Нужно было перенаправлять потоки на Кавказ и за Урал. С последним без железной дороги я даже не пытался разбираться: стоимость переселения — как в деньгах, так и в человеческих жизнях — будет такая, что ну его нафиг.

— Таким образом, полноценное заселение земель Кавказской губернии без усмирения горских народов абсолютно невозможно. Регулярные набеги, грабеж, разорение, убийства и похищения мирных поселян делают освоение этого региона невыгодным с экономической точки зрения. С другой стороны, без заселения этого края русскими людьми мы рискуем в любой момент потерять земли вдоль Терека и южнее, поэтому хочу вынести на обсуждения Госсовета вопрос об активизации борьбы с дикими горскими народами. Особенно сложная ситуация на восточном фланге Кавказской линии, на который регулярно совершают набеги племена чеченов.

Кавказский вопрос совершенно не входил в сферу компетенции моей переселенческой комиссии, однако был, так сказать, смежным. Без решения которого все равно дальше двигаться было решительно невозможно.

— У вас есть конкретные предложения, ваше императорское высочество? — Тщательно скрывая прорывающееся раздражение спросил Семен Кузьмич Вязьмитинов, исполняющий обязанности председателя комитета министров и одновременно главы госсовета. Мы с ним не слишком хорошо сработались, когда он еще был военным министром, и я решительно не понимал, за что Александр двигает его наверх. Но брату в любом случае было виднее, он в этой придворной камарилье разбирался лучше меня. — Проблема Кавказа вельми обширна и явно выходит за границы переселенческого вопроса.

— Есть, — я кивнул. — Хочу поставить вопрос о замене Ртищева на другого, более решительного и способного подойти к вопросу замирения горских народов более комплексно, генерала.

— Что вы подразумеваете под комплексным подходом, ваше императорское высочество, — последовал вопрос из зала.

— Необходимо взять, как бы это странно не звучало, на вооружение опыт предков, — принялся я излагать свое видение будущей кавказской войны. — Нашей целью должно быть не усмирение каких-то там горцев, они как принесут присягу, так и забудут о ней, буде представится для того удобная возможность. Целью должно быть заселение края русскими землепашцами, с постепенным продвижением освоенных районов на юг вплоть до Большого Кавказского хребта. Собственно говоря, я не предлагаю ничего нового — так издревле боролись против любящего набежать и пограбить противника: постройка укреплённых линий, улучшение путей снабжения, заселение крестьянами и так далее. Повторяющимися циклами: то, что перед нами не крымские татары а чечены, ничего по большому счету не меняет.

— Я вижу, ваше императорское высочество, вы уже составили свое представление о необходимых мерах? — Поинтересовался Вязьмитинов вкрадчивым голосом. Одновременно я перехватил короткий обмен взглядами между ним и сидящим тут же Александром, — возможно, вы подготовите более детальный план необходимых по вашему мнению мер, с росписью требуемых средств, а также потенциальных кандидатов?

Я мысленно застонал… Вот какой черт меня тянул за язык? Мне что больше всех надо? Видимо мое смятение явственно отразилось на лице, потому что в разговор вступил Александр и безапелляционно припечатал.

— Николай подготовит и доложит на следующем заседании совета, — стало очевидно, что от этой дополнительной нагрузки мне не удастся отвертеться.

В целом, заседания Госсовета стали для меня очередной, достаточно обременительной обязанностью, хотя где-то глубоко в душе я и был согласен, что во многом они необходимы как часть подготовки к моему будущему правлению. Если я когда-нибудь до этого момента доживу и не повешусь от обилия взваленных на себя дел. Благо большинство из них, порученные тщательно подобранным исполнителям худо-бедно продвигались вперед с моим минимальным приглядом. Ту же постройку первого паровоза взять или кондитерское дело.

«Русский шоколад» к четырнадцатому году уже имел четыре больших фабрики и поставлял свою продукцию не только на рынок Российской империи, но и в Швецию, Турцию — немцам и французам сейчас было не до шоколада, но я надеялся с окончанием войны залезть и на этот рынок — и даже в Англию. Впрочем, там достаточно быстро завелись подражатели, у которых банально логистика была гораздо дешевле, хоть за счет имени и высокого качества мы продолжали держать весьма солидную долю рынка. Опять же сахарные заводы тут были, что называется, «в масть». Казалось бы мелочь, но копейка тут, копейка там, все это складывалось в весьма немаленький денежный поток.

— Пойдем, поговорить нужно, — поймал меня на выходе из зала, после окончания заседания Александр. Пять минут переходов по коридорам, два пролета лестницы, небольшое помещение, где располагался стол секретаря и дежурного офицера. И вот святая святых системы государственного управления империей — рабочий кабинет императора. Впрочем, в эти времена, кабинет был не столько местом откуда совершается руководство страной, сколько личной рабочей зоной. Во всяком случае помещение это было для проведения совещаний и прочих там встреч совершенно не предназначено. Письменный стол, несколько стульев, кушетка для отдыха, умывальник. Небольшой бар, заставленный бутылками и графинами, стеллажи, заполненные книгами и папками с бумагами, на стенах картины в дорогих рамах.

Надо отдать должное, в быту Александр был достаточно прост и все годы в кабинете делали ремонт лишь один раз, да и то скорее косметический. Все-таки есть свои положительные стороны в монархической системе правления: главному человеку в стране совершенно не нужно понтоваться, как-то подтверждать перед окружающими свой статус. Всем и так все ясно.

— По поводу Бенкендорфа хотел поговорить и всей его организации, — сев за стол и подождав, когда я умощу свою задницу на стул для посетителей, сразу озвучил тему разговора император.

— Не отдам, — тут же отреагировал я. — Такая корова нужна самому. Я его чуть ли не десять лет обучал и тренировал не для того, чтобы ты его теперь забрал.

— Какая корова? — Не понял брат, сбитый с толку словесным потоком.

— Да это так… Не важно, — я махнул рукой. — Но Бенкендорфа не отдам.

— Ты же понимаешь, что такая организация не может не стоять на государственной службе? То, что вы делали… Это по факту участие в заговоре… Формально. — Задал Александр вопрос и замолчал, принявшись набивать трубку табаком. Я только поморщился — и в прошлой-то жизни никогда не курил, а местные табаки так вообще казались отвратительно вонючими.

— И что ты хочешь? — Матерясь про себя на чем свет стоит, задал я наводящий вопрос.

— Нужно принять всех сотрудников на службу официально. Раздать звания, награды опять же, чтобы все по-человечески было, — Александр пожал плечами и выпустил в воздух облако табачного дыма.

— Ну Бенкендоф-то и так считается на службе. Просто вместо присмотра за безопасностью на моих заводах, его обязанности несколько… шире.

— И какое у Бенкендорфа сейчас звание?

— Подполковник, — осторожно ответил я, подозревая подвох. — Он ко мне в шестом, дай Бог памяти, году пришел штабс-капитаном, в девятом получил капитана, за двенадцатый год — майора. Ну а за последнее дело — подполковника он получил и к Владимиру третьей степени представлен. И деньгами я ему премию отсыпал не поскупись

— Ты меня, Ники, иногда поражаешь, — Александр откинулся на спинку стула, зажав трубку в зубах и слегка прищурившись, принялся изучать меня взглядом, как будто видел первый раз. — Ты иногда выдаешь такие решения, что… А иногда наивен как ребенок, коим на самом деле и являешься.

— Что не так? — Настороженно переспросил я.

— Да все, — еще одна струя дыма в потолок. — Бенкендорв по факту замещает должность как минимум генеральскую, однако ходит у тебя в подполковниках. За «раскрытие» заговора, за спасение жизни императора и, между прочим, твоей тоже, на секундочку, жизни ты его к Владимиру третьей степени представил? Деньги вообще не счет, бабушка бы пятьдесят тысяч душ не раздумывая отдала за такую работу и была бы права.

— Как при бабушке уже не будет никогда, — я мотнул головой, одновременно понимая, что Александр говорит не о том, а я действительно лажанул.

— Вот-вот, — Александр вздохнул, подумал еще немного и выдал решение. — В общем так, у тебя есть пара дней, чтобы подать мне записку о создании государственной… Как у тебя служба будет называться?

— Служба имперской безопасности, — мгновенно выдал я. Действительно, как можно было упустить такую возможность.

— СИБ, — попробовал император на язык получившуюся аббревиатуру и удовлетворенно кивнул. — Подходит. Так вот, структура, обязанности, потребный бюджет, насчет помещения подумай — не все же им в Михайловском у тебя под боком сидеть, — в общем, не маленький, сам знаешь, что нужно. Главой будет твой Бенкендорф, с производством в генерал-майоры для начала.

— Понятно… — протянул я.

— Что тебе понятно?! — Неожиданно вспылил Александр. — Никто у тебя службу не забирает, будешь продолжать ее курировать и дальше! Порядок должен быть во всем, а то развели тут самоуправство. И людей своих, которые и верные, и дельные одновременно нужно холить, лелеять и регулярно награждать! Чтобы в один момент не увидеть их неожиданно для себя среди тех, кто придет тебя убивать следующий раз!

— Хорошо, я понял, сделаю, — только и оставалось согласиться с доводами брата мне. В конце концов, он прав как минимум уж в том, что такого рода структуры могут существовать исключительно под крылом государства, и самодеятельности в этом деле лучше не допускать. — Я хотел с тобой еще по одному поводу поговорить.

— Что еще? — Пришла очередь насторожиться Александру.

— Есть вероятность… — Я так и не придумал как подступиться к этой проблеме самостоятельно, поэтому в итоге решил переложить ее на брата. Пускай, как говорится, у него голова болит. — В общем, один из двух ближайших годов: либо пятнадцатого, либо шестнадцатого года будет очень неурожайным. Лето будет холодное и дождливое и даже в июне может выпадать снег: урожай, как ты понимаешь собрать практически не получится.

— Охренеть, — только и смог произнести Александр. На несколько минут в кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как тлеет табак в императорской трубке. — Спрашивать тебя откуда ты это знаешь, смысла нет, я правильно понимаю?

— Нет.

— И какой именно год будет не урожайным, ты тоже не знаешь, но точно уверен, что один из двух.

— Да.

— Охренеть, — еще раз выматерился Александр. Я его понимал, но помочь не мог ничем: банально не помнил, в каком году взорвется Тамбороа, и выброшенный в воздух пепел приведет к похолоданию на планете. Вроде как в пятнадцатом, но вот вначале года или в конце, сколько не ломал голову, выудить из глубин разума эту информацию не смог. В итоге посчитал, что лучше дать такой расплывчатый прогноз, чем не дать никакого. — Ладно, попробуем с этим что-то придумать… И да Кавказ, напоминаю, тоже на тебе.

Я только обхватил руками голову и застонал…

Глава 18

— Добрый день, ваше императорское высочество, — ко мне в кабинет по знаку секретаря вошел статный генерал-лейтенант, грудь которого украшал одинокий орден святого Георгия 2-ой степени, а лицо — пышные бакенбарды.

— Здравствуйте, Алексей Петрович, — я встал и протянул руку для приветствия. Рукопожатие у Ермолова было крепкое. Я указал генералу на стул для посетителей, — знаете, зачем я попросил вас посетить мою скромную обитель сегодня.

— Теряюсь в догадках, — усмехнулся посетитель, украдкой рассматривая мой кабинет.

Рассмотреть, по правде говоря, было что. Положив болт на местную моду, я обставил свое основное рабочее место более чем модерново: т-образный стол для совещаний, тяжелое качающееся кожаное кресло, стеллажи забитые папками и картотеками — за ознакомление с их содержимым кое-кто легко отсыпал бы суму с пятью нулями в золоте, — минимум картин и прочего украшательства. Такой себе вневременной переход от барокко к модерну. Для завершения образа не хватало телефонов и другой техники, однако электрический звонок связи с приемной — вместо распространённых в это время колокольчиков — намекал на скорое ее появление.

— Я как вы, возможно знаете, — я встал, махнув Ермолову, что бы тот сидел, подошел к бару, и накапал в два стакана по полтинничку коньяку, благо время уже давно перевалило за шесть часов, и официальный рабочий день давно был окончен. Вот только Трудовой кодекс тут примут еще очень нескоро, да и вряд ли он будет распространяться на великих князей. С другой стороны и за выпивку на рабочем месте никто не осудит, — уже много лет занимаюсь переселением крестьян из плотно заселённых центральных районов страны на относительно свободный юг.

— Да, ваше высочество, — кивнул Ермолов, — я знаю о б этом.

— Просто Николай Павлович, пожалуйста, — я протянул бокал с коньяком генералу, тот удивленно дернул бровью, но отказываться не стал. Не каждый день тебе подает выпивку великий князь. На придворном языке такие действия означали высочайшее личное расположение, — сейчас мы прорабатываем новый маршрут перемещения крестьян. Из северных регионов, в том числе столичного, по Волге на Кубань. Как вы понимаете, переселение в те края упирается в одну главную проблему.

— Горцы, — кивнул Ермолов. Было видно, что тема стала для него резко интересной.

— Именно. Так вот по итогам последнего заседания Госсовета и в соответствии с решением императора, меня назначили курирующим это направление, — я сел в кресло, откинулся на спинку и прищурившись долгим взглядом посмотрел в глаза Ермолову.

Сказать, что мы с Алексеем Петровичем были большими друзьями нельзя. Скорее наоборот — во время войны 12 года мы с ним не раз цеплялись языками и повышали друг на друга голос, имея по многим позициям разные видения. Впрочем, как специалиста, как генерала и особенно штабиста, я его очень уважал, в том числе и за несовершенные еще деяния на Кавказе. Ну а то, что характер у Ермолова был тяжелый, так это не страшно пока делу не мешает.

— Каким образом я причастен к Кавказским делам? — Не выдержав затянувшейся паузы первым заговорил генерал.

— Я имел разговор с Алексеем Андреевичем, — Аракчеевым, — и он обмолвился, что вы бы хотели бы покинуть столицу даже не смотря на ходящие слухи о возможном назначении на пост военного министра. Это так?

— Да, — кивнул Ермолов, — с удовольствием перевелся бы на Кавказ.

— Не буду спрашивать, зачем это вам, скажу только, что вопрос о замене Ртищева уже решён и, если вы тверды в своем желании, я бы мог предложить занять эту должность именно вам.

— Согласен, — быстро ответил генерал, не раздумывая ни секунды.

— Вы даже не спросите, в чем будет заключаться смысл вашей деятельности?

— Хм… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два и получить четыре, — пожал плечами Ермолов. — Нужно обеспечить безопасность переселенцев, как видимо, а Николай Федорович сделать это оказался не способен.

— В целом — все именно так, может еще коньяку, Алексей Петрович? — Ермолов отрицательно мотнул головой. — Принято принципиальное решение о восстановлении Кавказского наместничества, в состав которого войдет территория нынешней Кавказской губернии и все земли южнее так или иначе принадлежащие империи. В будущем туда возможно добавится еще и черкесский край. В ваши обязанности будет входить не только обеспечение безопасности переселенцев, но и глобальное способствование освоению края. Прокладка дорог, строительство крепостей, обеспечение армии и проведение боевых операций. Привлечение в регион купцов и оживление торговли, да не нужно морщится, торговля — один из источников богатства империи и нужно всемерно способствовать развитию связей в том числе и с османами, и с персами. Понятное дело, что рано или поздно мы опять будем с ними воевать, но это не отменяет необходимость торговли в мирные периоды.

— Это понятно, — кивнул Ермолов, — но вы же пригласили меня не для того, чтобы объяснять очевидные вещи.

— Конечно, — я замолчал на несколько десятков секунд, прикидывая, как перейти непосредственно к теме, которую изначально хотел затронуть. — Когда говорят о Кавказе, о горных народах очень часто используют термин «замирение». Чаще всего это означает некую военную стычку, после которой то или иное псевдогосударственное образование или возможно отдельные его поселения теряют возможности к сопротивлению и приносят империи присягу. Вот только, как показывает практика, проходит несколько лет, подрастает новое поколение молодых, жаждых до чужой крови волчат, и все повторяется заново. И такая чехарда может продолжаться практически бесконечно. Десятилетиями. — «Столетиями, вернее, как показывает история», — мысленно добавил я.

— И какой стратегии империя будет придерживаться теперь, — криво усмехнувшись спросил Ермолов.

— Мне, императору, да и России, по правде говоря, тоже эти люди на Кавказе не нужны. У них есть выбор: они могут переселиться на равнину — за Волгу — и начать пахать землю наравне с русскими крестьянами. Так же они могут уйти на юг в земли персов или османов. Если хотят жить среди единоверцев — не вижу никаких в этом проблем. Это два, так сказать, мягких варианта, и есть еще один… Жесткий.

— Истребление, — не спрашивая, а утверждая закончил генерал.

— Именно так. Если горцы хотят остаться жить на землях своих предков, то каждому из них можем выделить по одной квадратной сажени на брата. Впрочем, есть разные варианты, среди которых, например рекрутирование всего мужского населения в армию, а женского — использование в качестве жен для переселенцев-мужчин.

— Переселенцев-мужчин?

— Да сейчас прорабатываются варианты реформирования системы рекрутской повинности, с резки уменьшением срока службы. До десяти лет или даже меньше. Это даст нам несколько десятков тысяч опытных, много чего повидавших в этой жизни, потенциальных освоителей новых имперских рубежей. И им естественно понадобятся жены… Впрочем пока это все разговоры ни о чем, я лишь подчеркиваю, что геноцид — не единственный возможный вариант.

— Геноцид? — Споткнулся о незнакомое слово генерал.

— Поголовное истребление по признаку расы, веры или национальности, — быстро выдал я всплывшее откуда-то из глубин памяти определение. — Всегда можно попробовать употребить этих людей к пользе для страны.

— Звучит сомнительно, — пробормотал Ермолов, видимо уже прокручивая в голове варианты решения задачи.

— И тем не менее. Вы поймите, Алексей Петрович, ни я ни Александр, ни прочие члены Госсовета, мы не какие-то монстры. Просто проживание горцев мусульманского вероисповедания севернее Большого Кавказского хребта полностью исключает заселение этих краев русским крестьянином. Для решения этой проблемы вам будут даны самые широкие полномочия, обширное финансирование и возможность привлекать дополнительные воинские контингенты в том числе гвардию. И двадцать лет времени.

— Щедро… — немного растеряно пробормотал Ермолов, причем было непонятно к какому из вышеперечисленных пунктов это относится.

— Жду от вас в ближайшие пару недель роспись всего необходимого и черновой план актуальных на ваш взгляд мероприятий, — подвел я черту под встречей. Ермолов все понял правильно и поднялся со стула. Уже возле двери кабинета я его окликнул. — Алексей Петрович, а ведь вы знали о готовящемся перевороте. Я знаю как минимум от двух фигурантов, что вам предлагали… Поучаствовать.

Ермолова как будто током ударили. Он отпустил ручку двери и очень медленно повернулся ко мне. Выглядел генерал при этом достаточно паршиво, видимо, он до последнего надеялся сохранить этот эпизод в тайне.

— Знал, — не стал запираться он. — Без подробностей, конечно, но знал. И отверг все предложения примкнуть к заговорщикам.

— Почему?

— Это не пошло бы на пользу стране. А империя, возможно прозвучит излишне пафосно, для меня не пустой звук. Пусть даже у нас с вами, Николай Павлович никогда особо хороших отношений и не было, я прекрасно вижу, сколько всего уже вы сделали… И сделаете, вероятно, еще.

— Хорошо, — я кивнул, принимая такой ответ. — Будем считать, что этот ответ меня устроил. Ваше имя не будет нигде упомянуто ни на суде, ни в прессе, ни в разговорах… Постарайтесь, пожалуйста, следующий раз, когда к вам обратятся с подобным предложением, сделать правильный выбор сразу и до конца.

— Я понял, — облегченно кивнул Ермолов, поняв, что опасность прошла мимо. — Спасибо вам, Николай Павлович.

— Вам спасибо, если бы все генералы и чиновники в России имели схожие представления о чести и долге… — я обреченно махнул рукой, показывая мое отношение к таким несбыточным мечтам и напоследок вернулся к основной теме разговора. — И да, Алексей Петрович. Если вы все же решите действовать на Кавказе самым простым способом… Постарайтесь делать все аккуратно. Что бы нас потомки не проклинали за излишнюю жестокость.

— Понял, — кивнул Ермолов, уже, возможно, сам не слишком радостный, что согласился на это предложение, и попрощавшись покинул кабинет, оставив меня наедине со своими мыслями.

На европейских полях сражений меж тем после короткой паузы, наполненной постоянным маневрированием и мелкими стычками, в начале лета вновь произошел ряд больших сражений. 4 июня шестидесятитысячная «северная» армия Даву, поймала шведско-прусскую армию под командованием генерала Дебельна недалеко от селения Нуссе, что в пятидесяти верстах к востоку от Гамбурга и изрядно потрепала — французы потеряли две тысячи солдат, а союзники — шесть — заставив отступить на территорию Пруссии.

Одновременно с этим, получивший подкрепления в виде опытных полков Сен-Сира, в наступление в центре перешёл сам Бонапарт. Тут ему удалось обмануть Блюхера, ожидавшего наступление на Саксонию и дальше на Берлин, подобно тому, как это было прошлой осенью. Вместо этого французский император со всей армией двинул на юг, через Богемию в сторону Вены, угрожая вновь — уже который раз за последние пятнадцать лет — взять на копье столицу Австрийской империи. Это направление прикрывала армия Шварценберга, насчитывающая чуть больше ста тысяч штыков, и при приближении неприятеля, начавшая постепенный отход в сторону столицы, огрызаясь короткими, но ожесточенными арьергардными стычками.

Сам Шварценберг как полководец котировался Наполеоном очень низко, что во многом было не далеко от истины. Австрийцу сильно не хватало решительности в наступлении и фантазии для совершения нестандартных действий. С другой стороны, Карл Филипп имел достаточно неплохое понимание политического момента, что для командующего армией тоже очень важно — это, например, позволило ему сохранить свои войска в бесполезном для Австрии походе на восток — ну и в обороне он тоже был весьма неплох.

Последнее он и продемонстрировал, дав 12 июня Бонапарту оборонительное сражение у небольшого городка Цветль в ста километрах от Вены. На первый взгляд ситуация у Шварценберга была, что называется, аховая. Перед ним был «непобедимый» Наполеон, с армией в сто шестьдесят тысяч штыков, при том, что у самого австрийца было едва сто двадцать. Учитывая, что спешащий с севера Блюхер с австро-прусской армией, отстал на четыре перехода, к сражению он никак не успевал при любых раскладах. Отличные, казалось бы, на первый взгляд, позиции для крупного поражения.

Однако были и другие резоны заставившие австрийского генерала принять битву. Во-первых, политические: с падением Вены могла развалиться вся коалиция, что было чревато новыми территориальными потерями и так ужавшейся до последней крайности империи. А во-вторых, и военные. В армии Шварценберга были собраны самые опытные и боеспособные австрийские части, которые цесарцам удалось сохранить и во время войны с Россией, и в мясорубке у Лейпцига. Отдохнувшие и хорошо вооружённые — спасибо в том числе и поставкам из России — занимающее крепкую, дополнительно укрепленную парой свеженасыпанных редутов, позицию по берегу реки Кемп, они представляли сбой весьма крепкий орешек. Даже для французской армии.

Последняя, хоть немного и поднабралась опыта за последний год боев, однако все еще была очень далека от оптимума, в том числе и в плане количества артиллерии, которой Наполеону просто неоткуда было взять.

В течении двух дней Бонапарт штурмовал позиции Шварценберга, неся огромные потери, но не достигая при этом никакого результата. Австрийская картечь выкашивала французов тысячами, а отчаянные контратаки, постоянно отбрасывали их на исходные позиции. Лишь введение в бой старой гвардии — ее остатков вернее — позволило Наполеону сбить противника с занимаемой позиции и заставить отступить. При этом формальная победа, обернувшаяся только большими потерями, из-за приближения Блюхера с севера, по сути, не дала французам ничего, превратившись в поражение. На следующий день французской армии вместо наступления на Вену пришлось отходить на Запад в Баварию.

И напротив, Даву на северном фланге шел от победы к победе. 9 июня он хорошо потрепал шведско-прусский арьергард и Людвиглюста, а 19 июня наголову разбил коалициантов у Витштока. При этом в стане союзников произошел конфликт: шведский генерал Дебельн не хотел отступать в сторону Берлина, считая, что таким образом загоняет свои полки в ловушку, и отдал приказ двигаться на восток. Фон Бюлов, командовавший прусскими дивизиями естественно с таким мнением был в корне не согласен: отдавать столицу в руки французов он не хотел совершенно. В итоге и так невеликие силы союзников разделились, а судьба Берлина повисла буквально на волоске.

Одновременно с военными баталиями, незримо для взгляда случайного наблюдателя шла ожесточенная дипломатическая борьба. Не имеющий никакого желания дальше воевать Наполеон, — Франция отчаянно нуждалась в передышке — при активной поддержке России, как мог искал мира, пытаясь расшатать коалицию и выбить из нее хотя бы часть более слабых на вид членов.

К середине четырнадцатого года оказалось, что не только Пруссия уже обескровлена до последней крайности, но и сама Франция уже не может больше поставлять пушечное мясо для авантюр своего императора. За три года — с 12 по 14 — во Франции призвали более миллиона мужчин. К середине четырнадцатого была уже полностью выполнена норма по пригодным возрастам этого и следующего — 15-го — года, а армия стремительно молодела, в ней практически не осталось опытных бойцов. Все это сказывалось как на качестве войск — достаточно только сказать, что к середине четырнадцатого года на каждые четыре боевых ранения приходился один «самострел» — так и на настроения в обществе. Бонапарт чувствовал, как ситуация буквально с каждым днем все сильнее выходит из-под контроля и лихорадочно искал мира.

В этом ему активно помогали русские дипломаты, выступающие посредниками между воюющими сторонами. Резон России тут был максимально прост. Если зафиксировать ситуацию в положении, которое не устраивает одновременно ни одну из сторон, то рано или поздно война начнется вновь, что для оставшейся в стороне России, естественно, крайне выгодно.

Тем не менее, не смотря на общую усталость от войны, вероятнее всего стороны ни к какому результату так бы и не пришли, ведь Бонапарт не хотел отдавать ни пяди земли, а коалицианты считали, что с продолжением войны все же смогут додавить французов. Все изменили три случившиеся практически одновременно события.

28 июня Даву все-таки занял Берлин. К немедленному выпадению Пруссии из войны это не привело, однако удар по морали армии был нанесен очень сильный. Днем позже, оправившийся от зимнего поражения и собравший сто двадцать тысяч штыков Веллингтон разбил Сульта севернее Байоны и с полной решительностью двинул на Тулузу.

А 1 июля двадцатитысячный англо-неаполитанский корпус под общим командованием короля Фердинанда пересек франко-итальянскую границу, занял Геную и без сопротивления двинул на север в сторону Турина.

Тут уж самому последнему стратегу стало понятно, что настало время что-то кардинально решать, иначе разбив немцев на востоке, Наполеон рисковал при этом потерять империю.

19 июля представители Пруссии, Швеции и Франции при посредничестве русских дипломатов подписали в Варшаве сепаратный мир, что стало для прочих участников шестой коалиции настоящим шоком. Пруссия за свое предательство получила Мекленбург с городом Росток, а Шведы удовлетворились возвращением себе провинции Сконе и Шведской Померании. Последнюю, впрочем, они тут же продали Пруссии, поскольку эти земли уже давно не приносили в казну никакого дохода, а только требовали постоянных трат.

Неожиданно для всех ход войны перевернулся на сто восемьдесят градусов.

Интерлюдия 4

Семья маленького Степана оказалась одной из первых русских переселенцев, переехавших в эти далекие — для жителя Новгородской губернии Луна, наверное, была ближе, чем уездный город Кизляр — южные края.

Официально переселенческий маршрут по Волге и Хвалынскому морю должен был — как говорили ответственные за переезд чиновники — заработать только в будущем, тысяча восемьсот пятнадцатом от Рождества Христова году, а несколько десятков семей, отравленных на юг годом ранее были не более чем «экспериментом», призванным проверить, как работают все службы на маршруте. Что такое «эксперимент» двенадцатилетний Степан понимал очень смутно, но в целом таким объяснением был удовлетворен.

На старом месте большая семья — кроме старшего в семье Степана у его родителей было еще трое детей — жила голодно. Небольшой участок в пять десятин не самой лучшей земли, выделенной на семейство «обчеством», покрывал их минимальные потребности едва-едва и ситуация, когда по весне приходилось есть кашу на половину заправленную древесной корой и молодой, едва зазеленевшей травой, была вполне обыденной. Собственно, именно неудачный в плане урожая предыдущий год а также смерть из-за недоедания младшей недавно рожденной дочери Екатерины и заставили семью крестьянина Ефима Сидорова — при переселении всем крестьянам выправляли документы как свободным и, соответственно, присваивали фамилии — сдернуться с обжитых мест и променять холодный но привычный север страны на неизвестный, но по слухам богатый, юг.

Путешествие по рекам, начатое еще осенью до ледостава и прерванное на два месяца с зимовкой в недалеко от города Самары, вышло одновременно тяжелым и очень интересным. Умиротворяющее ничегонеделание с созерцанием заросших речных берегов порой сменялось короткими отрезками тяжелой работы. На остановках нужно было заготовить дрова, приготовить пищу на весь «табор», обиходить кое-какую взятую с собой на юг скотину, осмотреть баржи на предмет течей.

В районе излучины Волги, возле Самары, где в нее впадал одноименный приток, был построен настоящий городок из здоровенных теплых бараков, где в будущем смогут на зиму останавливаться несколько тысяч человек одновременно. Более того на месте зимовки была налажена — ну или вернее в момент пребывания там семьи Степана только отрабатывалась — лекарская служба. Каждого переселенца осматривал медикус, записывая результаты осмотра в специальную тетрадь, а также всем была поставлена прививка от оспы. Даже тем, кто ею уже переболел.

— Переболевшим она не нужна, — пояснил свои действия доктор в белом халате и со слушательной трубкой на шее, — однако порядок должен быть во всем. В этом деле лучше привить два раза, чем оставить человека без защиты перед хворью.

Против такой очевидной и понятной сентенции возразить у переселенцев ничего не нашлось: с оспой среди русских крестьян были знакомы многие, и любая возможность избежать смертельной болезни воспринималась за благо.

Кроме этого, дабы крестьяне не тратили зимние месяцы без толку, было налажено кое-какое обучение. В первую очередь переселенцам рассказывали об отличиях в земледелии на севере и юге, других способах хозяйствования и глобально о крае, в котором будут жить они и их дети. Понятное дело, что тут далеко не все хотели учиться, да и сама образовательная программа хромала на обе ноги, но все же кое-какие полезные сведения в головы крестьян вложить получилось. Ну а как по весне река вскрылась ото льда, бывшие новгородцы отправились дальше на юг сначала по реке, потом по морю — разницу между озером и морем все равно никто не знал, берегов не видно с двух сторон, значит море, — а потом опять по реке.

Город Кизляр, насчитывающий ажно пятнадцать тысяч жителей, что для этих мест было более чем солидным числом, остался чуть в стороне, а семье Степана выделили делянку по берегу Терека, лишь на несколько сот шагов отступив от воды. Чтобы в случае особо сильного разлива не затапливало будущие поля и все остальное хозяйство.

— Вот, осматривать участок будешь аль сразу подпишешь акт приемки? — В первый же день — тут на юге уже было тепло, а в Новгородской губернии в это время еще морозы случались регулярно — к переселенцам, высаженным прямо на берегу реки, приехала делегация из города чтобы показать мужикам что, как и где. — Не боись, обманывать никто не будет, за нами люди самого великого князя присматривают, так что все честно.

— Нет уж, давай обойдем ногами, все посмотреть и пощупать хочу, — мотнул головой Ефим Сидоров, привыкший, что его брата-хлебороба всяк чиновник нажучить пытается, даже в мелочах.

— Ну ладно, давай тогда за мной, смотри только в грязи не утони, земля здесь жирная, мягкая, плодородная, посеешь лапоть, через год — ивовое дерево вырастет, ха-ха-ха, — заржал над своей же немудренной шуткой чиновник и махнул рукой, призывая следовать за ним. Степан, осторожно оглянувшись, — занятой младшими детьми матери было совершено точно не до старшего сына — рванул вслед за уходящими вдоль реки взрослыми. Парню было любопытно, о чем будет рассказывать государев чиновник, да и на свою землю тоже было интересно посмотреть.

— «Своя земля», — мысленно повторил заветные слова парень. Звучало притягательно и… Дико. Особенно для тех, кто вчера еще сам был государственный.

Пара мужчин, сопровождаемая пацаном не торопясь обошла новые владения, то и дело останавливаясь и перекидываясь конторскими фразами. Чиновник показал установленные вешки, отмечающие границу участка, ткнул пальцем в бумаги, где была нарисована примерная схема. По-крестьянски обстоятельный Ефим Сидоров то и дело наклонялся, трогал мягкую, еще не впитавшую в себя зимнюю влагу землю, растирал ее между пальцами, нюхал и кажется даже, кажется, пробовал на вкус. Почва в этих краях действительно сильно отличалась от привычного северного глинозема, была жирной и явно куда более плодородной.

— В общем, полная площадь твоего участка — двадцать шесть десятин, — вещал меж тем чиновник. — Пятнадцать пригодных к пахоте, остальное — заливной луг и разные неудобья.

— Это ж как я все распахать успею… — Ефим стащил с головы картуз и с недоумением почесал затылок. — Ни лошади пока нет ни струмента. Даже угла какого, чтобы голову притулить. Ладно я, но женка с малыми…

— Дак и не успеешь, — откровенно заржал чиновник, глядя на удивление подопечного. Но быстро поняв, что тому не до шуток, опять вернулся к деловому тону. — Жилье построить тебе помогут. Тут вишь — степь вокруг, с деревом напряженка, землянку капать в сырой почве тоже не получится, так что завтра жди бригаду рабочих, будут тебе временное жилье делать. Из кирпича. Ну а потому же сам обустроишься, руки-ноги есть — справишься.

— А пашню когда распахивать?

— Тут сложнее, — чиновник потер подбородок и оглянулся, — это тебе не привычное поле. Обычной сохой непаханную ранее степь не взять, нужен плуг хороший да лошадей четверка, чтобы его тащить. И, по правде говоря, если лошадей найти можно, то плуги пока просто не завезли.

— И что ж делать? — Упавшим голосом, пробормотал Ефим. Перспектива надвигающегося голода вставала перед крестьянином буквально во весь рост.

— Не боись, все учтено. Распашем твою делянку чуть позже, а этот год будешь получать муку и все что нужно из запасов великого князя. Не бесплатно, конечно, работы тут, как ты понимаешь, до черта! Надо готовить все к тому, что через год уже не несколько десятков семей прибудет, а сотни. Будем дома строить, участки расчищать, лесополосы высаживать…

— Лесополосы? — Не понял Ефим.

— А то как же, — важно кивнул государев человек. — Это ж тебе не Новгородская земля с ее лесами — степь. Если вокруг полей не высадить деревья, для защиты от ветра — сдует все к чертям. И зерно не приживется и верхний самый плодородный слой земли унесет.

— Понятно… — Не слишком весело пробормотал крестьянин. Он-то себя уже хозяином почувствовал, а получается, что чуть ли не в батраки попал.

— Не боись, говорю же тебе, — чиновник хлопнул пригорюнившегося было Ефима по плечу, — все учтено. Это только сюда первые переселенцы будут приезжать, а так в Причерноморье уже не одну сотню тысяч семей отправили. Опыт есть, не пропадешь, засеешь свою землю в следующем году.

Ну а дальше началась тяжелая изматывающая работа от восхода и до заката. Временное жилье семье Степана действительно сладили буквально на следующий день, благо март в этих местах был уже полноценно весенним месяцем, да и угля для отопления и приготовления пищи привезли в достатке — никто не замерз и не заболел.

Места вокруг города Кизляра были пока еще совершенно дикие, а русского населения найти днем, как говориться, с огнем… Жили тут армяне, греки, грузины, татары всякие, русскими были наверное только терские казаки, патрулирующие берег одноименной реки, впрочем у тех судя по их форме скул и цвету кожи тоже было намешано много всякого. Хотя, по правде, такие подробности переселенцев мало волновали.

Пока отца семейства привлекали работать на «обчество», отрабатывать переезд, постройку времянки и кормежку, оставшиеся «дома» остальные члены семьи тоже не скучали. Как минимум нужно было подготовить землю к будущей запашке. Собрать камни и прочий мусор, выкорчевать разные мелкие кусты и прочую многолетнюю растительность, кое-где закопать ямы или наоборот срезать холмики: работы, в общем, хватало с головой на всех.

Уже в середине лета с очередным караваном судов, спустившимся по Волге, наконец приплыли мощные, окованные железными листами плуги, способные взять девственную, не знавшую ранее хозяйственной деятельности человека, землю. Их появление было воспринято всеми с большой радостью, поскольку означало наконец переход к непосредственно земледельческой работе.

Пахать целину оказалось еще той работой. Некоторые особо сложные участки приходилось проходить по два раза, перебивая растущую тут в обилии траву с землей для увеличения плодородности и избавления от сорняков.

Несколько раз в течении весны и лета до находящихся в некотором отрыве от цивилизации Сидоровых доходили слухи о набегах горцев, которых отбивали казаки и присланные сюда царские войска. Что это за напасть — горцы — семья Степана могла только гадать, но благо познакомиться поближе им не довелось. А в начале лета дошел слух о создании из этих земель Кавказского наместничества и назначении в качестве его главы известного генерала, прославившегося во время последней войны.

Жизнь поселенцев, сделав крутой поворот, незаметно вновь вошла в спокойное русло.

Глава 19

В середине июля закончилось затянувшееся на добрых полгода расследование попытки переворота. Это только на первый взгляд казалось, что следствие пройдет быстро — учитывая, что большинство руководителей заговора было завербовано нами же — но на самом деле постоянно вскрывались какие-то новые обстоятельства и имена. Приходилось все перепроверять по несколько раз, дабы с одной стороны исключить пустой наговор, а с другой — не упустить ни одного участника.

Процесс был максимально открытый — тут я настоял, чтобы не создавать из заговорщиков символ невинных жертв режима — и буквально каждая мелочь освещалась в прессе. В том числе и в «Правде», что дополнительно увеличило и так немалую популярность не так давно, в общем-то появившееся газеты.

Более того, в конце июня вышел отдельный номер «Правды», целиком и полностью посвященный заговору, в котором — кроме всего прочего — центральный разворот занимала большая статья Александра, в которой он, максимально честно и почти не сдерживаясь высказывал свои мысли по поводу всего происходящего. Статья стала настоящей бомбой: до этого императоры почти никогда не обращались к своим подданным напрямую. Здесь же Александр прямо заявил, что заговорщики хотели не дать ему реформировать государство, так чтобы улучшить жизнь обычного человека. Крестьянина и мещанина. Получилось по-настоящему революционно… И вообще сильно.

Кроме того, особый упор делался на том, что финансирование заговора шло из-за границы, причем роль французских спецслужб и масонов была специально убрана на второй план, а самыми главными выгодополучателями от возможной смены власти были представлены англичане и немного австрийцы. Что, в общем-то, было не так уж далеко от истины. Ну а формальной причиной, якобы подвергшей островитян попробовать убрать неудобного для них Александра — о моем участи в процессе по обе стороны баррикады, тихонечко умалчивалось — обозначили территориальный спор из-за Ионических островов, которые англичане так нам до сих пор и не отдали.

Благодаря правильной информационной обработке, а также девяти трупам — шестеро преображенцев, один егерь и двое дворцовых слуг, неудачно подвернувшихся опьянённым адреналином кирасирам, — общественное мнение было целиком и полностью на стороне правительства. Тем более что в отличии от тех же декабристов, на словах, декларирующих заботу о народе, и оттого казавшихся многим юным и горячим мечтателям героями, тут заговорщики стояли на реакционных позициях и пытались своими действиями защитить тот существующий порядок, который неуклюжей политикой — ну так они думали, во всяком случае — подрывал император.

К смертной казни в итоге было приговорено девять человек, среди которых Беннигсен, Нессельроде и другие главные и наиболее высокопоставленные чиновники и военные. Еще почти девять десятков человек были приговорены к ссылке на восточные рубежи империи — на Дальний Восток и в Русскую Америку с конфискацией всего имущества. Остальные отделались штрафами, понижением в должности или разжалованием в солдаты.

Отдельно судили исполнителей — два эскадрона кирасиров. Тут судьи — по понятно чьей указке — проявили относительную снисходительность и к каторге приговорили только тех, кто непосредственно запачкался кровью, остальных немного поучили шпицрутенами — так чтобы не до смерти — и распихали по дальним гарнизонам, в основном на Кавказ. Сам же лейб-кирасирский гвардейский полк был расформирован, а оставшихся, не принимавших участия в заговоре солдат перевели в другие части гвардейской кавалерии.

Что касается мамА, то о ее роли в заговоре решили не упоминать, тем более что прямых доказательств того, что вдовствующая императрица действительно знала о заговоре и поддерживала — хотя бы морально — его участников, найдено не было. С другой стороны и оставлять все как есть, было просто опасно. Мало ли что Мария Федоровна может отчебучить в следующий раз, поэтому ее решили отправить в Москву — на идею с монастырем Александр в итоге наложил вето — подальше от придворной суеты, где встречи с подозрительными личностями будут, если что, гораздо более заметными чем в Питере.

Тут стоит немного остановиться и рассказать о моей «медиа-империи», которая, надо признать, стремительно развивалась и к середине четырнадцатого года уже насчитывала три издания.

Кроме «Правды» еще осенью тринадцатого года буквально через пару месяцев после главного издания был пущен в тираж «Колокол». Литературный журнал, на базе которого я планировал в будущем сформировать пул качественных писателей, влияющих на общество несколько мягче, чем прямая пропаганда.

Третьей же газетой, начавшей выпускаться весной уже четырнадцатого года, стала «Финансы и политика», как очевидно из названия сосредоточившаяся на коммерческой стороне жизни общества.

Не смотря на всю популярность всех трех изданий — крестословицы вообще произвели настоящий фурор — глобально весь мой издательский бизнес был глубоко убыточным. Банально не хватало объема рынка, при очень больших накладных расходах. Мы даже начали печатать рекламу — сначала своих товаров, а потом и другие заказчики подтянулись — но сказать, что это принципиально помогло — совсем нет.

Суд над заговорщиками стал отличным фоном для внедрения кое-каких реформ, облегчающих жизнь простого крестьянина. Учитывая контекст и правильно сформированное общественное мнение, открытых противников изданных законов банально не нашлось. Что ни говори, а придворные тут умели держать нос по ветру и тонко чувствовать направление монаршей мысли.

В первую очередь была установлена предельная цена выкупа крестьянином себя и своей семьи. Это стало логичным развитием идеи закона о «Вольных землепашцах», по которому за одиннадцать лет личную свободу сумели обрести всего несколько десятков тысяч человек. Предельная стоимость должна была урезонить аппетиты помещиков, порой загибающих просто несусветные суммы в качестве выкупного платежа.

Кроме того, у владельцев крепостных отбиралось самостоятельно право судить своих крепостных за уголовные преступления. Для этого теперь должны были собираться специальные комиссии с привлечением представителей местной администрации. Очевидно, что на практике это слабо меняло ситуацию с бесправностью крестьян, однако я — а также Сперанский и прочие «реформаторы», постепенно начавшие собираться вокруг меня — считал, что на длинной дистанции важно приучить помещиков хотя бы к существованию формальных ограничений. А уж потом можно будет поговорить и про реальное использование этих норм в быту.

Самым же главным изменением стал пересмотр еще Павловского указа «о трехдневной барщине», который до этого носил рекомендательный характер. И даже не нужно спрашивать, как императорский указ может иметь характер рекомендации, для меня это тоже загадка. На практике никто реально трехдневную барщину не соблюдал, порой заставляя работать крестьян на хозяйских полях пять, а то и шесть дней в неделю.

После долги-долгих дискуссий — я обсуждал этот вопрос и с императором, и со своими подчиненными и даже в прессе мы пару раз поднимали эту проблематику — было решено компромиссно остановится на четырехдневной барщине, однако в виде обязательного к исполнению императива. Понятное дело, что на практике опять же все будет не так и благостно, но тут я — все-таки юридическое образование не смотря на годы без практики иногда дает о себе знать — сумел подстраховаться. В качестве наказания за неисполнения всех вышеперечисленных норм устанавливалась в том числе и возможность конфискации крепостных крестьян в пользу государства. Нет, там, конечно, был очень длинный список возможных санкций, начинавшийся с общественного порицания, штрафов и других «мягких воздействий», однако притаившаяся в самом конце возможная конфискация резко меняла все…

Обсуждали мы и возможность возврата к практике Юрьевого дня, позволявшего крестьянину, не имеющему долгов, свободно уходить от помещика. Но… В общем, Александр видимо очень не хотел повторить судьбу отца, и идею эту зарубил на корню. Очевидно, что освобождать крестьян придётся уже следующему императору. Кем бы он не был.

Второй реформой, которую мы, если говорить уж совсем честно, слизали с удачных примеров Франции, Австрии и Пруссии, стала военная. К сожалению, такой авангардизм как полная отмена рекрутского набора и переход ко всеобщей воинской повинности мне позволить в итоге не дали. И даже аргументы о необходимости увеличения запаса подготовленных бойцов на случай долгой войны никак не возымели действия. Единственное, что мне реально удалось протолкнуть — это уменьшение срока службы до десяти лет. Да и то не одномоментное — с демобилизацией всех достигших указанного срока службы разом — а постепенное. В 1814 году отравили в запас всех, кого рекрутировали раньше 1795. В следующем пятнадцатом году, долгожданную волю должны были получить все попавшие в армию позже 1797 и так далее. При этом после окончания десятилетнего срока службы еще десять лет солдат продолжал считаться в запасе и мог быть мобилизован в войска в случае войны.

Отслужившим же положенный срок мужикам предлагалось получить бесплатный надел в двадцать десятин пахотной земли, проезд на юг и помощь в налаживании хозяйства. А георгиевским и анненским кавалерам надел еще сильнее увеличили и присовокупили по двести рублей сверху на обустройство. Учитывая, что забритого в «москали» двадцать лет назад парня дома обычно никто не ждал, предложение было вполне себе заманчивым.

6 июля 1814 года мне исполнилось восемнадцать. Формально первое совершеннолетие тут наступало в именно в этом возрасте, и теперь я мог в случае чего занять трон: а неформально меня и раньше на слишком контролировали, во всяком случае, явно. При этом полного совершеннолетия следовало теоретически ждать еще три года — до двадцати одного. Однако именно восемнадцатилетие стало своеобразной отсечкой, с которой начались предметные разговоры о моем семейном будущем.

Собственно никакой неожиданностью они для меня не стали: не нужно было быть гением или попаданцем со знанием о следующих двухстах годах развития человечества, чтобы понять, что меня постараются женить как можно быстрее. Учитывая, что ни у Александра, ни у Константина детей — официальных и живых во всяком случае — все так же не было, вопрос о наследовании шапки Мономаха, буде с самим императором что-то случится, был, что называется, не праздным.

Надо сказать, что подходящих невест — тут во многом надо сказать спасибо и Наполеону — в Европе было не то, что мало, их практически не было. Германия — традиционный поставщик жен для Русских императоров — мало того лежала под пятой Наполеона, так еще и вследствие резкого сокращения условно-свободных княжеств и королевств, ничего подходящего предложить не могла. Ни у баварского, ни у вюртембергского, ни у саксонского королей подходящих по возрасту дочерей не было.

Девушки подходящего возраста были в Дании, Пруссии, Австрии, остальные страны порадовать нас подходящими кандидатурами не могли, поэтому я заранее настроился делать выбор из этих трех кандидатур. В первую очередь, естественно учитывалась политическая целесообразность, тем более что на какой принцессе женат был Николай в той истории, я не помнил совершенно.

— «С другой стороны, какая тут может быть политическая целесообразность? Австриякам и французам брачные узы совершенно не мешают воевать. Так что может быть имеет смысл обращать внимание в первую очередь на личные симпатии», — размышлял я над портретами принцесс, которые мне достали где-то в дворцовом ведомстве. С точки зрения симпатии первой отвалилась датская принцесса Каролина. Во-первых, она была старше меня на три года и не слишком при этом — чего даже лесть придворных художников не могла скрыть — красива. Плюс две ее предыдущих попытки выйти замуж закончились внезапными смертями женихов. Совпадение, конечно, но в таких делах лучше не рисковать.

Я еще раз глянул на портреты: Мария Леопольдина Австрийская выглядела на картине поприятнее чем Фредерика Шарлотта Прусская. Впрочем, верить местным художникам в этом деле можно было только с изрядной долей осторожности. Оригинал мог отличаться гораздо сильнее чем реальная модель из двадцать первого века от своего постановочного и хорошенько обработанного потом фото.

— Какие преимущества нам даст брак с прусской принцессой? — Я отложил портреты в сторону, откинулся на спинку кресла, уставился в потолок и начал рассуждать сам с собой, перебирая в воздухе пальцами правой руки. — В обозримом будущем Пруссия, не получив земель на западном берегу Эльбы вряд ли от нас куда-то денется. Повоевав с Французами, Австрияки все равно рано или поздно придут к мысли, что если не получается откусить кусок с той стороны, то остаются османы и пруссаки, поэтому Берлин так или иначе будет искать нашей поддержки. С другой стороны цесарцы. Учитывая, что подавлять венгерское восстание мы точно в этот раз не пойдем — скорее наоборот поможем мадьярам, — жить австрийской империи осталось не так уж долго. Имеет ли смысл в такой ситуации брать в жены австрийскую принцессу? Как не парадоксально — да. При развале Австрии, имея принца с австрийской кровью в жилах, можно будет отжать какой-нибудь кусок пожирнее. Ту же Словакию, например. Создать отдельное Словацкое королевство… А может даже и еще и Чешское… С лояльными правителями… Заманчиво.

И буквально через пару недель после описанной выше попытки разобраться с потенциальными невестами, оказалось, что все уже решено за меня.

— Собирайся, ты едешь в Берлин, — через две недели после заключения мира между Швецией Пруссией и Францией, огорошил меня новостью император.

— Зачем? — От неожиданности я чуть не свалился с лошади. Александр вытащил меня на конную прогулку под предлогом того, что я слишком много времени провожу за письменным столом. И в общем-то никаких важных разговоров вроде бы не предполагалось.

— Знакомиться с будущей женой, — судя по ухмылке императора, мое вытянувшееся от удивления лицо выглядело очень забавно.

— А почему все-таки Пруссия, а не Австрия? — После короткой паузы я немного пришел в себя и задал самый главный вопрос.

— Это часть сделки между нами, французами и пруссаками. Неофициальная, понятное дело.

— Рассказывай, — тяжело вздохнул я. Все прошлые размышления моно было с легкостью смывать в унитаз. Который правда еще не изобрели.

Оказывается, Варшавский мир имел под собой гораздо более глубокую подоплеку, чем мог разглядеть посторонний наблюдатель. На первый взгляд Наполеон признавал свое поражение и откупался от двух стран кусками раннее захваченных территорий, однако при ближайшем рассмотрении все было несколько хитрее. Пруссия и Швеция — не смотря даже на потерю первой своей столицы — отнюдь не желали так быстро выходить из войны, резонно предполагая, что на длинной дистанции смогут отхватить гораздо больше, но тут на них начала давить Россия. Отношения России и Англии в свете того, что британцы зажали Ионические острова и учувствовали в заговоре против Александра переживали не самые лучшие времена — а реально практически достигли точки замерзания — и в Петербурге всерьез начали поговаривать о возможном объявлении войны королю Георгу. Благо войны порой начинались и по меньшим поводам. Вступление России в войну стало бы для Пруссии и Швеции просто смертельным, это был как раз тот случай, когда оба королевства могли такой поворот и не пережить, тем более что за последние десять лет они и так уже потеряли не менее половины своей территории каждый.

В итоге в относительном плюсе — или минусе, с какой стороны смотреть — оказались все. Франция получила возможность вздохнуть более спокойно, причем не на короткой дистанции, а на длинной: Швеция и Пруссия отходили в зону влияния России, и уже мы брали на себя обязательство придерживать их за штаны в случае обострения у них в будущем милитаризма. Вышедшие из войны коалицианты получали по куску территории и формальный — что не так уж мало — статус победителей, а Россия — расширения сферы влияния и как маленький, но приятный бонус — остров Рюген в бессрочную аренду по фиксированной ставке. Мой же, получается, брак должен был стать символом выхода отношений между двумя государствами на новый уровень. Просто, как говориться, и со вкусом.

Ну и как говорят англичане, the last but not the least — последнее по порядку, но не по важности — французы за посредничество и давление на Пруссию и Швецию на переговорах передали нам несколько мелких французских островов в Карибском море за кое-какие дорогие Наполеону и ушедшие России в качестве контрибуции золотые и бриллиантовые цацки. Практически даром, в общем-то. Пикантности ситуации добавляло обстоятельство, что все эти новоиспеченные Карибские владения были заняты англичанами, и очевидно, что Наполеон не увидел бы их никогда как свои ушей, поэтому и отдал нам с чистой совестью… Ну а между Россией и Англией, таким образом, возникали новые точки напряженности, что, с другой стороны, на общую ситуацию не влияло почти никак.

— Но ты не бойся, — все с той же ухмылкой резюмировал Александр. — Прямо завтра никто свадьбу устраивать не собирается. Шарлотте еще только шестнадцать, пару лет подождем, а ты можешь пока наслаждаться свободой.

Будто бы самому Александру свадьба сильно мешала наслаждаться свободой…

Глава 20

— Клац! Клац-клац! Клааац-клааац-клац! — Трещотка аппарата ожила и начала выдавать последовательность точек и тире. Сидящий на ключе паренек, — личинка телеграфиста — заинструктированный по самое нехочу, от неожиданного звука аж подпрыгнул на месте, после чего быстро сориентировавшись начал записывать передаваемое сообщение в блокнот. До аппарата, который сам пишет на протягиваемой ленте мы пока не доросли. Впрочем, и так получилось хорошо. Гораздо лучше, чем я даже мог рассчитывать.

До визита в Германию, который запланировали на начало осени, я успел поприсутствовать на открытии первой в России — и в мире естественно — телеграфной линии, которая соединяла Александровский дворец в Царском Селе, считавшийся главным обиталищем императора, и Зимний, где помещалась императорская приемная. Почему был выбран именно такой маршрут — Бог знает, видимо захотелось Александру — а финансировала эксперимент казна — иметь возможность более оперативно получать последние сведения и при необходимости попинывать столичных чиновников, не покидая загородной резиденции. На очереди было соединение Зимнего и Петропавловки, Михайловского замка, а также с приемными кабинетов правительства. Одновременно прорабатывалась возможность проброски линии в Кронштадт — для этого нужно было как-то изолировать провод, пока не совсем понятно как — и прорабатывалась трасса прокладки телеграфа в Великий Новгород. С прицелом дальше на Москву, естественно.

Причем, если первые линии были, так сказать, правительственными, с ограниченным количеством пользователей, то междугородние линии предполагались общественными. Так чтобы ими мог воспользоваться любой желающий.

— Ну что там? — Я в нетерпении спросил и расшифровывающего послание телеграфиста. Стоящий рядом с пареньком Петров промолчал, только нахмурив брови.

— Его императорское величество спрашивает какая погода над Зимним дворцом, — спустя пару десятков секунд слегка заикаясь от волнения выдал парень.

— Над всем Санкт-Петербургом безоблачное небо, — сама собой вырвалась знаменитая фраза, отчего у Василия Владимировича сами собой от удивления взлетели брови. Нет, ученый конечно же не знал подробностей гражданской войны в Испании, которая начнется — или не начнется, теперь уже и не скажешь точно — через сто двадцать лет. А вот гуляющие по небу над столицей тучки знаменитый электротехник видел своими глазами. Пришлось выдумать на ходу пояснение, — кодовая фраза, означающая что у нас все хорошо.

Прокладка телеграфных линий оказалась на практике тем еще геморроем. Казалось бы, что проще поставить столбы и провесить на них провода, однако нет. На первых парах пришлось отправлять солидной численности военные команды для патрулирования свежепостроенных инфраструктурных объектов, а иначе дорогую медную проволоку местные крестьяне начали беспощадно срезать для своих хозяйственных нужд. Попытки ловить воров и беспощадно пороть ни к чему в итоге не привели: видимо сам вид бесхозно висящей вещи возбуждал в местных самые низменные чувства, бороться с которыми у них не получалось. Даже не смотря на риск получить, как результат, плетей. Не знаю, как решили этот вопрос в той истории, но тут мы в итоге разделили всю трассу, по которой стояли телеграфные столбы на участки и повесили ответственность за них на тех же крестьян. Пообещали, что пропавший провод — вернее его цену — будет компенсировать та община на территории которой была совершена кража, и не важно, кто на самом деле скоммунизил медь.

И надо сказать, метод оказался более чем действенный. Это общаясь с государевыми людьми землепашцы привыкли много молчать и изображать из себя бессловесных дуболомов, а при необходимости найти вора между собой, оказалось, что они способны проявлять настоящие чудеса дедуктивного метода. Сам Шерлок Холмс отдыхает. После нескольких инцидентов, когда нам действительно пришлось штрафовать за пропажу меди назначенную в качестве ответственной ближайшую общину, демонстрируя тем самым серьезность озвученной ранее угрозы, больше провода никто не воровал. Чудеса, да и только!

— Ну что Николай Павлович, — после третьего круга обмена сообщениями с оставшемся в Царском Селе Александром, лучась довольством как медный пятак, резюмировал Петров. — Работает, кажется, машина-то. Будем теперь заниматься увеличением сети. Большое дело, получается.

— Кому провода тянуть по столбам и без вас найдется, Василий Владимирович, вы лучше над усовершенствованием машины подумайте. Чтобы ей пользоваться удобно было, чтобы связь на дальние расстояния работала стабильно и так далее. Вот это вот все — это баловство. Детские ясли телеграфного дела. Вот когда континенты начнём линиями соединять, вот это да, это будет серьезно.

Энтузиазм изобретателя был понятен. Мало того, что я ему премию деньгами отсыпал не поскупившись, так еще и в свежесознанном обществе «Телеграфические машины» — двадцать процентов у государства, десять лично у императора, пятьдесят у меня — Петров получил небольшую долю, что недвусмысленно намекало на безбедную старость. Естественно, Василий Владимирович теперь желал производить как можно больше приемно-передающих станций, поскольку часть прибыли падало таким образом и в его карман.

Оставшиеся восемнадцать процентов были предложены к выкупу всем желающим на открытом аукционе и разлетелись как горячие пирожки, позволив нам привлечь достаточно солидные средства на продолжение работы с телеграфом. Собственно, такой ажиотаж был совершенно не удивителен, поскольку в «портфеле» новосозданного общества к этому моменту уже был гарантированный государством заказ на сто приемно-передающих телеграфных аппаратов и обучение к ним соответствующего количества персонала. Конечно, все это в терминах двадцать первого века описывалось бы словами «административный ресурс», «коррупция», «злоупотребление властью» и так далее. Однако тем и хорош монархический способ правления, что при необходимости сосредоточить усилия на конкретном направлении, можно сделать это, не заморачиваясь соблюдением формальных процедур. В общем классическое: партия сказала — «надо», комсомол ответил — «есть».

Сами же сети, являющиеся по сути естественной монополией, решили не мудрствую лукаво оставить во владении государства, передав их в пока еще не выделенное из МВД почтовое ведомство.

В первых числах сентября, затянув, по правде говоря, дело по максимуму — не слишком мне хотелось ехать знакомиться с будущей женой — я все-таки погрузился на корабль и отчалил в сторону Штеттина, являвшегося своеобразными морскими воротами столицы Пруссии. Слава Богу война на море с заключением мира между Пруссией, Данией, Швецией и Францией закончилась, поэтому по водам Балтийского моря можно было передвигаться относительно безопасно. В ином случае пришлось бы переться по суше, а это не только гораздо дольше, но и банально менее комфортно. Все же даже самые современные местные средства сухопутного передвижения настолько далеки нынче от слова «удобство», насколько это вообще теоретически возможно.

8-ого сентября вся наша делегация — а кто думает, что великий князь может путешествовать тем более с такой «официальной» целью в одиночку, глубоко заблуждается, — включавшая в том числе чиновников из МИДа и небольшой символический конвой из десяти бойцов, высадилась на Прусской земле. После короткого отдыха — исключительно чтобы привести себя в порядок после морского перехода — мы вновь погрузились на судно, теперь уже речное, и бодро двинули вверх по Одеру до Франкфурта. Казалось бы, странное логистическое решение — речной путь не ускорял движение, а скорее замедлял, его добавляя лишний день в пути, наш сопровождающий от принимающей стороны прокомментировал очень просто.

— Война, ваше императорское высочество. За последние три года хозяйство страны пришло в значительный упадок, а по дорогам передвигаться можно только с серьезной охраной. Бандиты, дезертиры… — Капитан речной баржи перекинул голландскую трубку-носогрейку, с которой почти никогда не расставался в другой угол рта, почесал затылок и добавил, — да и просто крестьяне порой на большую дорогу выходят. Пока французы с саксонцами, мать их дери, шастали туда-сюда, ни посеять ничего ни собрать местные не смогли… Голодно будет этой зимой.

Я только покивал головой, ничего не говоря в ответ. В некотором смысле я был причиной войны, пришедшей к немцам домой, а с другой стороны, какого черта!? Пруссаки первые напали на Россию и поплатились за это куском территории. Ну а то, что они потом решили с Наполеоном на кулачках померяться — это только их личные половые трудности, пускай как хотят свои проблемы, так и решают.

В Берлин мы попали только четырнадцатого сентября, въехав в город под аккомпанемент мелкого осеннего дождя. Впрочем, даже погода не могла иcпотрить настроения местным, видевшим в заключенной помолвке, о которой договорились два государя, большие перспективы.

Что касается меня, то я смотрел на всю ситуацию чуть более здраво и даже… Цинично что ли. Главное, чтобы Шарлотта оказалась милой на вид и приятной в общении, а остальное — мелочи. В конце концов с этой женщиной мне жить следующие лет сорок. Весь мой жизненный опыт подсказывал, что если тезис о том, что женщина может превратить жизнь мужчины в рай — весьма сомнителен, то вот обратное утверждение — о превращении жизни в ад — более чем справедливо.

Что сказать? Королевский дворец в Берлине на первый взгляд практически не отличался от той картинки, которая осталась у меня в голове после посещения столицы Германии в двадцать первом веке. Всей и разницы, что в окружающую обстановку в эти времена не слишком красивая коробка — немцы такие немцы — вписывается здесь несколько лучше.

По приезду нас мгновенно закрутила дворцовая суета. Радушные хозяева выделили для русской делегации целое крыло дворца, позволив расположиться со всем комфортом. Впервые за последние годы я остро ощутил, что мне остро не хватает Воронцова под боком с его порой ехидными, но почти всегда дельными советами. Благо в свои восемнадцать тут еще не считался полностью совершеннолетним поэтому главой делегации был назначен Николай Петрович Румянцев занимающий ныне пост министра иностранных дел и канцлера империи. Формально, правда по большей части. Николай Петрович после перенесенного пару лет назад инфаркта так и не восстановился полностью, поэтому от важных дел его отставили, чтобы не добить старика, но вот представительские функции, учитывая его опыт, он еще вполне был способен выполнять.

Румянцев, надо отметить был интереснейшим персонажем. Большой фанат развития наших дальневосточных владений, один из крупнейших акционеров Русско-американской компании и вообще человек достаточно широких взглядов. Ранее шапочно знакомые, мы с ним сошлись за время короткого путешествия весьма близко, проводя скучные однообразные дни плавания — деревянный корабль образца начала девятнадцатого века это вам не круизный гигант из будущего — за игрой в шахматы и разговорами о том, как нам обустроить Россию.

— Знаете, Николай Павлович, — мы достаточно быстро перешли с канцлером на неформальное общение, — чего там на востоке не хватает больше всего?

— Чего? — Спросил я, в общем-то, зная ответ на этот вопрос. Впрочем, почему бы не дать человеку высказать наболевшее.

— Людей! Наших русских, православных. Образованных и инициативных!

— Ну вот вам суд над заговорщиками подкинул несколько сотен — если учитывать семьи, слуг и прочих примкнувших — вполне образованных эээ… Людей. Пользуйтесь.

— Вы будете смеяться, но я от этой инициативы в восторге, — улыбнулся Румянцев. — Такие бы партии отсылать на восток да каждый год, мы бы на берегу Тихого океана встали бы крепко двумя ногами.

— Ну нет, — коротко хохотнул я, — эдак у нас в столице дворяне закончатся, да и, если честно, не готов я каждый год через всю эту канитель с заговорами проходить. Не слишком, откровенно говоря, приятная история.

— Это да, это да, — невесело покивал канцлер империи. Столичное дворянское общество, не смотря на свою обширность было все же достаточно тесным. Все так или иначе знали всех, поэтому очевидно, что и из знакомых Румянцева кто-то тоже умудрился вляпаться в это дело.

— Знаете, Николай Петрович, — подумав над словами собеседника некоторое время, предложил я, — давайте-ка по возвращении в Питер тему наших восточных рубежей не будем забрасывать в дальний ящик. Напишите-ка записку с вашим видением ситуации и возможными путями ее улучшения, а я переговорю с братом, глядишь, что-нибудь толковое у нас и получится.

В конце концов Дальним Востоком и Аляской так или иначе заниматься придется, если отдавать ее американцам я не хочу. Почему бы этот вопрос не перекинуть на лично заинтересованного человека…

С принцессой Шарлоттой мы встретились на следующий день во время большого приветственного приема, данного королевской семьей Пруссии. Ну что сказать? Могло быть хуже. Овальное лицо, гладкая без изъянов кожа, чуть более, чем следовало бы, тяжелый нос, но не портящий, впрочем, общего впечатления. Румянец на щеках от знакомства с будущим мужем — очевидно, что Шарлотта так же знала о договоренности между двумя государями — делал лицо живым и добавлял привлекательности. В глазах — посаженных опять же чуть шире, чем следовало бы, — был заметен ум, что, по правде говоря, в эти времена случалось еще реже чем в будущем. Во всяком случае среди дочек богатых аристократов. Будущая — даст Бог — русская императрица была достаточно симпатичной, даже более милой чем на портрете, фигура так вообще была выше всяких похвал.

— Добрый день, ваше высочество, — я наклонился и поцеловал ручку принцессе. — Рад познакомиться. Очень рад.

Произнеся эти нехитрые слова, я попытался выдать самую обворожительную свою улыбку. Учитывая два метра роста, неплохую физическую форму — не смотря на всю загруженность делами я продолжал бегать пару раз в неделю, а по утрам делать получасовую зарядку, что очевидно положительно сказывалось на ширине плеч и фигуре в общем — генеральскую форму, украшенную орденами в том числе и за храбрость и неплохой немецкий, шансов у молодой девушки практически не было.

В целом первое впечатление от знакомства с прусской принцессой было насквозь положительным. Мы много времени провели вместе — под присмотром конечно же — гуляя по Берлину, посещая различные мероприятия и даже бал, данный в честь приезда русского великого князя не показался мне такой уж пыткой.

— Вы производите интересное впечатление Николай, — в первый же день мы договорились перейти к неформальному общению.

— Какое же? — Улыбнувшись спросил я. М сидели в чайной комнате дворца, где девушка демонстрировала мне свои таланты на ниве игры на фортепиано. Я, же вытребовав себе гитару, как мог подыгрывал принцессе на единственном относительно освоенном мною в этом времени инструменте. Получалось посредственно, что, впрочем, никого не расстраивало.

— Вы выглядите как ровесник, кем и являетесь на самом деле, однако говорите и ведете себя, как будто вам лет пятьдесят. Опять же рассказывают о вас всякое… Что вы и на войне успели побывать и самого Наполеона поймали чуть ли не лично. И что вы много чего изобрели, и что предприятия, основанные вами, приносят миллионные доходы. Ощущается странный диссонанс.

— Это хорошо или плохо? — Я отложил гитару в сторону и переспросил с легкой ухмылкой на лице.

— Не знаю… Не разобралась еще… — Окончательно смутилась девушка.

Надо сказать, что у меня в душе тоже было не совсем спокойно. Рядом с юной шестнадцатилетней девушкой я чувствовал себя старым. Слишком уж большая разница в ментальном возрасте между нами, впрочем, это не означало, что девушка мне не понравилась.

Очевидно, что прожившему в двух временах семь десятков лет влюбиться при первом знакомстве не так уж просто — в отличии от шестнадцатилетней девочки — но симпатия возникла совершенно точно. В любом случае можно считать это настоящим успехом.

В Берлине мы провели целых три недели. Получился такой себе нормальный отпуск в отрыве от постоянно довлеющих на меня в Питере повседневных дел. Обратно выехали 3 октября. Из-за опасности осенних штормов на Балтике двинули посуху, чем обрекли себя на добрых пятнадцать дней — а если учитывать остановки, то и все двадцать — тряски по не самым лучшим дорогам.

Я хотел поехать через Варшаву, посмотреть польский город, не так давно присоединенный к империи, сложить, так сказать, о нем свое впечатление, однако Румянцев наложил на это предложение вето. В бывшем герцогстве варшавском несмотря на то, что война закончилась уже больше полутора лет назад, было все еще не спокойно. На дорогах порой шалили отдельные банды шляхтичей, которых иногда явно, иногда открыто поддерживали католические ксендзы. До полноценной партизанской войны дело пока не дошло, однако и сбить пламя недовольства до сих пор не получилось. Тем более, что, судя по всему, через Австрию, на территорию Польши начало просачиваться оружие, и это добавляло дополнительной головной боли нашей администрации.

Пришлось ехать через Кенигсберг, вдоль Балтийского побережья, благо нам в сопровождение выдали роту 6-ого кирасирского полка, шефом которого меня назначили во время прошедшего визита. Пришлось сменить свой привычный русский генеральский мундир, на прусский полковничий. Разница всего в одну букву, но в своем мне было горазд комфортнее.

Короткое путешествие по немецкой земле оставило тягостно впечатление. То, что дела у королевства идут не очень хорошо бросалось в глаза с первой же минуты. После того, как непосредственно по этим землям прокатилась ожесточенная война, закончившаяся Тильзитом, прошло уже семь лет, но кое-какие ее следы — сожженные постройки, брошенные хозяйства, заросшие травой пахотные земли — все еще порой попадались нам по дороге. Впрочем, возможно, признаки запустения были еще и связаны с гибелью огромного количества молодых, способных приносить пользу в мирной жизни мужчин, ведь за последние три года — с 1812 по 1814 — по самым скромным подсчетам Пруссия только убитыми потеряла под двести тысяч человек, что для относительно небольшого государства виделось весьма чувствительным. А самое в этом деле неприятно заключалось в том, что как долго продлится очередной мир, в действительности, не знал никто. Слишком уж много действующих сил было на сцене, причем интересы их всех были плотно переплетены и зачастую противоречили друг другу.

Интерлюдия 5

Стук дверного молотка, оторвавший молодого человека от работы с записями о последнем проведенном эксперименте, стал для обитателя скромного жилища настоящим сюрпризом. За тот год, что он снимал данную коморку в не самом, откровенно говоря, благополучном районе Лондона, гостей у него не было ни разу. И уж тем более не ждал он никого этим дождливым октябрьским вечером.

— Да? — На пороге стоял высокий господин, в достаточно дорогом на вид пальто — впрочем, не настолько чтобы привлекать к себе внимание — и массивной тростью в руках. Кроме трости незнакомец сжимал в руках лист бумаги, с которого и прочитал имя молодого человека.

— Майкл Фарадей?

— Именно так, — еще больше удивившись, кивнул молодой человек.

— Алекс Риттер. — Со странным едва уловимым акцентом представился незнакомец, — у меня к вам дело, разрешите войти? Не хотелось бы разговаривать на пороге.

— Хм… — замялся Фарадей. — У меня, некоторым образом, не убрано, я, видите ли, не ждал гостей.

— Да? — Удивленно вздернул бровь незнакомец, как будто его обязательно должны были ждать, и обратное никак не укладывалось в его представление об окружающем. — В таком случае возможно вы знаете, где-нибудь не очень далеко приличный паб, где два джентльмена могут без помех поговорить. Меня внизу ждет кэб, и конечно, плачу я. Так что отказ в любом случае не принимается.

Майкл еще раз окинул взглядом нежданного посетителя, по всему выходило, что отделаться от него так просто не получится. Впрочем, и идея выпить пива за чужой счет да съесть что-нибудь при ближайшем рассмотрении не вызывала никакого внутреннего отторжения. В конце концов оклад лаборанта в королевском университете был ровно такой величины, чтобы молодой ученый оставался всегда немного голодным до знаний. И просто немного голодным.

— Одну минуту, — принял решение молодой человек. — Подождите меня, я сейчас соберусь.

Алекс только кивнул и с тем же невозмутимым видом остался стоять в коридоре.

Более-менее приличное заведение, в которое можно было зайти, не боясь за свое пищеварение, нашлось в пяти кварталах в сторону центра.

— Итак, — когда они расположилась за столом в дальней части зала, подальше от чужих ушей, и сделали заказ — судя по тому как вел себя Риттер, денег у него было более чем достаточно — перешел к сути вопроса молодой ученый, — рассказывайте, кто вы, чем я вас заинтересовал, и какое у вас ко мне дело.

— Я слышал, что вы со своим патроном планировали большое путешествие по Европе в прошлом году, — вместо ответа начал отвлеченные рассуждения Риттер.

— Было такое, — кивнул Фарадей. — Однако из-за разгоревшейся там вновь войны путешествовать по континенту, тем более для англичанина сейчас…

— Не безопасно, — со всей возможной прямотой закончил незнакомец.

— Именно так.

— Прекрасно, в таком случае у меня к вам вопрос, как вы смотрите на возможную смену работы? Вместе со страной проживания?

— Не понял…

— Видите ли, — Риттер кивнул принесшему пиво официанту и дождавшись, когда он уйдет продолжил. — Я являюсь деловым поверенным одного… Скажем так достаточно богатого и очень знатного человека, который интересуется опытами с электричеством. Более того, у него есть своя большая лаборатория, в которой уже трудится несколько десятков человек, а кое-какие изобретения уже начли коммерческое освоение.

— И? — Не совсем понял, что ему предлагают Фарадей.

— Вам предлагают собственную лабораторию, солидный бюджет на исследования и большую творческую свободу. Более того, вам позволят ознакомиться с первейшими достижениями мировой науки в области электротехники. Поверьте, наши люди ушли вперед уже лет на десять по сравнению со всем, что вы знаете. Ну и оклад в три раза выше, чем тот который у вас сейчас есть.

— В чем подвох? — После короткого размышления осторожно осведомился Фарадей. — Зачем я вам, если у вашего доверителя все и так хорошо?

— Хмм… Подвох есть, как не быть, — кивнул Риттер, сделал глоток пива, и видимо оставшись удовлетворенным его вкусовыми качествами, продолжил свою мысль дальше. — Во-первых, все изобретения, если таковые случатся, будут принадлежать исключительно заказчику, вы работаете только за зарплату и премии. Впрочем, из этого правила есть исключение, многие ученые начавшие работать на заказчика еще лет десять назад давно стали совладельцами курируемого ими дела. Младшими партнерами, так что тут нет ограничений.

— Что еще? — Насчет своей способности стать всемирно известным изобретателем молодой ученый резонно сомневался, поэтому такой пункт его не сильно смутил. Тем более, что оклад ему предложили достаточно щедрый.

— Все публикации только с согласия заказчика. Так же о работе будет глобально запрещено разговаривать с кем-либо кроме узкого круга посвящённых. Более того в контракте будет отдельным пунктом расписаны штрафы за возможное разглашение коммерческой тайны.

— Предположим…

— Нужно будет выучить новый язык, — продолжил Риттер. — В последствии вас могут привлечь к преподавательской работе, за отдельную плату естественно.

— Немецкий? Французский?

— Русский.

— Даже так? — Фарадей удивленно вскинул брови, — не знал, что в России есть сильная электротехническая школа.

— Мой заказчик активно ее развивает, — пожал плечами Риттер, как бы говоря, что сам в этих подробностях разбирается не слишком хорошо.

— Однако о результатах этой деятельности мы здесь в Лондоне пока ничего не слышали. Никаких статей, громких открытий, изобретений, — немного скептически нахмурил брови Фарадей. Он, как любой англичанин считал Лондон центром мира, был согласен считать где-то равным Париж, ну а на долю всего остального отводил роль захолустья. Где-то очаровательного, а где-то отвратительного.

— Видите ли, молодой человек, — Риттеру на вид было лет тридцать, впрочем, по-пижонски накрученные усы и аккуратно постриженная бородка изрядно смазывали восприятие возраста. А откровенно паршивое освещение в пабе скрадывало подробности лучше любого грима. Русскому могло быть как двадцать пять, так и сорок, — пока вы тут в Европе воюете между собой, впрочем, кто я такой чтобы осуждать, каждый имеет право на любимые развлечения, там на востоке предпочитают тратить ресурсы на науку и образование. И конечно о своих достижениях никто не будет кричать на каждом углу, зачем? Ради какого-то мнимого приоритета? Вздор! Имеют значение только реальные дела. Ну а насчет публикаций в журналах, так я не зря предупредил вас, что любые статьи — только с разрешения заказчика.

— Понятно… — Задумчиво протянул англичанин, — каков срок контракта?

— Минимальный — пять лет.

— Пять лет — это не много, — пожал плечами Фарадей.

— Заказчик просил передать, что через пять лет вы просто не захотите уезжать из того места, которое находится на самом острие передовой науки. Поэтому советует учить русский, он вам пригодится, причем, самое смешное, что пригодится даже если, вы решите не отправляться в Санкт-Петербург, а остаться в Лондоне.

— И зачем же мне русский в Лондоне, — удивленно вскинулся молодой ученый.

— А как же вы будете читать русские научные журналы, где будут печататься прорывные материалы по электротехнике? Учите русский, молодой человек, пригодится.

— Мне нужно… Подумать. У меня есть время?

— Да, конечно, — кивнул русский. — Наш корабль — «Благое знамение» — отправляется из Дувра в Петербург через неделю, 17 ноября. В случае, если решите… Сменить обстановку, обратитесь вот по этому адресу.

Риттер вытащил из внутреннего кармана визитную карточку и протянул ее англичанину. Тот взял бумажный прямоугольник в руки и, на сколько позволяло освещение, рассмотрел с двух сторон. Плотный картон, дорогая полиграфия, черные строгие буквы на белом фоне. Только имя и адрес, без указания рода деятельности.

Кивнув на прощание, Фарадей покинул едальное заведение, оставив эмиссара русского великого князя наедине с пивной кружкой. Урожденный Александр Ридигер, представитель одного из немецких родов Прибалтики, верно служащий своему императору, сам не знал, зачем уговаривал этого юнца, ничего из себя пока что не представляющего, переезжать в Россию. Просто уезжая на Туманный Альбион вместе с Семеном Романовичем Воронцовым, дворянин получил список фамилий, который по возможности нужно было попытаться сманить для работы на великого князя. Были тут и уже достаточно узнаваемые личности, подобраться к которым было не так-то и просто, а были и те, чьи имена оставались для широкой публики неизвестными. Недавний студент Майкл Фарадей был из вторых.

Еще раз прокрутив в голове прошедший разговор, Александр кивнул сам себе, придя к выводу, что сделал все как нужно, и англичанин, кажется, заглотил крючок по самые жабры. Теперь оставалось только сидеть и ждать, впрочем, на это у скрывающегося под документами Алекса Риттера русского дворянина времени особо не было. До отплытия нанятого корабля, нужно было попробовать «обработать» еще пару человек, благо находятся они в Лондоне, и ехать далеко не нужно.

Глава 21

После выхода из войны Пруссии и Швеции, ситуация на некоторое время застыла в неустойчивом равновесии. Следующим же «слабым звеном» в составе шестой коалиции стало Неаполитанское королевство, также заявившее о выходе из войны и подписании сепаратного мира с Францией 6 сентября. Впрочем, короля Фердинанда тут судить сложно, он получил обратно свою законную южную часть Итальянского сапога — после смерти Мюрата там все равно не было законного правителя — а сражаться до последнего за интересы англичан и прочих там австрийцев он совершенно точно желал меньше всего.

Одновременно с этим, чувствуя, что время работает против него на юге Франции активизировался Веллингтон. 11 сентября в битве под Тулузой, имея чуть ли не двукратное превосходство в силах над Сультом, он наголову разгромил француза, пытавшегося заслонить ему путь вглубь империи.

Опасность потерять метрополию подстегнула дипломатическую активность Франции, и уже 29 сентября выехавший в Вену Талейран — хромой гений европейской политики занял пост главы МИДа уже в третий раз в своей жизни — подписал с Меттернихом мирный договор, развязывающий Наполеону руки на испанском направлении.

Изначально австрияки хотели полной отмены Шенбрунского мира 1809 года, с возвращением всех потерянных тогда земель. Про континентальную блокаду и прочие ограничения, наложенные тогда на проигравшую сторону к концу четырнадцатого года, понятное дело, никто уже и так не вспоминал. После коротких же переговоров французы согласились отдать Австрии только Далмацию, позволив, таким образом цесарцам вновь выйти на берег Адриатического моря.

Подписание Хоффбугрского мирного договора между Австрией и Францией окончательно закончило войну шестой коалиции. Авантюра корсиканца, связанная с вторжением в Россию, стоила Наполеону потери Неаполитанского королевства, герцогства Варшавского, Далмации, Мекленбурга, а также влияния на Австрию и Пруссию. Ну и около миллиона солдат, из которых правда непосредственно французов было меньше пятисот тысяч. Убытки же в денежном исчислении — что для Наполеона, привыкшего на войне зарабатывать, было особенно неприятно — и вовсе не поддавались исчислению. По самым оптимистичным оценкам капания 1812–1814 годов обошлась империи в три миллиарда франков, если считать контрибуцию, выплаченную Российской империи.

Развязав себе руки на западном направлении, Наполеон прихватил с собой сто сорок тысяч солдат и скорым маршем направился в сторону занятой англичанами Тулузы. Он рассчитывал подловить английского генерала и в одном большом сражении решить вопрос островным экспедиционным корпусом. Не удалось. Получив сведения о прекращении войны в центре континента, Веллингтон, не будь дурак, сразу понял, что в такой ситуации становится для корсиканца целью номер один, и увел свои войска за Пиренеи. Преследовать его Бонапарт не стал: войскам требовался отдых. На этом война четырнадцатого года, по сути, закончилась.

18 декабря умер Кутузов, проживший в этой истории на два года дольше. Последние несколько месяцев Михаил Илларионович сильно болел, так что печальный итог ни для кого не стал сюрпризом.

В последний путь проводить фельдмаршала, казалось, вышел весь Петербург во главе с императором. Буквально через несколько дней объявили конкурс на создание памятника спасителю Москвы, который впоследствии поставили на Красной площади на против памятника Минину и Пожарскому. Тот правда еще тоже не существовал, вернее существовал в недоделанном виде, его собирались устанавливать только через несколько лет. Получилось, надо сказать, весьма символично. Такая себе ось от потомков к предкам сквозь двухсотлетнюю историю Государства. Не очень приятно, что и спустя две сотни лет Москву опять пришлось спасать, но, с другой стороны, у Кутузова получилось это явно лучше, чем у вождей второго ополчения.

Я приложился щекой к ложу, совместил мушку с целиком и медленно, не дергая потянул спусковой крючок. Как по мне излишне тугой, впрочем, я в этом деле не слишком большой спец.

— Бабах! — Спрятанная в корпусе иголка наколола капсюль, инициировав возгорание основного метательного заряда. Винтовка слегка толкнула плечо — учитывая ее массу, отдача практически не чувствовалась — и выплюнула облако порохового дыма. На бездымный порох мы так и не смогли перейти. Для массового производства пироксилина все время не хватало селитры, да и как показала прошедшая война, в качестве ружейного пороха наш состав подходит не слишком хорошо. Стабильности ему не хватало очень сильно: если в БЧ ракеты это не столь принципиально, то на меткости стрельбы сказывалось весьма и весьма существенно.

Конец четырнадцатого года принес радость и одновременное разочарование на оружейном фронте. Пока армия массово — ну как массово, все отечественные производства скопом выдавали едва сорок тысяч экземпляров в год — переходила на шестилинейный дульнозарядный штуцер, что позволило нам на короткий срок стать обладателями самой сильной в мире пехоты — если считать по огневой мощи, — мои оружейники продолжали уже работать над следующим поколением винтовок. Поскольку из всех казнозарядных ружей первой половины девятнадцатого века я помнил исключительно Дрейзе, ориентировался изначально я именно на этот вариант. Калибр пять линий, бумажная гильза, продольно-скользящий поворотный затвор, игольчатый ударник. Черт его знает, были ли конструкции более удачные, но я помнил только одну, поэтому решил не выдумывать велосипед — впрочем, его тоже стоило изобрести, если говорить откровенно — и изобразить то, что уже однажды показало свою эффективность.

Я отлип от винтовки и скривившись посмотрел на небольшое дымное облачко, поднявшееся над затворной группой винтовки. Проблему с прорывом газов с казенной стороны полностью решить так и не удалось даже на опытном экземпляре. Дернул ручку перезарядки, дунул, осмотрел внутренности: остатков бумажной гильзы видно не было, хотя порой бывало, что бумага не догорала до конца, и приходилось ее извлекать оттуда пальцами. Взял из лежащей тут же пачки еще один патрон, всунул в патронник и плавным движением — очень осторожно, чтобы не закусить случайно гильзу — двинул ручку вперед, возвращая в боевое положение. Прицелившись, сделал еще один выстрел. На сто метров винтовка била достаточно неплохо. Мне, далеко не самому лучшему стрелку, без особых усилий удавалось укладывать пули в круг со стороной тридцать сантиметров.

Неудачи начали преследовать нас с самого начала. Банально не получалось качественно просверлить и нарезать пятилинейный ствол. Брак порой зашкаливал и доходил до 90 %. Потом был долгий поиск оптимальной конструкции, создание соответствующих станков для обработки затворной группы и еще сотни незначительных мелочей, способных свести с ума любого производственника.

— Ну как вам винтовка, Николай Павлович?

— Прекрасно Иван Сергеевич, просто прекрасно, — я встал из-за стола и протянул молодому инженеру и изобретателю руку, тот с видимым удовольствием ее пожал, — отличная работа. Жаль только в массовое производство ее пускать пока рано, не потянут ближайшее лет двадцать наши казённые заводы такое тонкое изделие. Ии оснастку их полностью для этого менять нужно, и рабочих учить заново.

— Это да, — с тяжелым вздохом согласился оружейник.

Иван Сергеевич Марков — выпускник первого кадетского корпуса, подопечный Кулибина, тянущий последние пару лет все стрелковое направление и просто большой энтузиаст этого дела — перехватил у меня из рук винтовку и как-то особенно нежно, по отчески погладил ее деревянное ложе. Если уж с выпуском обычных дульнозарядных штуцеров, не такого уж маленького калибра, тульские заводы справляются откровенно через пень-колоду, регулярно срывая госсзаказ и не выполняя план, то такие винтовки туда передавать — только развивать чувство неполноценности. Пусто дело. Впрочем, и мое экспериментальное производство с огромным трудом выдало мизерную партию в двадцать единиц, затратив на это полгода времени и около сорока тысяч рублей. Две тысячи рублей за винтовку! При том, что обычное пехотное ружье стоит меньше сотни. Просто ужас.

— Ладно, — я хлопнул расстроенного оружейника по плечу, — пойдем смотреть на то, что реально можно попробовать пустить в серию.

Основной проблемой винтовки Маркова — кроме пятилинейного калибра ствола, отказываться от которого я не желал ни в коем разе — был продольно-скользящий затвор, требовавший качественной стали, большой точности подгонки, и кучи человеко-часов кропотливого труда. Все это привело к тому, что, вымучив небольшую партию этого оружия, решено было пока отложить его в долгий ящик. До тех пор, пока технологии не шагнут вперед достаточно, чтобы подобные винтовки можно было делать массово.

Мы подошли к столу, на котором лежали еще два образца-претендента. Выглядели они куда более архаично чем та из которой мне только что приходилось стрелять и отличались между собой только, по сути, механизмом затвора.

— Вещай, Садко, — я махнул рукой, предлагая оружейнику начать лекцию. От опробования болтовки остались смешанные впечатления. С одной стороны мы вроде как на добрых двадцать пять лет опередили Дрейзе — он, если память мне не изменяет, свое знаменитое оружие в конце тридцатых разработал, — а с другой, когда удастся поставить ее на вооружение — непонятно.

— Первый экземпляр, — Марков взял в руки лежащую ближе к нему винтовку. — Затвор откидной. Вот так, нажав на рычаг, часть казённика, куда нужно вставить патрон, отбрасывается влево.

Выглядело это не слишком надежно: оружейник — уже видно отработанным движением — вставил в открывшееся отверстие бумажный патрон, вернул в изначальное положение, отдельно взвел внешний курок, после чего сделал вид, что что стреляет.

— Нда… — вся процедура длилась секунд двадцать, то есть о высокой скорострельности пока мечтать не приходилось. — И на сколько все это… Надежно?

— Односительно… — Немного смутившись ответил Марков, — достоинством систем можно считать то, что тут нет движущихся вокруг патрона частей и гильзу точно не замнет. Но с прорывом газов мы полностью справиться так и не смогли. Ну а вообще сама конструкция очень надежна, тут просто ломаться нечему особо. Откидной механизм разбалтывается разве что со временем, но там подтянуть — дело пяти минут.

— А по деньгам? И сложности?

— Этот образец вышел нам в шестьсот рублей, но в серии будет дешевле, понятное дело.

— Понятное… — Выматерился я про себя, с такими ценниками в военное ведомство даже не было смысла соваться — засмеют и будут правы.

— А по сложности производства, — Марков задумчиво почесал затылок, — каких-то принципиальных сложностей нет, металла правда на нее больше уходит, отчего она тяжелой получается.

Я протянул руку и, взяв винтовку, прикинул ее массу. Кил семь-восемь, наверное, входило.

— Восемнадцать фунтов, — видя мои замеры, кивнул оружейник. — Без штыка. Со штыком почти девятнадцать.

— Понятно, — я тяжело вздохнул, все это слабо укладывалось в мои представления о хорошем оружии. Впрочем, возможно у меня тяжелая форма перфекционизма, и по сравнению с другим оружием — это настоящий хай-тек. — Показывай вторую.

— Здесь затвор более хитрый. Нужно вот так отжать пластину, — Марков пальцем подцепил рычажок и потянул в сторону, — она подпружинена. Вставить патрон, отпустить, только плавно, чтобы бумагу не закусило. Потом повернуть защелку, опять же взвеси курок и можно стрелять. Система более скорострельная, но и менее надежная. И по цене дороже получается.

Я взял в руки второй образец… Эта винтовка была чуть поизящнее чем первая, что тоже немаловажно. Если перефразировать Туполева — кажется это он говорил — хорошо стреляет только красивое оружие. Впрочем, времени на отработку этих или любых других систем еще было более чем достаточно.

С другой стороны, если смотреть на проблему более глобально, то конечно же все не так плохо. Учитывая, что прямо сейчас российская армия и так переходит на самые совершенные в мире системы вооружения, то лет на десять-пятнадцать нам этого в любом случае хватит, а за это время можно отработать производство систем нового поколения буквально до блеска. Лет через восемь-десять перейдем в дульнозарядных штуцерах на пятилинейный калибр, а потом переделаем подходящие стволы под заряжание с казны. И денег сэкономим и останемся на передовой технической мысли. А пока можно не торопясь развивать школу оружейного конструирования, которая нам в ближайшие двести лет ой как пригодится. Глядишь и денег потом на этом можно будет заработать, продавая оружие всяким не слишком технически развитым, но относительно богатым странам.

Побочным продуктом — самым, если говорить честно удачным к этому моменту — отработки производства винтовок стали револьверы. На их изготовление мы пустили отбракованные пятилинейные стволы, не подходящие для производства полноразмерного оружия. Револьверы — за свой короткий пятидюймовый ствол прозванные «Бульдогами» — получились на заглядение. Пятизаряднй барабан, откидывающийся в сторону, раздельное заряжание — каждая камора барабана заряжалась по типу дульнозарядного оружия и замазывалась салом для защиты от влаги, а с казны надевался только капсюль, по которому и бил курок — надежность выше всяких похвал. Убойность на уровне, а главное — точность: не смотря на короткий ствол, позволяющий носить оружие все время с собой, на пятнадцать-двадцать шагов в корпус человека можно было стрелять не боясь промазать.

Понятное дело, что ни самовзвода ни даже проворачивания барабана вместе с нажатием спуска в конструкции «бульдога» предусмотрено не было. После каждого выстрела барабан требовалось проворачивать вручную. Зато пистолет получился дешев — тридцать рублей — и мгновенно покорял сердца всех военных, бравших его в руки. За декабрь четырнадцатого года мы продали четыре сотни «бульдогов» и получили заказы еще на две тысячи штук. Пришлось выделять под производство револьверов отдельный цех и в срочном порядке изыскивать дополнительные трудовые резервы. Впрочем, такие хлопоты были всегда приятными, чего уж греха таить. Воистину, никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

Глава 22

Весна пятнадцатого года началась с приятного со всех сторон и очень долгожданного сообщения от Демидова. На его Нижнетагильских заводах наконец — не прошло и пяти лет — построили первый экспериментальный «бессемеровский» — вернее теперь, чего уж скромничать, демидовский — конвертер, позволяющий перерабатывать чугун в сталь. Все еще находилось в стадии отработки, экспериментов и поиска оптимальных технических решений, однако я решил устроить себе небольшой отпуск и махнул в Нижний Тагил, посмотреть на все происходящее собственным глазом. Тем более, что, вложив в дело идею и полмиллиона рублей, я был точно такими же собственником предприятия, как и Николай Никитич.

Естественно, отправился я в путешествие по воде, потому что сухопутный путь предполагал сплошную череду мучений, причем, учитывая достаточно поздно наступившую в этом году распутицу, еще и совершенно неизвестную по продолжительности. Впрочем, сразу после затянувшейся зимы резко пришло тепло и никаких признаков «года без лета» пока не было. Возможно, я действительно промахнулся и это имелся ввиду не пятнадцатый, а все же шестнадцатый год.

Долгое путешествие через Ладожское, Онежское и Белое озера, вниз по Волге через Ярославль, Нижний Новгород, Казань, Елабугу в Пермь продлилось добрых три недели. Если учитывать короткие остановки в вышеперечисленных города в экскурсионных и так сказать туристических целях.

Надо сказать, что общее впечатление от России за пределами столицы у меня всегда складывалось сугубо мрачное. Даже Москва в эти времена — как-то ее теперь перестраивать придётся на более-менее современный лад, не сжигая все к чертовой матери — вид имела большой деревни. Каменным был только центр в пределах бульварного кольца — и то не весь, для меня вообще стало большим шоком наличие на месте Красной площади натурального рва, засыпанного только в прошлом году — а все остальное напоминало большую деревянную одноэтажную деревню. Выглядящую, пахнущую и звучащую соответственно. Что уж говорить про прочие города губернского, а то и уездного уровня.

Хуже всего, наверное, был контраст между нарядными встречающими меня местными дворянами — как же великий князь приехал, брат государя, радость-то какая — и обычными жителями, попадающимися нам на улицах городов. Вот уж где пир во время чумы натуральный, не дать не взять.

— Прощай немытая Россия,

Страна рабов, страна господ, — сами собой всплыли в уме строки классика. Вот только бежать за границу — это не наш метод. Мы останемся здесь и будем работать на то, чтобы сделать жизнь людей лучше. Тем более, что ныне по всему миру не особо лучше, а менять шило на мыло… Зачем?

Понятное дело, что так мрачно оно выглядело только для человека из двадцать первого века, местные все воспринимали несколько иначе. Если определенным образом жили двадцать поколений твоих предков, то и ты будешь считать все происходящее нормальным. Такой себе эффект низкой базы. Но при всем при этом глядеть на то как по уличной грязи бегают босоногие и чумазые дети — учитывая, что на улице температура едва-едва перевалила за десять градусов тепла — без ужаса, я так и не смог себя научить. И от осознания собственного бессилия сердце сжималось еще сильнее.

Больше всего мне запомнился приём в Казани. Куча народу, ленты, первые весенние цветы, патетические речи, забитый под завязку зал торжественных событий в обер-комендантском доме… Достаточно крупный по имперским меркам пятидесятитысячный город мог похвастать одним из лучших в стране университетов, — ну и прочим стандартным набором типа театра, гимназии и так далее — а вот подходящего для больших торжеств губернаторского дворца до сих пор не построили.

В Казанском же университете как раз я это время учился и вроде бы уже преподавал Лобачевский, тот который изобрел геометрию своего имени. Откуда я это знал? Каждый год мне приносят списки студентов, обучающихся в университетах — причем не только в России, — и я отмечаю в длинных столбцах знакомые фамилии. Я, конечно, мог и ошибиться, но вряд ли в России было два математика-Лобачесвкого, слишком уж специфическая фамилия. Так вот, таких известных в будущем людей я брал на карандаш, потихоньку, — чтобы не испортить случайно все дело — подкидывал деньжат, ну и в службе безопасности у меня был специальный отдел, приглядывающий за вот такими молодыми-перспективными. Чтобы их никто не обижал, но и, к примеру, за границу не сманили ненароком.

Нельзя сказать, что я потратил время путешествия по Волге совсем впустую. Много работал с бумагами, сидя прямо на палубе нашего деревянного корабля. Как раз в начале пятнадцатого года комиссия по переселению совместно с Министерствами Общественного здоровья и Народного Просвещения разрабатывали новый проект призванный улучшить ситуацию с простейшей медицинской помощью и заодно сдвинуть с места вопрос начального — хотя бы в пределах читать-писать-считать — образования среди крестьян.

Идея заключалась в том, чтобы в каждом крупном селе ставить большую избу, которая будет одновременно исполнять обязанности фельшерско-акушрского пункта и школы с библиотекой. Соответственно нужно было где-то найти деньги на финансирование жалования как минимум двум работникам, ну и на всю оснастку такого себе цивилизационного центра тоже, естественно. Пока проект был еще на стадии задумки, но я пытался двигать его вперед со всей возможной силой, считая, что именно этого не хватает заселенным свободными крестьянами землям на юге страны чтобы превратиться из далекого захолустья в привлекательные для освоения капиталом регионы. Не могу же я на себе все время тащить промышленность целой страны, нужно еще и частника как-то заманивать, может даже иностранного.

— Ну показывайте, что у вас тут и как, — тепло поздоровавшись с Демидовым, который последний год безвылазно торчал Нижнем Тагиле и занимался производственными вопросами, я сразу ухватил быка за рога.

— Давайте сначала в баньку, ваше высочество, потом поужинаем, а завтра с утра займемся делами, вы же, наверное, устали с дороги.

— Да уж, — я покачал головой, но прислушавшись к себе признал правоту заводчика, — дорог у вас тут практически-то и нет. Одни направления.

— Это вы верно подметили, — кивнул Демидов, одновременно отдавая своим людям распоряжение о размещении моих сопровождающих.

Путь от Перми до Нижнего Тагила — двести верст, если линейкой по каре мерять — занял у нас добрые семь дней. Сплошные леса, перемежаемые небольшими реками, поселений практически нет, одним словом, глухомань.

— Как вы только железо отсюда вывозите? — Подивился я, с ужасом представляя себе местную логистику.

— А так и вывозим, — усмехнулся заводчик. — Где по реке, коль природа позволяет, а где телегами на волах. Руда тут хорошая, накладных расходов мало, в цене железа, доставленного отсюда в столицу, например, стоимость перевозки… Где-то половина. Может даже больше.

— Сурово…

Что сказать? Нижний Тагил мне в целом скорее понравился, чем нет. Небольшой, по сути, городок — тысяч пять-семь населения — сформировался вокруг Демидовских заводов и оттого имел некоторую логичную упорядоченность, которой сильно недоставало более древним и, соответственно, застраивавшимся стихийно городам империи. Люди, хоть и крепостные, не выглядели совсем уж заморенными работой или голодом.

Непосредственно к делам перешли уже на следующий день. После бани и плотного ужина меня действительно накрыло усталостью, я упал в кровать и проспал двенадцать часов, компенсируя недобранное в пути время отдыха.

Проснувшись свежим и готовым к новым свершениям — разве что задница от тряски по местным дорогам слегка побаливала — я легко перекусил и уже к восьми часам был готов отправляться, инспектировать местные производства. Ну как инспектировать, что я в металлургии понимал? Ничего. Скорее хотелось набраться впечатлений и составить свою картину мира.

Оказалось, что сам конвертер построен был не в городе, а в поселке Лая, что в пятнадцати верстах от Нижнего Тагила.

— В Лае уж лет восемьдесят занимаются как раз переделкой чугуна в железо и производством сортового и полосового железа, поэтому передельную печь решили ставить именно там, — прокомментировал Демидов необходимость еще час трястись в карете.

Вообще впечатления от производств девятнадцатого века были… Неоднозначные. Мне, как человеку полжизни, прожившему в городе металлургов и отлично представляющему, как должен выглядеть НАСТОЯЩИЙ металлургический комбинат, все местные производства виделись какой-то кустарщиной. Здесь завод, на котором трудилось полтысячи человек считался достаточно крупным, это обстоятельство вызывало у меня только нервные смешки.

— А сколько, Николай Никитич, местные производства могут выдать чугуна, в месяц скажем? — Пока мы ехали в Лаю поинтересовался я.

— Если брать только тагильский завод, то в год у нас выходит около пятисот тысяч пудов чугуна и чуть больше семидесяти тысяч пудов железа. Если приплюсовать сюда все остальные производства, в окрестных поселках расположенные и на местной руде работающие… — Демидов задумался на секунду, — пожалуй, вдвое можно от этих чисел взять. Плюс медь выплавляем. Три с половиной тысячи пудов в том году вышло.

Не смотря на шестнадцать лет проживания в этом времени я все так же мысленно продолжал переводить при расчетах пуды в тонны. Выходило, откровенно говоря, совсем не много. По меди так вообще смешно: пятьдесят шесть тонн.

— Мало… — вырвалось у меня едва слышно, однако Демидов поймал слово и переспросил.

— Покрываем спрос, даже с запасом, больше выделывать смысла нет.

— А если я вам выдам заказ на… — я мысленно прикинул необходимость в рельсах. Между Москвой и Питером шестьсот километров, если через Новгород строить, да со всеми изгибами — восемьсот. Пусть вместе со разными разъездами, подъездными путями и всем остальным — тысяча. Одна колея: две тысячи километров рельсов. Возьмем какой-нибудь рельс полегче, до Р75 нам еще очень далеко. Пусть будет пудовый: в одном метре рельса шестнадцать килограмм веса. То есть на круг нужно два миллиона пудов стали только для прокладки пути между двумя столицами.

Эту цифру я Демидову и озвучил. Промышленник от такого потенциального заказа только крякнул, удивленно скосив на меня глаза.

— Именно стали, не чугуна? — Я кивнул. Одновременно с этим карета попала колесом в особо глубокую яму и нас хорошенько тряхнуло.

— Мммать… — Прошипел я, потирая ушибленный локоть. Демидов, видимо, знавший местные дороги куда лучше меня, ехал все время держась за специально приделанную ручку и не сильно пострадал.

— Зачем вам, ваше высочество, такая уйма стали, можете меня просветить? — Как любой промышленник, почуявший запах большого заказа, Демидов мгновенно возбудился.

— Железную дорогу строить будем. Две столицы соединять, — Демидов оказался первым человеком, с которым я поделился своими обширными планами по связыванию разных концов империи с помощью постройки сети дорог нового вида. Питер-Москва, понятное дело, это только начало. Потом дорога пойдет на Нижний Новгород. Тулу с ее заводами обязательно нужно присоединить. На юг, в сторону Крыма, для недопущения ситуации в которой оказалась империя во время войны 1853 года, когда снабжать армию на полуострове оказалось практически невозможно. Кавказ опять же. Константинополь я тоже же в мыслях имел, для того чтобы его захватить и потом удержать в руках, нужна дорога хотя бы до Дуная. Про Дальний Восток и говорить нечего, о Транссибе можно пока только мечтать. — Десятки, сотни миллионов пудов стали за ближайшие пятьдесят-сто лет. Миллиард пудов. Или миллиарды.

Озвученное число своей массой буквально придавило Демидова и некоторое время мы ехали молча, думая каждый о своем. Я думал о той громадной, в несколько раз выше Джомолунгмы, горе дел, которые мне еще предстоит вытащить на своих плечах. И пусть плечи у меня были вполне — я непроизвольно скосил глаза — широкие и местами даже мощные, объем работы откровенно пугал.

— И вы хотите все рельсы для этой самой железной дороги тянуть отсюда, из Нижнего Тагила, — спустя несколько минут нарушил тишину — относительную, конечно же, карета при движении изрядно скрипела и постоянно дребезжала — промышленник.

— Ну если передельные печи будут находиться тут, то, видимо, да, — я пожал плечами. Конкретного плана у меня пока все равно не было, все еще находилось на стадии идеи, — если рельсы катать из сырого железа, то срок служб у них будет… Удручающий. Ну а чугун и вовсе на подходит для этого дела.

— Трескается, понятно, — кивнул Демидов и опять замолчал.

Строить демидовские конверторы ближе к «обжитым» землям я не хотел еще и для сохранения своего приоритета в этом направлении. Очевидно, что рано или поздно технология утечет за границу — тем более, что тут сама идея важна в первую очередь, а как ее реализовать хороший металлург быстро сообразит, — но и помогать басурманам тоже не хотелось совершенно.

Продолжение разговора состоялось уже на обратном пути после посещения поселка Лая. Надо сказать, что первая передельная печь, работающая по демидовскому методу меня, не слишком впечатлила. Три метра высотой железное яйцо, утопленное в печь с подведенными рукавами для подачи воздуха… Все это выглядело очень кустарно. Не солидно, хоть по словам заводчика и выдавала больше ста пудов стали за смену, что по современным меркам считалось просто прекрасным результатом. До этого ковыряющие ломами расплавленное железо рабочие могли за несколько часов добыть всего пять-шесть пудов низкокачественной стали. Понятное дело, что такой впечатляющий технологический рывок местные считали почти чудом. Вот только для моих планов это было практически ничего. Для постройки той же дороги Москва-Питер нужна была примерно тысяча годовых выработок одной такой печи. Это если не учитывать все остальные операции — добычу руды, угля, выплавку чугуна, а потом прокатку уже непосредственно рельс. Даже смешно немного.

— А почему, ваше высочество, вы хотите начать строить… Железные дороги с маршрута Москва-Санкт-Петербург? — Огорошил меня неожиданным вопросом Демидов, когда мы возвращались обратно.

— Две столицы, — я пожал плечами, — предполагаю большой объем перевозки грузов и пассажиров. С военной точки зрения опять же будет полезно иметь возможность войска быстро перебрасывать между двумя крупными городами на случай войны. А что, у вас есть иные соображения?

— Есть… — Очень медленно, поскольку мысль еще, видимо, не до конца сформировалась у него самого, произнес Демидов. — Попервой нужно построить дорогу от Нижнего Тагила до… Скажем Перми. И тогда вывозить рельсы и прочий металл отсюда станет гораздо дешевле. А там перегрузив металл на суда по Волге можно перевести его до столицы. И уже строить дорогу там.

— А вторым пунктом назначения сделать Тверь, — продолжил мысль я, быстро прикинув географию течения великой реки. — Оттуда можно строить дорогу одновременно на юг в Москву и на север — в сторону Новгорода, чем сэкономить время. Заманчиво. А если по Волге еще и пароходы пустить, чтобы от ветра, течения и мускульной силы не зависеть, рисуется достаточно неплохо связанная транспортная сеть. Потом от Нижнего Тагила протянуть ветку до Екатеринбурга…

— Двести с копейками верст, — поддакнул Демидов, которому очевидно идея превращения его «вотчины» в транспортный узел не могла не нравится.

— И дальше на юг до Челябинска и на восток до Тюмени, — закончил я свою мысль. — Заодно и развитие Урала и Сибири это подстегнет… А что с работниками? На такую стройку нужно очень много рабочих рук.

— С этим в округе тяжело, — вздохнул заводчик, — что говорить, если я крепостным жалование плачу, как свободным. Ну почти как свободным.

— Ну с людьми, предположим, я знаю, как помочь, — задумчиво пробормотал я, — но правда быстро это не будет…

Именно весной пятнадцатого года была сформирована концепция построения и развития первых железных дорог в Российской империи. Хотя до практического воплощения ее в жизнь оставались еще годы, понимание, что нужно делать в первую очередь, пришло ко мне именно тогда.

Еще не был построен первый магистральный паровоз, способный тащить более-менее приличный груз, еще не была основана пароходная компания, чьими судами в будущем уральское железо будет перевозиться по всей обширной речной системе страны, еще не были отправлены на Урал крестьяне-переселенцы и даже участки под их хозяйства еще не были размечены, еще не был вынут первый кубометр грунта на трассе будущей железной дороги, еще даже не была определена потребная ширина колеи, но именно в это время произошло «зачатие» будущей многотысячекилометровой железнодорожной системы империи.

Глава 23

По возвращении в начале лета в Питер в первую очередь я занялся проработкой вопроса постройки речных пароходов, костеря себя на чем свет стоит, за то, что, упершись в идею железной дороги, совсем выпустил из внимания водный транспорт. А меж тем, именно по воде — спасибо природе за достаточно широкую сеть судоходных рек в европейской части империи — перевозилась как бы не большая часть грузов в России. Там, где это было возможно естественно.

Оказалось, что несколько лет назад Александр зачем-то отдал монопольно право строительства и эксплуатации пароходов на Неве некому англичанину Фултону, который при этом никаких подвижек в деле постройки нового типа судов до сих пол не сделал. Одновременно с этим некий Карл Николаевич Берд — успешный заводчик и торговец шотландского происхождения, принятый в одиннадцатом году в русское подданство — явочным порядком стоил свой пароход, рассчитывая произвести впечатление на столичный высший свет и заполучить монополию в вои руки.

По быстро собранным оставшимися после организации государственной спецслужбы — привлекать в личных целях государевых людей я считал не совсем корректным, хоть в прямую мне этого никто и не запрещал — у меня под рукой расторопными малыми сведениям, Берд как раз сейчас заканчивал строительство своего первого парохода, испытания которого планировались на осень.

— Очень интересно, — пробормотал я, откинувшись на спинку кресла и уставившись в потолок. — Вот только, что мне с тобой теперь делать?

С одной стороны, заводчик, строящий только первое судно, да еще и на привезенной английской машине Уатта — четыре лошадиных силы, и ни в чем себе не отказывай — конкурентом виделся весьма и весьма хилым. С другой стороны, у Фултона была на руках формальная монополия, и с этим тоже стоило считаться. Нет, отобрать ее себе можно было в любой момент, чисто по беспределу, пользуясь своим положением, вот только это не наш выход. Нет смысла давить инициативных и оборотистых людей на русской земле — их, к сожалению, и так не много — лучше попытаться договориться.

15 июня я отправился на Матисов остров, где располагались основные производственные мощности заинтересовавшего меня человека. «Завод», мягко говоря, не впечатлял. Несколько, по сути, сараев, в которых копошилось полсотни человек… С такими стартовыми условиями этот энтузиаст речного парового транспорта будет строить свою корабельную империю не один десяток лет. Прям скажем, меня это не очень устраивало, мне уже лет через пять нужны будут десятки пароходов способных оживить товарооборот вдоль главных русских рек.

— Добрый день, господа — я обратился к выглядящим поприличнее — видимо какие-то бригадиры или прорабы, бог знает как тут называются мелкие начальники — мужчинам, смолящим самокрутки чуть в стороне и активно что-то при этом обсуждающим. — Подскажите как в контору пройти к Карлу Николаевичу. У меня с ним встреча назначена.

Отправив человека договариваться о переговорах, я представился просто: Николай Романов, благо и имя, и фамилия в империи не были такими уж уникальными — поэтому вряд ли промышленник мог догадаться что к нему пожалует сам великий князь. Зачем я это сделал? Все просто — мне нужно было, чтобы Берд понял свою выгоду от возможного сотрудничества и не считал, что на него банально надавили, используя высокое происхождение.

— Вдоль этой кирпичной стены и на право до упора, господин хороший, — мастеровой сопроводил соответствующим движением руки, разглядывая меня с нескрываемым интересом. — Там и будет контора.

— Благодарствую, — я кивнул и проследовал по указанному маршруту. Интерес представителя рабочего класса был понятен. Соблюдая инкогнито, надевать свой привычный мундир с орденами и всем прочим я не стал. Вместо этого на мне был костюм-двойка совершенно модернового для этих времен вида: своеобразное переложение моды двадцать первого века, с учетом нынешних реалий. Вероятно, человек из будущего страшно удивился бы застежке-молнии и металлическим кнопкам на строгом деловом костюме, а тут людям нравилось. Ну и я чувствовал себя в одежде будущего гораздо более комфортнее, чем во всех этих строгих мундирах, в которых все были похожи на оловянных солдатиков. Особенно летом, когда на улице жара, такой стиль в одежде причинял самые настоящие мучения.

— Добрый день, — в приемной сидела миловидная девушка, деловито что-то черкающая в здоровенной на вид книге. — Я к Карлу Николаевичу, мы договаривались о встрече.

— Романов? Николай Павлович? — Быстро глянув в записи уточнила девушка.

— Именно так, — я откровенно подивился такому авангардизму. В эти времена увидеть девушку-секретаря или референта было весьма редким событием.

— Проходите, господин Берд ожидает вас.

Рабочий кабинет успешного промышленника выглядел достаточно скромно. Небольшой стол, несколько стульев, стеллажи с папками. Ширма в дальнем углу и край тахты, выглядывающий из-за нее, намекала, но то, что хозяин кабинета часто работает допоздна и видимо остается ночевать прямо здесь. Классическая история. Отработавший свое мастеровой идет вечером домой, а проклятый капиталист работает по шестнадцать часов в сутки, дома бывает раз в неделю. Впрочем, в эти времена все жестче, восьмичасовой рабочий день еще банально не придумали.

После короткого приветствия и обмена дежурными любезностями я перешел в сути вопроса.

— Подскажите пожалуйста, как скоро будут начаты испытания вашего парохода?

— Парохода? — Карл Берд, который в общем-то очень даже Чарльз, говорил с заметным английским акцентом несмотря на то, что прожил в России уже больше двадцати лет. — О! Стимбот! Какое интересное слово, пароход. А вы с какой целью интересуетесь?

— Видите ли, перед вами ваш возможный крупный клиент, поставщик и компаньон в одном лице. И я хочу сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— Неожиданно, — ошарашенный таким заходом, промышленник удивленно вздернул брови. — Объяснитесь.

— С чего начать? Поставщик потому-то у меня на механическом производстве за последние несколько лет собрали уже десяток относительно серийных паровых машин. Куда более приличных, во всяком случае мощных так точно, чем то творение господина Уатта, которое вы собираетесь использовать у себя на пароходе. Соответственно, я мог бы продавать вам эти самые паровики, к общей нашей выгоде.

— Неожиданно… — почесал затылок Берд, — не слышал, чтобы кто-то в наших краях занимается подобным производством.

— Не удивительно, — я пожал плечами, — пока все собранные у меня машины идут на внутреннее, так сказать, употребление. Впрочем, производство нарастает и вскоре могут появиться излишки, которые уйдут в свободную продажу.

— Понятно… — Задумчиво протянул Берд и посмотрел на меня немного по-новому. Заинтересованно, так сказать. — А что вы имели ввиду насчет покупателя или… Партнера?

— Видите ли в чем дело, Карл Николаевич, сфера моих интересов не ограничивается только столицей. Вскоре мне понадобятся суда способные перевозить достаточно объемные грузы по нашим основным водным артериям…

— Артериям?

— Да, по Волге, Каме. Возможно, по Днепру и Дону. Десятки пароходов и самоходных барж, огромное хозяйство. Все добро я либо куплю, если будет такая возможность, либо, если не будет, мне придется производить его своими силами. И представляете, когда я начал интересоваться этим вопросом, оказалось, что привилегия на монопольное право использования пароходов на Неве уже кому-то выдана. А вы при этом уже строите первое судно нового типа в надежде забрать монополию себе.

— И что?.. — Насторожено переспросил промышленник.

— То, что это создает для меня определенные неудобства. Я бы мог купить пароходы у вас, однако те темпы производства, которые показывает ваш завод меня совершенно не устраивают. Ну и конечно машина Уатта… Четыре лошадиные силы — это совершенно не смешно. Чтобы катать почтенную публику от Дворцовой пристани до Кронштадта и обратно — достаточно, но не более.

— Что вы конкретно предлагаете? — Дрогнув перед обрушившимся на него потоком слов спросил Берд.

— Совместное предприятие, — пожал плечами. — Сколько вы уже вложили в вашу Ласточку? Тысяч сорок?

— Шестьдесят, — поморщился промышленник.

— Ах, ну да, машина Уатта же, — я кивнул, — Пусть шетьдесят. Так вот вы вкладываете ваш пароход, завод и потенциальную привилегию. Я вношу эквивалентную сумму — точный размер мы еще определим — поставляю паровые машины, оформляю заказ на… Скажем десяток грузовых речных пароходов и при этом не лезу в оперативное управление предприятием.

— Хм… — задумался на несколько секунд Берд, — звучит не слишком привлекательно. А если я откажусь?

— Дело в том, что пароходы мне все равно будет нужны, Карл Николаевич. Мне придется заняться обустройством собственной выделки корпусов и всего остального, чего мне делать очень бы не хотелось. По правде говоря, просто нет времени. Ну и конечно ваш, извините меня заводик, конкуренцию просто не потянет. Через пять лет по рекам России начнут массово плавать мои пароходы и самоходные баржи, и боюсь, что конкуренцию со мной вы проиграете.

— Что же вынудило вас прийти ко мне, раз вы столь уверенны в своих силах, господин Романов?

— Как я уже говорил, в сутках всего лишь двадцать четыре часа, и большая часть из них уже занята. Сам я заниматься судостроением все равно не смогу, нужно искать для этого подходящего управляющего… Знающего, честного, увлеченного делом. Так зачем же тратить лишние усилия, если все эти качества я могу приобрести в вашем лице?

Берд, выслушав мои резоны молча кивнул и откинувшись на спинку стула внимательно осмотрел меня еще раз с ног до головы.

— Сколько вам лет, Николай Павлович? — Неожиданно спросил он.

— Это имеет значение?

— Вы молодо выглядите, — пожал плечами заводчик. — Лет двадцать, на вид, и при этом вы свободно распоряжаетесь, на словах во всяком случае, суммами с пятью, а подозреваю что и с шестью нулями. Высокий рост, костюм, скроенный по последней дворцовой моде… Ну и конечно, имя Романов Николай Павлович. Или вас правильно называть ваше высочество?

— Императорское, вообще-то, — я усмехнулся, — однако при общении в неформальной обстановке я предпочитаю обращение по имени-отчеству.

— Воистину… Предложение, от которого я не могу отказаться.

— Ну почем же, — я поднял руки перед собой в защитном жесте. — Я действительно не собираюсь использовать, так сказать, административный ресурс, для давления на вас. И монополию отбирать тоже не планирую — стройте свой кораблик. Вот только таким образом вы потеряете шанс подняться на новый уровень. И скорее всего навсегда.

— Стать младшим партнером?

— Быть единственным владельцем одного речного суденышка или младшим партнером и управляющим пароходства в десятки бортов… Впрочем, выбор ваш, — я встал, протянул руку, показывая что собираюсь уходить. — У вас есть время на подумать. Скажем, месяц, до 15 июля. Если я не получу от вас ответа, буду считать, что ответ отрицательный. Всего доброго.

В Европе меж тем продолжалась война, локализовавшись, правда исключительно на Пиренейском полуострове. Развязав себе руки на прочих направлениях, Наполеон весной пятнадцатого года собрал на юге Франции мощную двухсоттысячную группировку и вновь перешел горный хребет. Впрочем, на этот раз пытаться захватить полуостров как можно быстрее он не стал, видимо опыт войны с Россией, да и с той же Испанией все же что-то сдвинул в голове корсиканца. Вместо стремительного продвижения вперед, имеющего целью уничтожение вражеской армии и захват ключевых точек, французы принялись обустраиваться в ближайших к границе регионах всерьез и надолго, вводя свои администрации и перекраивая законодательство.

Самое смешное, что, вероятно, Наполеон бы и вообще плюнул на эту бедную южную страну, война в которой являлась постоянной незаживающей язвой на теле империи, однако после ряда последних поражений, сделать он этого просто не мог. Все же Бонапарт не был природным государем, а значит для удержания себя на вершине власти нуждался в постоянном подтверждении своего права греть задницу в императорском троне. И, конечно же, возможный отказ от присоединенной уже формально к Империи Каталонии, выглядел бы в этом разрезе откровенной слабостью.

21 июня чуть севернее города Вальядолид состоялось генеральное сражение, в котором сто тысяч французских солдат, постепенно продвигающихся на юг, встретило объединенное англо-испано-португальское войско численностью в сто семнадцать тысяч штыков и сабель. Занимая крепкую оборонительную позицию по реке с неблагозвучным для русского слуха названием «Писуэрга», Велингтон — а общее командование осуществлял именно он — сумел в двухдневном сражении остановить французов, нанеся им значительные потери. Потерявший двенадцать тысяч солдат Бонапарт в итоге отказался от дальнейшего продвижения на юг и на некоторое время ограничился оккупацией севера страны. Впрочем, и его противникам сражение это далось не легко, они потеряли даже больше французов — шестнадцать тысяч человек убитыми и раненными.

Несмотря на то, что никакого стратегического значения эта битва не имела, в итоге стороны разошлись ровно с тем же, что имели до того, на Британских островах сражение под Вента-де- Баньеос было объявлено значительной победой. С другой стороны, англичан можно было понять: до этого все попытки их генералов одолеть самого Наполеона в прямом сражении всегда заканчивались плачевно, ну а тут победа. Какая-никакая, пусть формальная — поле битвы-то осталось за союзниками — но все равно приятно.

Как потом оказались именно эту битву Ротшильды выбрали для того, чтобы провернуть свою маленькую аферу с ценными бумагами, и изменение истории в итоге особой разницы, — во всяком случае, насколько я мог судить из достаточно куцых воспоминаний о несостоявшемся прошлом — на происходящие на фондовом рынке не сделало.

Паника на Лондонской бирже началась с среду 28 июня, когда Натан Ротшильд заявился туда бледный, растерянный, отвечал на вопросы невпопад и начал лихорадочно продавать свои облигации государственного займа. Буквально за час паника подобно лесному пожару охватила биржу, биржевые игроки пытались прогнозировать дальнейшие действия корсиканца после победы на Пиренеях, в которой никто уже не сомневался, а неявные слухи о том, что во Франции приняли большую программу строительства флота, витающие до того в воздухе и не имеющие четких контуров, мгновенно превратились из тревожных в ужасающие. Вероятно, объяви в этот момент кто-то, что гвардейские полки под революционным триколором уже высадились в Дувре, большая часть дельцов бы поверила в такой бред, и никто бы даже не задумался, как такое вообще возможно.

Одновременно с началом паники на сцене появились подставные игроки, принявшиеся скупать английские облигации за копейки. Буквально по цене бумаги, на которой они были напечатаны. Ну и, конечно, мы — вернее люди Воронцова — заранее предупреждённые и проинструктированные тут же бросились им в этом благородном деле помогать.

Паника на бирже продлилась два дня. Именно на столько Натан Ротшильд успел опередить в передаче свежей информации все прочие каналы ее доставки. Когда в пятницу 30 июля стало известно о «победе» Веллингтона и об отступлении французской армии обратно на север Пиренеев, ценные бумаги мгновенно вновь взлетели в цене, не только отбив всю предыдущую просадку, но даже добавив в стоимости пять-семь процентов.

Сложно сказать, какая в итоге сумма в фунтах-стерлингов сменила своего хозяина по итогу небольшой аферы Ротшильдов. Команда Воронцова обладая весьма ограниченным бюджетом, но вооруженная знаниями о будущем, суммарно смогла откусить от общего пирога шестнадцать миллионов фунтов, из которых лично моих было девять с половиной. Остальные забрал себе Семен Романович и, как я подозреваю, группа неназванных товарищей, ссудившая ему деньги для прокрутки их на фондовой бирже.

Всего же по разным оценкам паника, связанная с фантомным поражением Веллингтона в Испании, нанесла убытков — ну или принесла прибыли, это уж зависит от того, по какую сторону забора вы находитесь — более чем на пятьдесят миллионов фунтов: примерно триста миллионов рублей, в пересчете на русскую валюту. Вот так, готовишься годами, воюешь, сжигаешь свои города, кладешь в землю сотни тысяч человек, а выхлоп в итоге такой же как от «маленькой» биржевой аферы. Впрочем, тут мне грех жаловаться: девять с половиной миллионов фунтов — или пятьдесят семь миллионов рублей — мгновенно увеличили мой суммарный капитал как бы не впятеро. Треть годового бюджета Российской империи, неплохо как для девятнадцатилетнего парня. Оставалось только как-то вывезти эти деньги с острова — пусть даже в виде ценных бумаг, они в принципе не теряли ликвидность и в дали от государства-эмитента — ну и употребить их на полезное дело внутри России.

Глава 24

В первой половине пятнадцатого года — я об этом узнал гораздо позже, поскольку к внешней политике меня все так же почти не допускали — между Россией и Францией был заключен секретный договор. Даже не договор, а такое себе неформализованное и не закрепленное ни в одном письменном документе джентельменское соглашение, основанное на общей неприязни к англичанам. Все же Александр, сам оказавшийся на троне во многом благодаря помощи островитян, сильно на них обиделся. При этом не имея возможности объявить королю Георгу войну — это только ударило бы по экономике России, а достать бриттов на их острове без флота все равно не было даже минимального шанса — резких движений Александр совершать не стал. Вместо этого он дал гарантии Наполеону, что в случае формирования новой коалиции, подопрет восточное направление своими войсками и не позволит Австрии и Пруссии безнаказанно напасть на Французскую империю и ее союзников. Это в свою очередь позволяло Бонапарту отвлечься сухопутного ТВД и начать строить новый флот, потенциально способный потягаться в будущем с английским.

Понятное дело, что постройка флота — дело не быстрое, но именно пятнадцатый год стал поворотной точкой, когда французская империя вновь решила, что на просторах только Европейского континента ей откровенно тесно и, соответственно, с этим нужно что-то делать.

Одновременно над постройкой флота задумались и в России, хотя тут мотивация была несколько иной. Объективно говоря, тягаться с англичанами на море никто и не думал пытаться, во всяком случае в Европе, но вот защищать дальние рубежи государства, в первую очередь Дальний Восток, и Русскую Америку имелась совершенно определенная необходимость. Плюс о заселении и снабжении тех мест без сильного торгового и транспортного флота тоже и мечтать не приходилось. Отказываться же от заокеанских владений в этой истории я не собирался ни в коем случае. И дело даже не в золоте и нефти на Аляске — их еще попробуй добудь в тех диких местах. Просто усиливать и без того находящихся на выигрышной траектории США дополнительными землями, виделось весьма сомнительным решением. И вообще, паровозы нужно давить пока они еще чайники, а для этого хорошо иметь у них под боком свою территорию, с которой можно при случае и вдарить побольнее. Ну а если не удастся задавить американцев в зародыше, иметь кусок земли, где в будущем можно будет разместить ракеты средней и малой дальности у врага под боком — это отдельное удовольствие. Цитируя Сухорукова из фильма «Брат-2» — вы мне еще за кубинский кризис ответите.

К лету пятнадцатого года Румянцев окончательно оставил все государственные посты и сосредоточился на общественной и меценатской деятельности. Весь прошлый год со времени поездки в Берлин мы с ним вели регулярную переписку, найдя общий интерес в дальневосточных делах Российской Империи. Николай Петрович, будучи одним из крупнейших акционеров РАК проявлял к этой теме существенный интерес, ну я, не имея возможности разорваться ну кучу направлений одновременно, видел в нем потенциального «толкателя» восточного направления. Хоть Румянцеву и стукнуло в этом году шестьдесят один, в целом старик был еще бодр и несколько лет вполне мог потянуть лямку. Пока не подготовит себе замену.

11 августа меня пригласили быть почетным гостем на заседании совета правления РАК. Трехэтажное здание «штаб-квартиры» кампании располагалось в Питере на набережной Мойки. Карета подкатилась к выкрашенному серой краской особняку и мягко качнувшись на рессорах остановилась перед входом. Никогда не мог понять этой любви к тусклым цветам, и это где? В Питере, где погода и так не радует яркими красками, и восемь месяцев из двенадцати за окном беспросветная серость. Была б моя воля, я бы все дома раскрасил в цвета радуги, глядишь и люди стали бы добрее… Впрочем, это вряд ли.

Я машинально глянул на часы — без десяти двенадцать — заседание назначено на полдень, будет время со всеми поздороваться, а кое с кем и познакомиться. Поправив «бульдога» с укороченным стволом, который последнее время я стал постоянно носить в кобуре подмышкой, выпрыгнул из кареты на брусчатку. Несмотря на то, что на дворе была середина августа, погода не радовала: небо опять затянуло тучами, то и дело срывался небольшой дождь. Температура держалась в районе двадцати градусов, что, если посмотреть с другой стороны, в отсутствии кондиционеров, было не так уж плохо. Опять же земледельческий год постепенно подходил к концу, а значительного похолодания не случилось, значит все проблемы с зерном переносятся на следующий, шестнадцатый год.

Получив значительную подпитку деньгами от Ротшильдовской аферы, я смог позволить себе масштабные закупки зерна — амбары вокруг столицы и в переселенческих районах юга страны строились потихоньку уже три года — готовясь в будущему неурожаю. Одновременно о создании государственного резерва отдельным указом объявил Александр и запретил в пятнадцатом году хлебный экспорт. В эти времена зерно еще не стало главным экспортным продуктом России, поэтому сильных возмущений не было, однако кое-кто все же почувствовал куда дует ветер и напрягся…

— Ваше императорское высочество, — швейцар с поклоном отворил дверь пропуская внутрь меня и помощником. После того как Бенкендорф окончательно ушел с головой в дела службы безопасности, мне пришлось искать себе нового толкового референта, тем более что и по статусу без адьютанта генерал-майору вроде как и неприлично ходить. После долгого-долгого отбора я выбрал себе в помощники поручика Николая Николаевича Муравьева, которого тут же повысил до штабс-капитана, дабы званием тот соответствовал занимаемой должности. Муравьев отличался живым умом, расторопностью, незашоренностью взглядов и редкой способностью выполнять порученные ему задания в независимости от изменяющихся внешних обстоятельств. В общем — полезный человек.

Кроме Румянцева на расширенное заседание позвали товарища министра финансов Егора Францевича Канкрина и митрополита Петербургского и Ладожского Амвросия. На приглашении последнего настоял лично я, поскольку несмотря на весь свой внутренний атеизм — а скорее антиклерикализм — признавал очевидную важность православия в системе управления народными массами. Ну и то, что христианская вера глобально является одним из столпов самоидентификации русского человека, тоже. Во всяком случае в эти времена и в ближайшие лет сто, точно.

Всего же в большом зале собралось два десятка человек разного общественного, сословного и имущественного положения, объединенных лишь заботами — ну и конечно желанием получать прибыль, чего уж греха таить — о владениях России на дальних восточных рубежах империи.

Изначально я не планировал выступать или вообще как-то участвовать в обсуждении, тем более что поднимались в основном сугубо внутренние, управленческие проблемы, в которых я не разбирался совершенно. Вместо этого я, заняв дальний угол, раскрыл блокнот и принялся делать карандашные пометки, дабы отдельно прояснить потом заинтересовавшие меня вопросы у Румянцева.

— Таким образом на господина Баранова поступило уже несколько жалоб, сообщающих о значительных размеров недоимках, которые он покрывает, о мздоимстве и притеснении местных малых народов, — вещал докладчик, поднимая иногда глаза от написанного на листе текста. Я же одновременно рассматривал лица собравшихся: особого возмущения сам факт взяточничества — вернее подозрения в оном, поскольку, находясь тут, за полмира, сказать что-то конкретное было в любом случае невозможно — у присутствующих явно не вызывал. Вообще отношение к казнокрадству и мздоимству в эти времена меня раздражало еще сильнее чем в будущем. Тут это проходило практически по линии досадной мелочи: то, что чиновники воровали, брали взятки, было само собой разумеющимся, и практически никак не наказывалось. В худшем случае, если уж совсем зарвался, могли в отставку отправить. Хоть ОБХСС создавай.

— «Интересная мысль», — прикинул я и сделал себе пометку. — «Искоренить взяточничество вряд ли удастся в ближайшее лет сто, а вот иметь дополнительный рычаг давления на чиновничество — вполне».

Обсуждение меж тем свернуло к известной проблеме нехватки русского населения на берегах Тихого океана. Сосланные год назад на восток дворяне — со всеми чадами, домочадцами, приближенными, слугами и прочими нанятыми и примкнувшими, получилась немаленькая в итоге толпа в две тысячи человек, — по срокам должна была уже двигаться где-то в районе Байкала. Можно было бы послать их конечно кораблями вокруг Южной Америки, но учитывая обстоятельства — не добровольность переселения и большое количество — решено было все же отправить ссыльных своим ходом.

Такое количество русских людей должно было изрядно помочь утвердится империи в тех пустующий пока еще, по сути, краях. Что говорить, если в основанном несколько лет назад Форт-Россе изначально проживало всего двадцать пять русских переселенцев, и такая картина была характерна для всей Русской Америки.

— А чем может нам помочь комиссия по переселению? — Обратился ко мне выполнявший роль председателя собрания Румянцев.

— Комиссия по переселению, — я хоть и был застигнут этим вопросом врасплох, однако быстро сориентировался, тем более что уж свое хозяйство я знал от и до, — может помочь людьми. В любых количествах, но только после того, как нам предоставят расчеты и свидетельства говорящие о том, что суда РАК способны довести переселенцев до нашего Тихоокеанского побережья не загубив людей. Более того, мы даже готовы будем взять на себя часть расходов, однако только после проработки детального плана.

— А что насчет возможной отправки крестьян сухопутным путем, ваше императорское высочество? — Подал голос мужчина с бакенбардами на лице и в небольших круглых «грибоедовских» очках.

— Булдаков Михаил Матвеевич, первый директор и один из крупнейших акционеров РАК, — быстро наклонившись ко мне скороговоркой прошептал на ухо Муравьев.

— Сухопутным путем не пошлю людей, — я отрицательно мотнул головой. — Это и стоить будет куда дороже, и смертность будет превышать все разумные границы. Сколько дойдет своим ходом до великого океана? Каждый третий? А из женщин и детей вообще никто. Вот протянем чугунку до Охотска, так и начнем те края заселять усиленно.

Мои эксперименты с железнодорожным транспортом для общественности уже давно не были тайной. Более того в Царском Селе полным ходом шло сооружение «игрушечной» пятикилометровой дороги, долженствующей стать своеобразным демонстратором технологий. Тут мы впервые использовали нормальной формы рельс — железный правда еще пока — а также локомотив второго поколения уже не столь похожий на переделанную карету. Ну и вагоны прогулочные, куда без них.

Предполагалось, что тут мы отработаем укладку рельсов, шпал, их крепление, использование стрелок и всего такого, без чего нормальная железная дорога функционировать не может, а уж потом, через пару-тройку лет — Демидов клялся и божился начать массовую прокатку стального рельса к восемнадцатому году, и тут можно было в целом ему доверять, ведь заводчик работал в том числе и на свою выгоду, — набравшись опыта, можно было приступать к постройке настоящей железки.

— Ну это, видимо, не в ближайшие годы случится, — сдерживая улыбку, чтобы не оскорбить великого князя недоверием по отношению к его начинаниям, проговорил Булдаков. — То есть с переселением вы пока помочь не можете, жаль…

— Почему же не могу, — я пожал плечами. — Варианты разные есть, просчитывать нужно. Можно, например солдат православного вероисповедания, которым до увольнения из армии год остался, привлечь. Предложить добровольцам переселяться в Калифорнию, ну а год службы как раз за время путешествия истечет. Тертые жизнью мужики, умеющие ловко управляться с оружием, глядишь, лишними то на берегу Великого океана-то и не будут. Ну а женщин для них уже и среди местных племен найти можно… Однако все упирается в логистику…

— Логистику? — Переспросил кто-то.

— Да, доставку собственно переселенцев и грузов на другую сторону земного шара, — объяснил я, мысленно чертыхаясь. Вроде живу тут уже почти двадцать лет, а полностью вытравить из себя лексику из двадцать первого века все равно не получается. То и дело что-то проскакивает. — В общем, многое можно придумать. Вы не думали попробовать переправлять людей через мезоамериканский перешеек посуху? Там всего лишь верст… Пара сотен, наверное, в зависимости от места, может быть как больше, так и меньше. Разбить маршрут на этапы? Одними судами перевозить переселенцев куда-нибудь к Панаме, а другими уже на той стороне забирать их и отвозить в Калифорнию или на Аляску. Плавание вокруг целого континента если не половину пути сэкономит, то процентов сорок — точно.

— Интересное предложение, — задумчиво пробормотал Румянцев. Что значит инерция мышления, идея-то, по сути, лежала на поверхности, но местные привыкли, что плавать можно только вокруг, вот никто ничего поменять и не думал. — Однако в Америках сейчас не спокойно, тамошние народы активно бунтуют против своего короля, пользуясь тем, что испанцам сейчас не до далеких колоний.

— Хорошо… — Вырвалось у меня непроизвольно.

— Что хорошо, ваше высочество?

— Хорошо, — аккуратно подбирая слова, поскольку за одобрение бунта против законного государя, публичное причем, меня потом Александр по голове совсем не погладил бы. Не принято тут такое. — Хорошо, что власть сейчас там слаба. Можно попробовать завезти туда оружие, например, которое мы с вооружения армии снимаем, подружится таким образом с местными губернаторами или кто там у испанцев.

— Генерал-капитанство, если мы про центральную Америку говорим.

— Ну пусть будет генерал-капитан, разница, в общем-то небольшая.

— А для чего меня ты позвал на это собрание, сын мой? — Зычным голосом, которым митрополит многие годы читал молитвы и проповеди с амвона, обратился ко мне Амвросий.

— Хотел спросить вас, ваше преосвященство, как у нашей русской православной церкви обстоят дела с миссионерской деятельностью. Паписты вон всю Южную Америку окрестили, нет ли желания у наших иерархов поработать в обозначенном направлении в Русской Америке. Дел, там, как мне кажется, не початый край. Что скажете, Николай Павлович, как в церковь свои обязанности, возложенные на нее богом и людьми, выполняет в далеких от столиц местах?

Вопрос был, откровенно говоря, провокационный, тем более что и митрополит Амвросий по идее за миссионерскую деятельность не отвечал, хоть и имел в церкви серьёзный авторитет. На это у нас существовал Священный Синод во главе Александром Николаевичем Голицыным. Я даже пару раз пытался как-то наладить с ним связи, но получилось совсем плохо. Голицын оказался наглухо отбитым аппаратчиком, который готов был порвать любого, кто попробует вмешаться в его дела. При этом он был согласен выполнять любой приказ сверху, каким бы идиотским он не был. Настоящий пес самодержавия в худшем его проявлении.

Ссориться с церковниками естественно не хотел никто, поэтому Румянцев ответил максимально обтекаемо.

— Ну насколько я знаю, — бывший канцлер империи бросил быстрый взгляд на митрополита, которого мой вопрос откровенно застал врасплох. — Во всех хоть сколько-нибудь значимых поселениях на той стороне Тихого океана стоят церкви, и проводятся все необходимые обряды.

— Не про то говорю, — я отмахнулся от дипломатичного Румянцева. — Не про окормление уже существующей паствы, а про подвижничество, миссионерство. Про расширение границ православной империи. Ни у кого же надеюсь не возникает сомнений начет того, что судьба России и судьба православия в целом связаны напрямую. Не на греков же, в самом деле, надеяться, магометанам уже давно продавшихся.

— Следи за языком, сын мой, — одернул меня митрополит, погрозив пальцем, но судя по его выражению лица, с такой характеристикой «товарищей по цеху», он был в целом согласен. — Православная церковь всегда стояла в первых рядах, так было, есть и будет.

— А мне нужно чтобы церковь шла вперед, а не стояла! — Неповоротливость и инертность бюрократического аппарата России — а церковь в нынешнем положении была не более чем одним из министерств — меня порой просто приводила в изумление. Если в Причерноморских переселенческих районах попы быстро сориентировались — ну а чего, места богатые, климат хороший, опасности никакой — то, например, на Кавказе миссионерскую деятельность по крещению горцев, живущих под рукой белого царя, никто особо не торопился начинать. Тяжко, в общем, у нас с подвижниками.

— Не то место, и не то время ты выбрал для обсуждения этих вопросов, сын мой, — примирительно поднял руки митрополит. — Приглашаю тебя на следующее заседание Синода, где ты сможешь все свои затруднения высказать тем, кто непосредственно может помочь.

На этом заседание совета председателей РАК как-то само собой завяло, ну а я пометил себе в блокноте необходимость разобраться с нашими делами на Дальнем Востоке и в Русской Америке. Время как раз было самое что ни на есть подходящее — серьезные игроки еще полноценно не пришли на Тихий Океан, и можно было там укрепится, затратив относительно небольшие средства. Впрочем, подобное было справедливо говорить про целый ряд областей, где бы только на все время взять…

Глава 25

— Сим открываю новое учебное заведение Российской империи! Да будет оно процветать к вящей славе отчества! — Торжественно объявил Александр и порезал поднесенными на бархатной подушечке ножницами шелковую ленту. Толпа собравшаяся возле Аничкового Моста разразилась бурными — как сказали бы в одной стране, которая, я на это во всяком случае надеялся, никогда в этой истории не появится на политической карте мира, — аплодисментами, переходящими в овацию. Все же местные в этом плане наивны как дети, неизбалованные хорошо поставленным шоу. Немного музыки, немного флагов, цветов, ленточек, присутствие самого императора и, собственно, все — хороший праздник готов. И даже достаточно прохладная как для октября погода — со стороны залива дул отвратительный сырой и холодный ветер, быстро промораживающий буквально до костей — не мог испортить собравшимся настроения.

Новое учебное заведение — Санкт-Петербургский электротехнический институт — открыли 20 октября в простаивающем до того пустым Аничковом дворце. Идея такого научного и образовательного центра — я надеялся впоследствии развернуть его в полноценный политехнический университет — возникла у меня спонтанно после того, как вслед за Фарадеем мне удалось, совершенно случайно, по правде говоря, сманить из Баварии Георга Ома. Собственно, двадцатишестилетний будущий открыватель закона сопротивления своего имени пока еще ничего не изобрел и достался нам буквально за копейки. Как, впрочем, и двадцатичетырехлетний Фарадей. В Баварии в это время не смотря на окончание войны, было достаточно безрадостно: финансы лежали в руинах, давление старшего брата — Франции — на экономику ощущалось в массовом завозе товаров с запада, что било собственному производителю, а огромное количество молодых людей самого цветущего возраста остались на полях сражений по всей Европе. Ом был просто счастлив свалить оттуда пусть даже в далекую холодную Россию.

Так вот моя электротехническая лаборатория за последние годы достаточно основательно переросла масштабы просто небольшого предприятия и обзавелась кучей мелких экспериментальных производств: на одном из них, например, в рамках опытов по хромированию начали покрывать тонким слоем блестящего металла детали выпускаемого нами револьвера. Получилось… Красиво и богато. Блестящий, получивший механизм прокрутки барабана и три варианта длины ствола, подорожавший соответственно на пятнадцать рублей «Бульдог 2», станет хитом продаж в будущем шестнадцатом году, принеся чистой прибыли в сто пятьдесят тысяч рублей. Вроде бы мелочь, но приятно.

Ну и, в общем, я решил, что не гоже такой научный потенциал — а уж какой потенциал с точки зрения пропаганды — прятать от людей. Петрова назначил почетным ректором, найдя ему толкового зама — администратора, чтобы текучка не мешала ученому заниматься действительно важными вещами. Ну а про качество преподавательского состава и говорить нечего: что не имя, то величина.

Понятное дело, что формальное открытие института не означало набор студентов уже в пятнадцатом году. Сначала нужно было все подготовить, набрать преподавательский и технический состав, отпечатать учебную литературу, оборудовать лаборатории, что, с другой стороны, совсем не мешало пафосно объявить об учреждении института несколько заранее.

Вообще электротехническое направление среди всех дел, которые я на себя так или иначе взвалил, развивалось наиболее стремительно. Физическая наука в этой сфере едва-едва только вылезла из своей колыбели и совершала самые первые неуверенные шаги, отчего значительные открытия шли буквально косяком при самых незначительных, по большому счету, денежных вложениях.

Например, как раз в это время у нас в постройке находился первый генератор способный иметь промышленное значение. То есть, иными словами, первая электростанция, мощностью, ориентировочно в сотню киловатт. Вообще, с чем мои ученые только не экспериментировали в это время: электромагниты, электрохимия, опыты с металлургией, сваркой и так далее. Летом изготовили первый в мире электродетонатор.

Причем пока мне удавалось сдерживать благородные порывы своей команды по поводу опубликования своих достижений в научной периодике для закрепления своего приоритета перед всеми остальными естествоиспытателями, коих в эти времена было не так уж и мало. Однако было очевидно, что потихонечку нужно приоткрывать краник, так сказать, спускать воду дабы не допустить переполнения и обрушения дамбы. В этой связи пришлось запускать в работу еще один журнал — я долго думал делать отдельные периодические издания для каждого научного направления или один общий научно-популярного характера, где могли бы печататься все российский ученые-первооткрыватели и в итоге остановился на втором варианте — под названием «Наука и открытия». Первый номер вышел месяцем раньше, в сентябре и пока отражал изобретения Петрова в ретроспективе, начиная с экспериментов с электрической дугой. И, в общем, я был уверен, что на несколько ближайших лет материала нам хватит с головой.

Тем временем государь собственноручно — что можно считать знаком высочайшего одобрения — приколол новоиспеченному ректору на грудь Владимира 3 степени. 4 степень ученый получил пару лет назад за первые успешные опыты с телеграфом, и было очевидно, что это далеко не предел.

С орденами, кстати, тоже нужно было что-то придумывать. Наград совершенно отчетливо не хватало: тут в связи с тем, что Царство Польское как таковое на случилось в составе Российской империи, ордена Станислава и Белого Орла не были инкорпорированы в русскую систему наград. Поэтому серьезно чувствовалась нехватка «младших» орденов, которые можно было бы жаловать обер-офицерам, ученым, промышленникам и прочим разным, не достигшим первых строчек в табели о рангах.

Потихоньку торжественная часть подошла к концу, император закончил церемонию, тепло попрощался со всеми присутствующими и бодрым шагом направился к ждущей его карете. Неожиданно он повернулся, отыскал глазами меня и кивком головы приказал следовать за ним. Пришлось также со всеми раскланяться и спешно запрыгивать в украшенную императорским вензелем повозку.

— На тебя Голицын жаловался, — без предисловия с легкой усмешкой начал Александр. Видимо он сам прекрасно осознавал масштаб личности обер-прокурора синода. — Говорит, что ты перестал регулярно посещать службы, не уважаешь старших… Лезешь в дела церкви, подрываешь авторитет иерархов, опять же.

— Видимо именно два последних пункта его волнуют больше всего, — улыбнулся я, вспомнив, какой разнос я устроил этим закостеневшим придуркам на последнем заседании Синода, на которые меня так неосторожно пригласил Санкт-Петербургский митрополит. — А то, что я до церкви не всегда успеваю добраться из-за занятости он вспомнил только когда я ему хвост прищемил публично.

Последние годы, после того как я окончательно «легализовался», и на мои выкрутасы перестали смотреть, как на явление Христа народу, я действительно перестал слишком уж часто ходить на службы, ограничиваясь лишь стандартными минимумом. Надо признать, что это сэкономило немало часов жизни.

— Что у вас с ним за конфликт?

— А то тебе не донесли, — хмыкнул я, выглянув в окно кареты. Там пролетали стандартные для Питера виды. Набережная Мойки, она и через двести лет не сильно изменится.

— Донесли, конечно, — пожал плечами император, — но я бы хотел выслушать твою версию событий.

— Меня не устраивает инертность нашей церкви на ниве миссионерской деятельности, о чем я и высказал Голицыну. Я, конечно, понимаю, что идея подгрести под себя все образование в империи с точки зрения чиновника гораздо более «вкусная», однако же и работать кто-то должен, не только воровать. В конце концов, не могу же я все тянуть на себе.

— Ты не справедлив к Александру Николаевичу. Он тащит на себе огромный кусок работы.

— Себе в карман он тащит, — не сдержался я.

— Отстань от него, — чуть жестче надавил голосом Александр. — Это полезный человек, мне с моего места виднее. Впрочем, насчет образования может ты и прав, ни к чему это церкви отдавать.

— А что насчет миссионеров?

— Сделаем тебе миссионеров, — махну рукой император. — Ты же Кавказ имеешь ввиду, я правильно понимаю?

— Кавказ, — я принялся загибать пальцы, — степи ногайские и калмыцкие, Русская Америка. Крымские и Казанские татары опять же. Почему никто не работает в сторону крещения Казанских и Астраханских татар? Они уже двести пятьдесят лет, со времен царя Ивана в составе русского государства, а до сих пор Аллаху молятся. Уж за такой срок можно было что-то сделать. А ведь можно и дальше посмотреть: Китай, например. Огромная страна с населением в пять раз больше, чем в России, и что? Никто даже не чешется. Вон паписты пол мира под свою руку забрали, сразу видно, работают люди. А наши — морды отъели и сидят на государственном финансировании, не чешутся даже. Дождутся, блин, отделю их от госаппарата, верну патриарха и пущу в свободное плавание, посмотрим, как они будут бороться за прихожан.

— Я надеюсь, ты никому эти мысли не высказывал? — Очень серьезно посмотрел на меня Александр.

— Нет пока…

— Ну вот и не высказывай, не нужно.

— А что ты так напрягся?

— Если смотреть с точки зрения финансов, то это империя скорее сидит на шее у церкви, во всяком случае, зарабатывают церковники больше, чем тратят точно.

— Да? Не знал, — удивился я. Где-то читал что отделение церкви от государства в начале двадцатого века больно ударило по ее доходам, но видимо дело было в другом. Надо быть осторожнее, все же полностью полагаться на вои знания из будущего — опасно, не настолько хорошо я историю знаю. — Впрочем, логично, иначе бы зачем они вообще были бы нужны.

— Не стоит ссориться с долгополыми, — покачал головой император. — Ты и так себе врагов успеваешь наживать гораздо быстрее чем друзей. Атаку на церковь тебе не простят, поверь мне. Это только, кажется, что империя полностью контролирует церковников через Синод… На самом деле все сложнее.

— И что они сделают?

— Отравят к чертям, да и все. Быстрее чем англичане, которым та так усердно оттаптываешь пятки, — видимо новости про нашу с Воронцовым удачную игру на бирже уже дошли до Александра.

— Даже так?

— Не сомневайся, — кивнул император. Его лицо было непроницаемо, и я не до конца мог понять шутит он или всерьез советует не ворошить это осиное гнездо.

— Понятно… — протянул я задумчиво, — и что теперь переселенцы в Русскую Америку останутся без священников, а местные индейцы не познаю свет православной веры?

— Будут тебе миссионеры, я поговорю с Голициным. И на Кавказ будут, только Христом-Богом прошу, не нужно настраивать против себя всех подряд. И чего это ты вообще делами РАК заинтересовался? Ты же вроде бы даже не акционер.

— Да вот думаю прикупить себе долю, раз уж появились свободные финансы. Сейчас самое время, пока все остальные «большие» страны заняты друг другом, встать на тех берегах двумя ногами. Но для этого нужны переселенцы, нужны корабли. Кстати, хотел тебя спросить, можно для этого дела привлечь наш Балтийский, — «Краснознаменный» добавил внутренний ехидный голос, — флот. Он все равно без дела простаивает, да и в случае войны с англичанами, толку от него будет — чуть. А так и команды потренируем, и без дела гнить корабли у причалов не будут.

— Только если ты оплатишь накладные расходы, — буркнул император. Карета плавно качнулась и затормозила. Я глянул в окно — Зимний. — Ты же теперь у нас состоятельный человек.

— А и оплачу. И Сандвичевы острова нужно под руку забирать обязательно. Они посреди Тихого океана находятся. Это сейчас там глухомань, а вот лет через двести…

— Станешь императором — займешься, — с заметным раздражением в голосе ответил Александр, выходя из кареты. — Зайдешь?

— Нет, — я мотнул головой. — Дел по самую макушку.

Я тоже спрыгнул на брусчатку перед дворцом и оглянувшись с удовлетворением заметил подъезжающую уже собственную карету. Муравьев бдит.

— Ну как знаешь, — пожал плечами император. — Насчет церковников только не забывай, что я тебе говорил. Не лезь в это болото.

— Все- все, убедил, — я поднял руки в защитном жесте. — Не буду лезть. Хорошего дня.

Еще одним значительным событием, пришедшимся на самый конец пятнадцатого года, стал пуск в производство стальных пишущих перьев. Сколько мы с ними намучались, словами не передать! Казалось бы маленький, с ноготь размером кусочек металла, какие там могут быть проблемы? Ан, нет. То чернила льются слишком сильно, и постоянно «украшают» лист бумаги неаккуратными кляксами, то наоборот чернила не льются совсем и стальной кончик пера впустую царапает белое бумажное полотно.

Началось все еще в девятом году, когда после достаточно простых в изготовлении кнопок, папок и скрепок — с последними правда тоже пришлось повозиться, создав в итоге отдельный навивочно-протяжный станок для этих целей — я захотел расширить производство своей канцелярской кампании за счет пишущих перьев.

Пять долгих лет у нас ушло на разработку, был проделан громадный путь где мы впервые применили электричество для плавки стали — опять же спасибо Петрову и его ребятам — и также впервые поэкспериментировали с добавлением к стали хромовых добавок. Плюс штамповочный станок, сверлильный станок, плюс последующее опять же хромирование для защиты от коррозии… В общем такое незначительное изделие, цена которому в итоге получилась рубль с хвостиком, заставила нас изрядно попотеть. Возможно, если бы я не знал, что итоговый результат принципиально возможен, я бы просто плюнул на это дело и продолжил писать гусиными перьями и карандашами.

Сказать, что стальное хромированное писчее перо произвело настоящий фурор — не сказать ничего. Мы буквально за два месяца распродали весь сделанный заранее запас в сто тысяч штук и получили заказ — в том числе и из-за границы — на несколько миллионов единиц. Впрочем, чего тут удивительного, если та же Великобритания ежегодно закупала в России миллион гусиных перьев, если же рассматривать общемировой рынок, то до его емкость я навскидку оценивал в миллионов двадцать стальных перьев в ближайшие десять лет.

Был правда во всем этом и неприятный аспект. Иван Петрович Кулибин, которому в прошедшем году стукнуло восемьдесят — более чем почтенный возраст даже в двадцать первом веке в уж в девятнадцатом и подавно — все более явственно сдавал, и больше не мог тянуть весь спектр моих производственных задумок. Понятно, что никто его на пенсию отправлять не собирался, не тот это был человек, чтобы спокойно доживать отмерянные ему года без работы, однако все больше отдельных направлений подхватывали молодые ученики изобретателя и выпестованные им за последние несколько лет молодые конструкторы.

Так Марков окончательно забрал под свое крыло все ружейное производство, переехавшее недавно на свежепостроенный завод в Сестрорецк. Пантелеев руководил железнодорожной тематикой. Выделенное производство паровых машин — мы строили их самыми крупными сериями в России и возможно в мире, хотя тут не точно — курировал пока сам Кулибин, но там вроде тоже было кому подхватить при необходимости. Берд, получивший живительного пинка в виде доступа к относительно мощным и хорошо отработанным паровым машинам, а также дополнительному, капиталу развернулся во всю со своим — и моим на восемьдесят процентов — пароходством. Первое суденышко уже плавало по Неве, а в течении осени было заложено еще четыре, и останавливаться на этом никто не собирался. На производстве же стальных перьев засветилась новая звездочка на небосклоне русского изобретательства — Михаил Замыслов. Семнадцатилетний парень имел на удивление светлый ум и неиссякаемую энергию, во многом благодаря ему проект вообще добрался до стадии полноценного производства.

В целом, можно сказать, что на смену Кулибину, который по возрасту уже был просто неспособен тянуть работу полноценно, пришла целая поросль молодых и талантливых ученых, конструкторов и изобретателей, которая будет двигать науку в государстве ближайшие лет двадцать-тридцать. Если ничего не случится, конечно.

Глава 26

— На сегодня все, Коля, можешь быть свободным, — я кивнул, принимая очередную пачку годовых отчетов, которые по январскому времени начали массово стекаться со всех предприятий, где я так или иначе участвовал, в Михайловский замок, — я еще немного посижу над отчетами и отправлюсь на боковую.

— Точно, Николай Павлович, — Муравьев, чуть усмехнувшись переспросил, — не так как прошлый раз?

— Нет, — я вернул помощнику улыбку, — сидеть за письменным столом всю ночь я точно не собираюсь. Завтра как обычно.

Муравьев на это только коротко кивнул и пожелав хорошей ночи отправился домой. Я бросил взгляд на массивные часы, стоящие в углу кабинета: восемь вечера. Может быть отправиться в театр, развеяться, на людей посмотреть, себя показать? Я прислушался к себе — нет, выходить куда-то не хотелось совершенно.

Сходил в душ, приказал какао, облачился в теплый мягкий махровый халат и уселся перед камином с книгой. «Записки о галльской войне» — такой себе выбор в качестве легкого чтива на вечер, однако с местной литературой была самая натуральная беда. Писали относительно мало и как-то тяжело, причем относилось это даже к местной беллетристике.

Допил какао, отложил книгу в сторону — чтение не шло. Встал, подошел к большой карте Российской Империи, занимавшей значительную часть стены. Нашел Нижний Тагил. Туда, перед тем как встал лед на Волге, был отправлен — пока еще, к сожалению, не на пароходе — большой десант специалистов. Геодезисты, картографы, прочие специалисты, которые должны были начать прорабатывать маршрут будущей железной дороги. Несколько человек химиков, отобранных Севергиным, в помощь Демидову. Что-то там не все хорошо складывалось со сталью из конвертера, никак металлурги не могли подобрать идеальный состав: выходящий продукт раз за разом отличался по свойствам, чего при массовом производстве быть не должно. Также в сторону Перми поехали мои люди из комиссии по переселению. Будущая железная дорога будет нуждаться в обслуживании и рабочей силе, а значит в ближайшие несколько лет нужно будет переселить туда не одну тысячу семей.

Я принялся загибать пальцы: шестнадцатый, семнадцатый годы уйдут на подготовку, доводку демидовского конвертера, постройку прокатного цеха. Саму железную дорогу начнем строить где-нибудь уже в восемнадцатом. Ну пусть года за четыре эти двести пятьдесят верст осилим, даст Бог, даже не смотря на тяжелый рельеф местности. К двадцать второму уже нужна будет флотилия пароходов в Волжско-Камском бассейне, чтобы железо с демидовских заводов вывозить «в люди».

Взял карандаш и тонкой линией соединил Нижний Тагил и Пермь. Это будет первая очередь железнодорожного строительства в империи. Ту игрушечную дорогу, которую Пантелеев сооружал в Царском Селе примем за нулевой. Ее все равно использовать в будущем нельзя будет, и придет переделывать.

Вторым этапом я все же хотел соединить Москву и Санкт-Петербург. И пропагандистский эффект от этого будет значительный, и экономический, и военный… Плюс от Нижнего Тагила потянем ветку дальше на Екатеринбург — это будет второй этап. Где-нибудь к тридцатому году, глядишь, справимся.

Дальше уже загадывать вообще было сложно. От Екатеринбурга нужно было тянуть сразу две ветки — на Челябинск и на Тюмень. А в европейской части империи в первую очередь напрашивалась дороги Москва-Тула и Москва-Смоленск. Почему именно они? Очень просто: в Туле заводы, а по реке туда не добраться. Смоленск же стоит в верховьях Днепра и таким образом обеспечивает соединение со всем югом империи. Впрочем, все эти резоны еще могли несколько раз поменяться, загадывать на двадцать лет вперед виделось делом неблагодарным.

Я сделал пару шагов вправо и остановился у той части карты, на которой была отображена Сибирь и Дальний восток. Тут все вообще было сложно, даже карта и та во всю пестрела белыми пятнами, север же континента целиком представлял из себя Terra incognita.

Протянуть сквозную дорогу до Владивостока — собственно эти земли еще вообще Китаю принадлежали, так что пока это не актуально — в ближайшие лет сорок нечего и мечтать, это очевидно. Тут ни денег не хватит, ни людей, ни технологий, вероятно. А вот попробовать создать единую железнодорожно-речную дорогу с несколькими пересадками виделось достаточно реальным. Да пусть пользоваться ею можно будет только полгода, но даже такой проект очень способствовал бы освоению наших восточных территорий.

Если дотянуть дорогу до Тюмени, то оттуда по рекам на пароходах можно через Тобольск доплыть аж до Новосибирска. Да крюк по времени, но зато экономия какая: тысяча верст по прямой, а в реальности, как это часто бывает — все две. Дальше построить ветку Томск-Красноярск — всего лишь пятьсот километров, — а дальше до Иркутска опять же можно по воде через Енисей и Ангару добраться. И последний кусок железной дороги должен в таком случае соединить восточный берег Байкала и Читу. От Читы через Иногду и Шилку можно попасть в Амур, а дальше в Тихий океан.

В сумме получается, что для соединения Волги и Тихого океана нужно проложить всего лишь две с половиной тысячи километров железнодорожного полотна, что заметно легче и дешевле чем полные восемь тысяч Транссиба. Впрочем, когда будут реализованы эти планы и будут ли вообще — вопрос был, что называется, не в бровь в глаз.

В феврале шестнадцатого года Наполеон наконец смог закончить длившуюся чуть ли не десять лет войну в Испании. Кто-то мог бы назвать это поражением, однако я считал, что корсиканец выдавил из ситуации по максимуму. Сидевший все это время у французов в плену признанный король Испании Фердинанд VII, согласился уступить Бонапарту Каталонию в обмен на личную свободу, прекращение боевых действий и освобождение прочих занятых интервентами земель на севере страны.

Вероятно решение это далось ему совсем не легко, однако альтернативой был полный распад королевства на удельные княжества. Собственно последние два года по всей Испании и так шла полномасштабная война всех против всех. Набравшие силу во времена безвластия «партизанские» командиры, почувствовали вкус личной силы — учитывая еще и полную беззубость Кортесов, где аристократы не могли прийти к единому мнению ни по одному вопросу — и принялись грабить мирных жителей, уже даже не пытаясь прикрываться войной с французской армией. Ну и английские войска, численностью в семьдесят тысяч человек, что бы там кто ни говорил, тоже не хор мальчиков-зайчиков. Ее конечно по возможности снабжали морским способом из метрополии, но организовать полноценно-работающую логистику получалось отнюдь не всегда.

В итоге, взвесив все за и против, король Испании решил, что потерять Каталонию лучше, чем потерять всю страну и подписал мирный договор. А за ним — на условиях «без аннексий и контрибуций» — закончить войну согласилась и Португалия, оставив таким образом англичан воевать с извечным соперников в одиночку.

— Ах, мммать! — Зацепившись коньком за какую-то трещинку на льду я со всего маху приложился об лед, вызвав тем самым общий смех. По поводу восемнадцатилетия Миши вся семья собралась вместе, приехала даже мамА из Москвы, хотя, честно говоря, видеть ее тут никто особо не желал. Ну и судя по ее вечно кислому лицу, компания великовозрастных сыновей так же не доставляла ей никакого удовольствия.

— Вставай Ники, отморозишь себе все придатки лежа на льду, — со смехом крикнула Лизи промчавшись мимо меня и обдав ледяной крошкой. Императрица пребывала в отличном настроении: последнее время, после того как Александр окончательно расстался с Нарышкиной, их с братом отношения вошли в достаточно ровную дружественную колею. Никакой любви там давно уже не было — впрочем, не факт, что она вообще когда-то была, — но период постоянных скандалов тоже остался позади.

— Хрена с два, — пробормотал я, тяжело поднимаясь на ноги, в чем мне помогла деревянная клюшка. Все же двухметровый рост в некоторых аспектах имеет в том числе и недостатки. Например, падать получается высоко. Я поднялся, осмотрелся и крикнул Михаилу, — пасуй на меня!

Младший брат размашисто махнул деревяшкой и перебросил мне небольшой набитый конским волосом кожаный мячик, который мы использовали вместо шайбы. Я принял пас, обошел зазевавшегося Александра и попытался пробить по воротам, на которых стоял один из казаков императорского конвоя, но не успел. В последний момент буквально из-под клюшки мячик «увел» Константин, который сам неожиданно для себя — ну и для окружающих — открыл в себе изрядный талант в хоккее. Хотя какой хоккей, в этой истории зимнюю забаву будут знать как «ледянка». Нечего всякие иностранные слова в русский язык тянуть, будем наоборот экспортировать названия.

Вообще зимних развлечений тут было не так чтобы и много. Поскольку ни телевизора, ни интернета в обозримом будущем не намечалось, а прибухивать у камина к концу февраля уже откровенно наскучивало, приходилось выходить на улицу и придумывать какие-то активности там. А раз уж катание на коньках тут было общепринятой забавой — надо сказать, что в прошлой жизни я на коньках стоял достаточно неуверенно — добавить клюшку, мячик и ворота получилось просто и естественно.

В итоге новая забава, отлично принятая не только в императорской семье, но и среди простых жителей столицы, благо имела достаточно низкий финансовый порог входа, стала весьма популярным развлечением зимой пятнадцатого-шестнадцатого годов, скрасив тревожное ожидание наступления теплого времени года.

Приход очередной весны я ожидал с определённым страхом. Если я все помнил правильно, то год обещал выдаться тяжелый даже не смотря на достаточно значительные хлебные запасы, сделанные за последнее время.

Зима — январь, февраль — ничем особым в плане погодных аномалий не удивили. Март тоже наступил по календарю. Ну с учетом того, что здесь он сдвинут на двенадцать дней, да и в общем климат заметно более холодный чем в будущем.

В конце марта мы проводили в долгое путешествие немаленький такой караван судов, с товарами и переселенцами в Русскую Америку. Кроме пяти кораблей, принадлежавших непосредственно РАК, с моей подачи Александр оправлял на Дальний Восток небольшую эскадру ид четырех фрегатов, для защиты тех рубежей от набегов англичан и американцев, беззастенчиво пользовавшихся нашей слабостью и занимавшихся контрабандой и бесконтрольной добычей зверя. Не факт, что четыре вымпела позволят значительно изменить баланс сил, однако все лучше, чем ничего.

Одновременно с этим было направленно посольство в Мадрид к вернувшемуся на родину королю Фердинанду. Положение монарха после возвращения в столицу было очень тяжелым. Экономика страны разрушена до основания, денег нет, люди бегут, большая часть территории контролируется полубандитскими формированиями, кортесы уже почувствовали вкус самостоятельной власти и возвращать ее монарху совсем не торопились, уступка французам Каталонии воспринята страной как поражение, принятая либеральная конституция связывает короля по рукам и ногам, ну и на закуску — в колониях бунт переросший уже в полноценную войну за независимость. В общем, все очень плохо.

В таких условиях договориться с Фердинандом о том, что наши люди будут пересекать американский перешеек под контролем русских же войск, было очень просто. Достаточно было предложить за эту уступку десять тысяч гладкоствольных ружей, во множестве остававшихся у нас на складах от прошедших войн, и просьба была мгновенно удовлетворена. Впрочем, есть ненулевая вероятность, что испанский король и сам бы — если правильно развернуть вопрос — согласился бы доплатить за посылку в те края лояльного воинского контингента.

Флаги, оркестр, толпа празднично одетого народа на причале. Провожать героев освоителей далеких берегов на побережье Финского залива прибыл сам император. Все-таки люди в эти времена поразительно просто поддавались на достаточно грубые манипуляции. Оказалось, достаточно пустить в газетах серию статей о предстоящем караване, отправляющемся в годовое путешествие, расписать мужественность и величие покорителей новых земель, как несколько сотен мужиков — солдат-добровольцев, согласившихся отправиться на Тихий океан, где после окончания срока службы остаться в качестве постоянных жителей — мгновенно стали национальными героями. Их-то и пришли провожать в нелегкий путь жители столицы.

— А что твои корабли? — Подходя к стоящему у причала барку бросил через плечо Александр.

— Грузятся в Риге. Смысла их гнать в Питер не было никакого, — я пожал плечами.

Получив в руки весьма солидную сумму денег, я обнаружил, что в России ее просто некуда вкладывать. Рынок потребительских товаров был крайне ограничен из-за низкого спроса, промышленность находилась в самом зачаточном состоянии, свой же фондовый рынок практически отсутствовал. Оставалось только сельское хозяйство, инфраструктура и отдельные внесистемные проекты, которые, впрочем, «переварить» шестьдесят миллионов рублей все равно были неспособны.

Одним из таких проектов стала РАК, в которую я хорошенько вложился, мгновенно заняв место среди самых значимых ее акционеров. Вложил я, причем, не деньги, а шесть купленных в Англии кораблей, сейчас стоявших в Рижском порту и грузившихся товарами и людьми. Все же несмотря на то, что в ближайшие годы активно заниматься дальневосточными делами я не планировал, и забрасывать то направление тоже не хотелось совершенно. Что бы потом не пришлось продавать Аляску за бесценок.

Вообще переселенческая программа давала отчетливый результат в плане роста населения и лично мне, как руководителю и идейному вдохновителю всего этого процесса полученные входе последней ревизии пятнадцатого года числа были как бальзам на душу. Перепись — собственно ревизия, это не совсем перепись, но все же — показала, что в середине прошлого года в Российской Империи проживало пятьдесят два миллиона человек. Реально, естественно, больше, поскольку не всех представлялось возможным подсчитать, но и пятьдесят два — это очень и очень солидно. Особенно в свете того, что ревизия одиннадцатого года дала только сорок три миллиона. Девять миллионов прироста населения — из них правда четыре приходилось на присоединенную Польшу — за четыре года — это очень солидно. Если темп естественного прироста населения в десять процентов раз в пять лет сохранится, то даже без каких-либо территориальных приращений к 1900 году в Российской империи будет жить под триста миллионов человек. Отличный результат.

Вместе с переселенцами на дальние берега отплывало два десятка птенцов гнезда Бенкендорфа, которым поручалось наладить тайную службу в Калифорнии и на Аляске. А то новости, которые оттуда доходили до столицы были крайне тревожные. И контрабандисты — а иногда просто пираты, в тех водах это почти всегда одно и то же — английские и американские там чувствовали себя как дома и собственные чиновники без пригляда быстро сворачивали на кривую дорожку, да и с местным населением то и дело возникали конфликты. Явно требовался независимый взгляд на проблему, а кое-где и вмешательство службы безопасности.

— А давай у Испанцев Калифорнию купим, — мы взошли на борт корабля поднялись на носовую надстройку и помахали собравшейся внизу на причале толпе. Люди ответили радостными криками. Александр не прекращая махать рукой и не поворачивая головы одними глазами скосил на меня и практически не шевеля губами, переспросил. — Ты это сейчас серьезно?

— Ну да, испанцы сейчас Мексику практически не контролируют, ну и, собственно, удержать им ее в итоге не удастся. Так они ее за бесплатно потеряют, а так хоть что-нибудь получат. Можно военную помощь против мятежников предложить, пусть испанцы за свой счет пару полков нашей пехоты в Калифорнию отправят, всем выгода будет.

— Потом поговорим, — император, уже совсем было собравшийся произнести очередную приветственную речь был явно не настроен обсуждать серьезные вопросы. — Дорогие мои подданые! Россияне…

Александр неожиданно для себя в последнее время обнаружил талант оратора и более того — определенную слабость к этому делу. В общем, понравилось брату толкать речи перед восхищённой публикой. Ничего плохого в этом не было, скорее наоборот, каждое такое выступление мы обязательно перепечатывали в газетах, поднимая и так достаточно высокий авторитет императора на недосягаемую ранее высоту.

Вообще какой-то там депрессии или моральных страданий, выраженных, например в желании уйти в монастырь я у брата совершенно не наблюдал, хоть и читал о них в прошлой жизни. Возможно, историки все же несколько преувеличивали мнительность и склонность к мистицизму Александра, а возможно это мое влияние сказывалось. Все же тут ситуация в России — как внутри- так и внешнеполитическая — была гораздо более крепкая. С другой стороны, до известной мне даты смерти нынешнего императора еще десять лет, за это время может приключится все что угодно.

— Давайте же проводим наших героев аплодисментами! Виват! — На переделе способности голосовых связок закончил тем временем речь император. Оркестр, подловив момент, начал играть «Гром победы раздавайся», а толпа внизу поддержала самодержца радостными криками и неистовыми рукоплесканиями.

Еще спустя час корабли развесив на мачтах малые — пригодные для маневрирования в заливе — паруса, потихоньку начали уходить в море, и вскоре совсем скрылись за горизонтом.

Эпилог

Я держал в руках письмо из Лондона и не мог сдержать слез. Десять дней назад неизвестный, со скрытым под повязкой лицом, застрелил выходящего из русского посольства Воронцова. Пистолетная пуля попала в шею, перебила позвоночный столб, не оставив графу даже шанса на спасение. Убийца же, воспользовавшись возникшей неразберихой сумел скрыться. Предпринятые по горячим следам следственные действия никаких результатов не дали. Понятно было только то, что это целенаправленный заказ, а не какая-то случайность или попытка ограбления. Не те времена, чтобы грабители с пистолетами по богатым районам Лондона бегали.

— Что-то случилось? Может воды, Николай Павлович? — Обеспокоенно спросил Муравьев, который и принес мне запечатанный конверт. Помощник, судя по голосу был немало удивлен, не часто он видел от меня такую реакцию на приходящую из-за границы корреспонденцию. И вообще на что-либо.

— Коньяку налей, — я стер ладонью выступившие на глазах слезы. — лучше водки. Себе тоже.

Муравьев резво метнулся к бару, и одним движением свернув голову бутылке, налил требуемое в два лафитничка.

А ведь год так хорошо начался. Мне наконец удалось убедить Александра, что его затея с военными поселениями, которую он вынашивал несколько лет, совершенно не стоит потребных на то средств. Вместо крестьян, которые смогут себя прокормить, а в случае необходимости способных встать под ружье, мы в итоге получили бы людей и землю обрабатывающих кое-как и в боевом плане ценности весьма сомнительной. А весь потенциальный профит ушел бы в карманы военных чиновников и до казны бы не добрался совершенно точно.

Радовала на удивление погода. Если в России весна пришла вовремя, и ни о каких поздних заморозках даже речи не шло, то в западной и центральной Европе, температура перевалила за ноль — в положительную сторону естественно — только в середине апреля, что для тех краев виделось настоящим бедствием. Регулярно шли дожди, перемежаемые снегом, а о том, чтобы в те болота, в которые превратились поля, можно было что-то сажать, даже и речи не шло. Все это позволяло надеяться нам на очень хорошую прибыль от продажи зерна. А еще воспользовавшись ситуацией я хотел попробовать сманить часть эмигрирующих из перенаселенной Европы людей на свободные пока земли на юге России. В первую очередь переманить всяких спецов: виноделов, сыроделов и так далее виделось весьма заманчивым.

— Вот, — протянул помощник порцию спиртного.

— Спасибо, — я кивнул, помолчал некоторое время, а потом все же объяснил свое поведение. — Семена Романовича в Лондоне застрелили.

— Охренеть! — Только и смог выдохнуть Муравьев, — когда?

— Десять дней назад. Прямо возле выхода из посольства, — я выдохнул и опрокинул водку в себя. Пищевод обожгло, но никакого вкуса я не почувствовал.

— Кто мог это сделать?

— Это хороший вопрос… — Отвечать было сложно, горло предательски перехватывало, и каждое слово приходилось проталкивать буквально с силой. С другой стороны, в такой ситуации нет ничего хуже, чем замыкаться в своих эмоциях, поэтому я все же ответил помощнику. — Однако ответ напрашивается сам собой. Есть один человек, которому мы недавно перешли дорогу, выхватили буквально перед носом деньги, что он уже считал своими. Как говорили древние римляне cui prodest: кому выгодно.

— И что вы будете делать?

Я поднял глаза на помощника. В них стояла влага от слез и ярость от нанесенной обиды.

— Ну уж чего я точно не собираюсь делать, так это прощать!

Киев

Январь-февраль 2022

Посвящается Михаилу Новопашину, хорошему человеку, который в январе этого года проиграл свою борьбу с раком.

ЗЫ. Ну вот как-то так. Конец, кажется, получился чуть смазанный, но сейчас его переделывать я решительно не способен.

ЗЗЫ. Какие планы на будущее? НУ во-первых пережить войну, как-нибудь. В Киеве пока вроде не сильно стреляют, но прогнозы самые мрачные. Власть раздает людям оружие и готовится воевать до последнего украинца. Вообще планировал закончить "Русскую партию", потом написать ЗП6 и где-нибудь в конце весны-начале лета начать писать Николая№ 3. Теперь уже ни в чем не уверен.

ЗЗЗЫ. Там в доп материалах примерна карта центральной Европы на конец книги. Деление земель между германскими государствами входящими в союз Рейна весьма условное но отображает задумку — сокращение их численности до 5 штук.


Оглавление

  • Пролог 1
  • Пролог 2
  • Глава 1
  • Интерлюдия 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Интерлюдия 2
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Интерлюдия 3
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Интерлюдия 4
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Интерлюдия 5
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Эпилог