КулЛиб электронная библиотека 

По ту сторону нуля [Хаим Калин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Хаим Калин По ту сторону нуля


Вторая книга трилогии

Секундант одиннадцатого


От автора:


Сюжет произведения – производное авторского вымысла. Любые совпадения с историческими лицами, событиями и институциями – не более чем прием для подстегивания читательского интереса.


Глава 1


Москва, сентябрь 2019 г.


Президент читал в сети статью Алекса Куршина, то мрачнее, то одобрительно кивая. Источник той болтанки чувств – не противоречивый текст, а авторский стиль, к которому ВВП так и не приноровился; не только Куршин, но и вся либеральная братия, считал президент, изъясняются на высокомерном, перегруженном мудреными терминами языке.

В конце концов, цепкий от природы ум из бурелома неологизмов основные тезисы статьи вычленил. Впечатление – двойственное, впрочем, в очередной раз. Монаршее эго будто ранит, но равноудаленность автора от всех субъектов исследования как бы сглаживает обиду. Кроме того, дар рассмотреть в частностях значимый феномен, невзирая на эскизное разумение местного житья-бытья.

Выводы Куршина о протестах июля-августа – пример частной физиогномики, которая отталкивалась от телерепортажей и роликов в ютубе. Метод сомнителен, что не мешает публицисту утверждать: массовой поддержки у оппозиции нет, как и минимальной тоже. То, что присутствует – это команда активистов и небесталанные лозунги, понятные, однако, меньшинству. Сама же массовка когда анемична, а когда примята страхом: демонстрация-то не согласована – свинтят…

И Куршин озадачивается: застрельщикам протеста, зачем в активность играть, подставляя под дубинки безусую пацанву и неприкаянных всех мастей? Не лучше ли соглашаться на периферийные «загоны», властью навязываемые, и там отрабатывать современные приемы легального протеста, прежде переняв их у европейцев? Ведь «ковыляющее» неповиновение не столько извращение обычаев политической борьбы, сколько пригоршня монет в копилку единовластия, чье мышление работает в парадигме «количество и боевая подготовка дивизий».

Актуальные пассажи текста исчерпаны, и президент стал хмуро осмысливать лейтмотив статьи: тысячи задержанных и лютый разгон протестующих – очевидная слабость режима, панически откликающегося на малейшую угрозу своей гегемонии. Причем просчет этот стратегический, уменьшающий шансы нынешней модели власти переползти в день грядущий. Ибо «диалог» с обществом через колено в отсталой, не изведавшей демократии стране – шлагбаум для компромисса. Без него же фронменам режима в России ближайшего будущего места не найти.

В общем и целом, самоубийственное нагнетание социального давления и, не исключено, выстрел власти себе в ногу…

Для президента прогноз Куршина новацией не был – ему вторили коллеги по цеху либерального комментария, правда, исходя желчью злорадства. При этом ВВП рассчитывал не то чтобы на большую симпатию к нему конфидента – ожидал полезных наработок-технологий в интересах трона.

Но в глубине души он понимал, что миссия Куршина иная: в противовес елею и славословию кремлевских присных – оценивать риски монарха, сколько бы те ни казались сей момент расплывчатыми. И внедрен Куршин кандидатом в ближний круг только потому, что интуитивно улавливал его (президента) подспудные страхи, давая им четкие формулировки и ранжируя их в табеле угроз режима.

Делал Куршин это поначалу слепо, упражняясь у себя дома в логических построениях, ныне же, в Москве, – адресно, в исполнение прихоти самодержца, виртуозно восстановившего прежний канал «связи» – через открытые публикации; и дистанция выдерживается, и конспирация по высшему разряду.

Между тем все естество ВВП, успевшего забронзоветь как символ незыблемой власти, корежилось от многих прогнозов Куршина, болезненных для монаршего достоинства, но в муках осмысления все же принимало их. Нет, не как установку, ближнюю или среднесрочную, а некую альтернативную истину судного дня.

Но вся беда заключалась в том, что катушка президентской каденции неумолимо разматывалась, а надежных дорожных карт у ВВП – как благополучно завершить свою миссию на Земле – не проявлялось. Идея эвакуации президента-отставника из России (патент Алекса Куршина) виделась ВВП пока единственно внятной (хоть и неприемлемой) в ворохе прочих наработок о гарантиях его юридической неприкосновенности.


Их эпистолярный роман около года торил свою колею, по задумке ВВП обратной связи не имея. Для президента он не был чем-то краеугольным, но и обходиться без него он тоже не мог. В той же мере, как человек испытывает тягу к сводке погоды. Если неделю-другую Алекс творчески «хворал», то президент невзначай осведомлялся у Бондарева, советника по силовому блоку, о делах его подопечного.

Между тем в текущем году президент уже трижды встречался с Куршиным; не ради полемики, а будто соприкоснуться с таинством целлулоидного мяча. В перерывах тренировок и после них они болтали, но тень табу на дискуссии об актуальной политике в лике президента просматривалась. Скрывал ВВП свою одержимость и публикациями Куршина – то ли эскорт-тренера, то ли некоего паромщика между твердью настоящего и будущим, застланным для монарха, на взгляд Куршина, грозовыми тучами.

ВВП, ярко выраженный интроверт, не тот человек, с которым столь колоритной в своей обнаженности фигуре, как Алекс Куршин, было бы интересно общаться. Между тем они были обречены не то чтобы сблизиться, а найти общие темы для времяпровождения. Ведь при всех различиях психотипов слишком многое их объединяло – и молодость, припавшая на эпоху зрелого брежневизма, и профессиональный спорт, удел узкой прослойки властелинов тела, и обретения на поприще прикладной лингвистики, в эпоху замариновавшегося в своем изоляционизме совка – сферы с некоей претензией на эксклюзив.

Точки соприкосновения у ровесников и, правда, обнаружились. В основном они поминали спорт, в горниле которого возмужали, но, прочувствовав свой потолок, поставили в своих карьерах точку, перейдя в категорию любителей. Прошлое всплывало и в воспоминаниях о студенческой поре, особого пиетета между тем не вызывая. Да и понятно, почему: юность Алекса, казалось, затянулась до сих пор, ну а президент-меланхолик щедр на эмоции лишь под юпитерами, в публичном пространстве. При всем том понимали они друг друга с полуслова, как и подобает неординарным личностям из одних исторических координат. Президент порой даже разъяснял своему ассистенту Бондареву некоторые жаргонные слова семидесятых (фаза, рубать, котлы, пр.), мелькавшие в их беседах с Куршиным, похоже, так подтрунивая над подчиненным.

Все же на последней встрече, оставшись с Алексом наедине, ВВП изменил традиции – гонять порожняк с кандидатом в душеприказчики, обошедшимся казне под миллион зеленых. И без предисловий поинтересовался, как ему видится Навальный. Опешив поначалу, Алекс вскоре откликнулся: «Если без вкусовщины, то объективно Россиянин №2. Со зримыми шансами захватить верхнюю строчку национального рейтинга, пусть на его пути Ледовитый океан условностей…» Президент хотел было уточнить «Наверху – это пост президента?», но осекся, дабы не выказать не приличествующего монарху беспокойства. Рассеянно пожал Алексу руку и был таков.

В тот день, отходя ко сну, ВВП склонился к мысли, что Куршина пора использовать по основному профилю, постепенно выводя из карантина. Но августовские волнения, порядком встревожившие Кремль, отложили сближение.


Президент закрыл статью Куршина, и некоторое время блуждал по сайту, ее содержавшему. Чего-либо интригующего, однако, не нашел и хотел было из ресурса выйти. Но тут испытал тревогу неясного источника и содержания. Вновь пробежался по заголовкам и… застыл. Какое-то время нечто осмысливал и вернулся к экрану, куда вывел раздел, формируемый сектором информации. Иными словами, дигитальную базу статей и обзоров как провластных, так и оппозиционных СМИ, либо целевым порядком им заказываемых, либо по ряду критериев сектором отбираемых для него. Ввел ключевое слово для поиска и оцепенел: за последние четыре года сетевая газета Каспаров.ру, где Алекс Куршин вел колонку, его вниманию не предлагалась. Ни разу.

Тогда, коим образом полтора года назад он со скандальной публикацией Алекса Куршина, потрясшей его, познакомился? Ведь читал он бумажный вариант из папки «Актуальная аналитика», чье содержимое идентично электронному разделу. В зависимости от самочувствия и ресурса времени он пользовался либо тем, либо другим, находя бумажную версию предпочтительней.

Некий технический сбой или недоразумение допускались, но ВВП (мало того что двадцать лет как на верхушке бюрократии, так еще и сам опытный аппаратчик), понимал: вероятность подобного в столь отлаженном механизме, как аппарат президента РФ, стремится к нулю. Оставалось лишь убедиться.

– Вот что, Константин Анатольевич, – обратился ВВП к главе аналитического отдела по селекторной связи. – Два вопроса. Первый: насколько реальна ситуация, когда количество материалов из папки «Актуальная аналитика» меньше или больше аналогичного перечня в цифровом формате? И второй: почему в подборке давно не встречается Каспаров.ру?

– Так сразу не ответить, Владимир Владимирович… – смутился Храмцов, обескураженный нестандартной, будто с провокационным подтекстом вводной.

– А ты напрягись, – предложил с нажимом президент.

Храмцов поначалу пытался увязать вопросы друг с другом, но взаимозависимых точек не нашел. Вконец растерявшись, нашел спасение в эмоциях:

– Вы же сами говорили: имя этого азера, невротика, в вашем присутствии не упоминать!

– Во-первых, я такого не говорил, – едва различимо произнес ВВП – симптом близящегося разноса. – Во-вторых, не азер, а армянин. Но это по матери, по отцу же – еврей. Элементарного, Константин Анатольевич, не знаете… Не стыдно, товарищ главный не-аналитик?

– Да я это… подчеркнуть одиозность персонажа… – нашелся, лепеча, Храмцов.

– Не там подчеркиваете, уважаемый, – само лукавство укорил президент. – Ответа от вас дождусь?

– Извините, я просто перебираю в уме процедуру… Вот, значит… Ага! Сперва… сектор компилирует подборку, я визирую, после чего ее сканируют… Да, первооснова – электроника, секретариат распечатывает с электронного обновления. То есть, если нестыковка, то только в сторону уменьшения. Например, если при распечатке в принтере кончилась бумага, а замечено не было… Следовательно, бумажная подборка может быть только меньшей, разумеется, в теории… Могу ли поинтересоваться, в чем дело?

– В следующий раз, – отрешенно ответил президент и разъединился.


Мысли всплывали то смазанными бликами, то яркими вспышками, уравнений не предлагая. Зато нагнетали беспомощность перед врагом, задышавшим в спину. Без лица, численности и места обитания, но крайне опасного. Некоего сообщества, изловчившегося проткнуть систему безопасности первого лица, точно целлофановый пакет, или же – что куда печальнее – ее коррумпировать. Но самое трагичное – разложившего его внутренний мир до атомов, после чего склеившего новую персоналию по своему разумению.

Сделано это настолько мастерски, что довлеет чувство: при разработке подкопа мозг экстрасенса спаривался с мощным компьютером. В результате он, владыка седьмой части суши, дистанционно управляем…


Уравнение так и не выстроилось, но контуры происшествия сомнений не вызывали. Некая группировка, решив убрать президента с политического поля, составляет его доскональный психологический/поведенческий портрет. После чего прорабатывает его болевые точки и определяется с главной из них, что, впрочем, особого труда не составляло.

Прикладная психоаналитика – рабочий инструмент провокации. В какой-то момент у заговора вызрело: политическое самоубийство – действенный метод ликвидаций во властном пространстве. Поскольку бэкграунд объекта – криминален, то подтолкнуть его к политическому харакири дело техники, пусть нетривиальной. Главное – полная органичность предприятия, питаемого глубинным психологизмом.

Стержень провокации – подспудный триггер, который фатальную реакцию для объекта запустит. «Курок» следует либо аккуратно смастерить, вытравливая намеки на интересанта, либо – в идеале – его позаимствовать. У лица, не подозревающего, какая дьявольская сила в его новации заключена.

Такая возможность представилась, впрочем, для эры коммуникаций ничего сверхъестественного. Ее уникум заключался только в том, что автор психологической торпеды – априори не ангажированный публицист-иностранец, ни так, ни эдак с российскими реалиями не сопряженный. Классический Никто, упивающийся своей независимостью и оттого максимально достоверный.

Подсунуть текст президенту, наверное, самый трудоемкий элемент комбинации, но предполагаемая близость заговорщиков к трону эту проблему устранила. Понятное дело, риск зашкаливал, и гарантий не было никаких, но замысел сработал, да так, что его итог и оценке не поддается. Ибо президент не только инфицирован идеей фикс, но и поселил этот штамм в Москве в виде живого свидетеля его государственной измены.

Буквально вопиет вопрос: ЦРУ, Моссад, немецкая контрразведка, не слепые ли статисты, втянутые заговором в предприятие как прокладки мистификации? Ее задача: улучив момент, заглотить жертву с потрохами. Для чего – неважно: свести президента на нет как политическую фигуру, высосать его несметные богатства, смонтировать первое со вторым, главное, ликвидировать бренд «ВВП» как таковой.


До недавних пор властная вертикаль России – верное ее архитектору и прорабу детище. Конструкция, на которой зиждется его безопасность. Между тем после двадцати лет рачительного регламента у некогда монолитной структуры пробоина. Ее размер будто невелик, но подрывник был столь искусен, что обрушение целостности конструкции – вопрос времени.

Вся беда в том, что как подступиться к возмутителю статус-кво, неизвестно. Ведь сногсшибательная провокация в виде подсадного конфидента, конечно же, задокументирована. Этот компромат настолько серьезен, что коррупционные миллиарды, подконтрольные президенту, на его фоне блекнут. Оттого разоблачение заговора сродни утилизации графита из взорвавшегося энергоблока Чернобыльской АЭС. Чуть переусердствовал – и схлопотал смертельную дозу.

Кроме того, отфильтровать заговорщиков в одиночку невозможно. При этом мобилизовать для прополки сорняка ФСБ – перспектива в самих конспираторов упереться. В их рядах, не исключено, и Нарышкин, и Бондарев, и черт знает кто еще. Совершенно очевидно: подкоп – дело рук околовластной прослойки, сливок элиты. Никому прочему столь дерзкое вторжение в святая святых не сдюжить.

Что теперь? Какой профиль держать? С налету сказать сложно… Но, скорее всего, убаюкивающего, расслабленного наблюдения… Рано или поздно заговор себя выдаст, щетиной прорастет. Тогда на противоходе подсечка…

Куда сложнее с Куршиным. Как быть? Ведь он важный свидетель, без показаний которого обвинить президента в госизмене непросто. Стало быть, ценный актив кротов. Тогда, что?.. А ничего! Алекс неприкасаемый. Не потому, что его координаты трем разведкам известны, он в доску свой. Не раз доказывал свою надежность, но главное – глубокое понимание правил игры. И вообще, ощущение, будто на него единственного можно положиться. Больше того, карты легли так, что, похоже, он один, с кем этот привет из преисподней можно обсудить…

Такой вот – фурункул на фурункуле – расклад. Дожил…


Глава 2


Москва, 24 сентября 2019 г.


Мелкий дождь. Маета для Саши, но эликсир вдохновения для Алекса. Связка трусит (производное от бега трусцой). Маршрут – порядка шести километров – вдоль Москвы-реки, по три в каждую сторону. Саша, некогда плеймекер ЦСКА (гандбол), не сразу приладилась к ветеранскому ритму напарника. Но это мелочь, забота забот – его легкомыслие: Алекс уже дважды, будто ненароком, сбрасывал со своей головы капюшон. Убила бы!

Саша, как правило, держится у парапета набережной, чтобы, наверное, не дать подопечному плавсредством сбежать, а может… утопиться. Но не всегда, резко меняет фланг, если прохожий – потенциальная опасность. Вот и сейчас всплыла слева от Алекса, увидев мужчину в спортивной экипировке, бегущего им навстречу. Разминувшись, как оказалось, с коллегой-физкультурником, вернулась к охране водной границы. Фигаро тут, Фигаро там, проворчал Алекс.

За исключением выходных, Саша «выгуливает» Алекса каждое утро, кроме того, сопровождает на культурно-развлекательные мероприятия, но таковых не более одного-двух в месяц.


Между Сашей и Алексом роман, но не традиционный, а необычный. Алекс, как всякий беллетрист, неровно дышит к любому дару. У Саши таковых в избытке: адаптируемость, естественность ребенка в синтезе с редкой находчивостью, природный ум и семейственность. Не говоря о ее знатном спортивном прошлом, навыках рукопашного боя, неплохом для любителя английском и многом прочем, бросающем Алекса то в жар, то в холод. Все это вплетено в особу, не разжившуюся и дипломом техникума…

Чувства Саши к опекаемому проще. Для нее он в одном кульке заботливый родственник и заброшенный, одинокий мужчина. Но главное, делающий ее жизнь интереснее и чище: шлифует английский, подкачивает кругозор, терпелив, доброжелателен, щедр на советы и, если строг, то по делу. Словом, очень-очень клевый.

Выкажи Алекс поползновение на интим, проблем бы с Сашей не было. Ведь за ее работенку – агента-соблазнительницы – более чем щедро платят. Как базово, так и сдельно. Он же, заметив ее безотчетное влечение к своей персоне, словно огрел пощечиной: «И не подумай! В интернат сдам, для трудновоспитуемых!» Чем раздраконил ее женское начало. Не из-за невостребованности мужчиной на тридцать пять лет ее старше, а тем, что отверг материнский (в некотором смысле) позыв согреть – достойную личность, которую, казалось ей, за длинную жизнь недолюбили. Почему бы не сделать приятное?..

И Саша добилась своего. За месяц-другой совместных пробежек, венчаемых завтраками и необременительным наставничеством, они настолько по-обывательски сдружились, что и гендерная демаркация между ними исчезла. Алекс вернулся к своей домашней униформе – не считая плавок, неглиже, не стеснялась наготы при переодеваниях и Саша. Незаметно вошло в привычку и совместное купание в джакузи после пробежек.

Чистоплюйство Алекса будто затянулось тиной быта, оттого предложенный Сашей однажды массаж – снять боли в мышцах – он воспринял как норму их удачно спевшегося бивуака. И от ее умелых прикосновений задремал, погружаясь в эротические сны секса без проникновения. Проснулся он плотски умиротворенным – состояние, наполовину забытое им. Ведь после шестидесяти его либидо как бы заключило с ним перемирие, заняв нишу необязательной дисциплины «При случае»… Но донесшийся из прихожей Сашин голос, полный оттенков взбудораженной женственности, из слюнявой сытости вытряхнул. Тут Алекса проняло: его недавние эротические фантазии на самом деле припорошенная дремой реальность. Хотел было выскочить из комнаты джакузи, чтобы Сашу распечь, а то и вовсе – через Бондарева – «лишить регистрации», когда услышал: «Не забудь дверь на защелку, дядя Алекс. Пока» (в десять утра она убывала в контору, ведомственную принадлежность которой даже Алекс не мог предположить).

Между тем при встрече назавтра Алекс уперся в непроницаемый экран, обративший его решимость – разобраться – в прах. Мол, ты это о чем? Жонглируя ликами, словно литератор персонажами, Саша за несколько дней отбила у подопечного малейшее желание о конфузе вспоминать. После чего, сама естественность, наладилась проделывать ту же «процедуру» два-три раза в месяц, некими недомолвками Алексу внушив: сексуальная устроенность – составная часть здоровья, не более чем ответвление бега, которым они ежедневно укрепляют организм. И Алекс не то чтобы стал принимать сеансы гормонной разгрузки, как нечто допустимое, а экзотику слетевшего с подпорок края, отказ от которой для принимающей стороны обиден. И в каком-то смысле – как очередной тест на лояльность, не лишенный удовольствий мысли и тела. При этом оба делали вид, что интимный ритуал, вошедший в их обиход, некая таинственная неизбежность.

Так они и жили – в коконе товарищества и эстетики тела, являя собой союз узника и надзирателя, ролевые функции которых странновато переплелись.

Все попытки Алекса свой статус терминологически обозначить ни к чему не приводили. Слишком многое в авантюре, взявшей его на абордаж, намешано взаимоисключающего. В какой-то момент наметилась аналогия с Вернером фон Брауном, который, выбирая меньшее из двух зол, добровольно сдался американцам. Все же эта параллель, он заключил, в его драму не вписывалась, разнясь масштабом и следствием. Чего-чего, а прорывных открытий – к звездам – в засосавшей его клоаке не бывать.

Между тем нынешний цикл, исчислявшийся с момента его переезда в Москву-сити, пролетел для Алекса незаметно, без душевных дрязг с судьбой-злодейкой. Пять месяцев из девяти ушло на предпечатную подготовку его романов. Трезво оценив свой расклад, он предложил Бондареву: скрыть авторство текстов через псевдоним, с «Эксмо», флагманом российского книгопечатания, дел не иметь, названия произведений и их аннотации – изменить.

Того требовали соображения элементарной безопасности: раскрывать, а точнее, подтверждать свои координаты (пусть условные) шпионскому интернационалу, за его персоной во все оба, себе дороже. Выслушав поправки, Бондарев многозначно хмыкнул, после чего заулыбался, мимически передавая: «Мы сами с усами. Но ты пацан правильный, кумекаешь…»

Издательств с именем, практикующих выпуск остросюжетной литературы, было немного. В переданном Бондареву Алексом перечне и десятка не набралось. Между тем бюрократия – вещь в себе и с норовом тинэйджера. Соприкасаясь с ней, не знаешь, чем все обернется. В особенности, с бюрократией авторитарной, будоражимой шпиономанией.

Как Бондарев решал проблему, неизвестно, но в результате властная указка уперлась в «Азбуку», санкт-петербургское издательство, держащее планку высококачественной литературы. С текстами детективного, то есть низкого жанра туда и на порог не пустят. Но это, если напрямую, в обход же, а точнее, сверху оказалось без церемоний. Спустя две недели – правка первой книги с оговоркой: автор вправе редактуру не принять, но лучше все же обсудить…

Из того контакта Алекс вынес вполне предсказуемое: опыта работы с его жанром у издательства нет, оттого редакторские правки нередко от непонимания хитроумной фабулы. Но коль скоро в тексте спотыкается профессионал, то, каково будет рядовому читателю? Тем самым напрашивалось: стиль и сюжетные ходы лучше облегчить, к чему Алекс приступил без колебаний.

Работал он в охотку, перерабатывая свои давно отбурлившие фантазии с позиций себя нынешнего. Конструктивному подходу автора «Азбука» не могла не нарадоваться, воспринимая обновленные тексты на ура, хоть и с задержкой. Паузы Алекс объяснял возможными подозрениями издательства: не роет ли волчью яму этот укрывшийся за ширмой псевдонима блатной, втиснутый в их переполненный портфель мохнатой лапой? Мутно как-то… Рейдерским захватом попахивает.

Разумеется, как оно было на самом деле, Алекс не знал. Но ничего не имел против, если бы «Азбука» время от времени умывалась холодной испариной. Ведь эра интернета низвела брата литератора до состояния раба. С одной, правда, оговоркой: похлебка не гарантировалась.

Переработка старых текстов задвинула в долгий ящик роман, начатый им по приезде в Россию. Справедливости ради, тот, вне настроя автора, забуксовал сам – после динамичного пролога одиссея Алекса потеряла темп. Да и жанр произведения не из легких: мемуары заложника с вкраплением вымысла и политологического анализа. Попутал чуть пропорции – и вместо «опыта художественного исследования» претенциозная подделка. Все же порой его подвигало на страницу-другую, но места затейливому приключению с Сашей – его повседневность – в сюжете не находилось. Не зря одним из Гроссманов сказано: «Нередко книги умнее своих авторов…»

Как это водится, любой долгострой, рано или поздно заканчивается. Спустя три пятилетки с момента завершения первого сюжета Алекс смог физически потрогать продукт своего литературного труда, полного иллюзий, обид, озарений и редких искорок удачи. Оная и приземлила на крышку его стола увесистую упаковку, доставленную Сашей. Срезанный шпагат обнажил три его романа, семь экземпляров каждый. «Вау, насколько это тебе, дядя Алекс, полгода? Читать не перечитать!» – изумилась спарринг по здоровому образу жизни (в смысле, хоть каком). Но, заметив, что верхняя семерка – одна и та же книга, опешила: «Они что, напутали? Вернуть?» «Жизнь невозможно повернуть назад и время не на миг не остановишь…» – незамысловато отбоярился Алекс, озадаченный открытием: авторских прав на эти книги у него нет, соглашение-то не заключалось. Стало быть, созданные скорее его упрямством, нежели талантом книги – не более чем сувенир для личного пользования, эрзац-остаток некогда нешуточных страстей. Так что самое разумное в этой спекшейся интриге ставить точку, после чего сдать себя в прокат очередной.

И Алекс переключился на свехцель своей авантюры, вероятность воплощения которой с недавних пор возросла. Его счет в Сбербанке утяжелился сотней тысяч евро – будто аванс Синдиката за сценарии по его произведениям. Об экранизации пока «всему свое время» и «без сценария, собственно, о чем речь?», однако с момента перевода денег проблема обрела форму обязательств, то есть личной ответственности. Алекс заикнулся было о соавторе, слабо представляя, как к сценариям подступиться, но Бондарев только поморщился в ответ. Мол, твой режим не допускает интеграции с внешним миром. Одно и то же повторять…

Так что ничего не оставалось, как заняться самообразованием, прилежно перлюстрируя интернет, который порой ассоциировался у Алекса с гуманитарным базисом совка. Между тем знание языков учебную базу прирастило, но только объемом. Поверхностность изложения, недостоверность, межклановые склоки, выдаваемые за дискуссии – трансграничные пороки и заблуждения.

Как бы то ни было, общим представлением о художественном сценарии Алекс довольно скоро обзавелся. Этот багаж воплотился в методе исследования сценарной проблематики, который студент-заочник изобрел: просмотр кинокартин с воспроизводством их сценариев на бумаге. Что совмещалось с проработкой всех доступных источников отраслевого опыта.

«Раздобрев» знаниями, он незаметно для себя, вех не отмечая, соскользнул к написанию первой работы, композиционно нехитрой и перспективной для проката – романтическая история, прорастающая и гибнущая в срубе шпионского триллера. Стало быть, привлекательная для кинопроизводства. Но тут, ощутив дьявольскую усталость, пресыщение киношной тематикой, решил взять паузу, впрочем, предсказуемую. Девять месяцев он травил мозг по пятнадцать часов в сутки, не успевая восстанавливаться за ночь. Только занятия в фитнес-комнате и регулярные пробежки худо-бедно поддерживали форму.

Тормозить было от чего. Правка книг и погружение в сценарное ремесло – только часть занятости, не меньше времени поглощал президентский заказ на актуальную публицистику. Если Алекс не обновлял свою еженедельную колонку на Каспаров.ру, то звонил Бондарев с расспросами «о самочувствии и вообще…», в расшифровке не нуждавшихся.

Некогда изъяснившись, Алекс не считал нужным повторяться: неординарное событие не активировать телефонным звонком. Если на политическом горизонте штиль, конспирология неуместна, кроме того, поденщик – худший из советчиков. И даже молчание в творчестве – красноречиво, констатация статус-кво, скрепленная фирменным знаком автора; уходят недели, а то и месяцы многочасовых бдений у экрана, прежде чем значимый симптом попадет в его прицел.

Между тем видео-визиты Бондарева, будто вежливости, проигнорированы быть не могли. Серьезная сумма на российском счету Алекса, якобы аванс за сценарии, с его кинематографическими надеждами соотносилась в той же мере, как приписываемые Западу козни – поработить Россию – с реальностью. Не что иное, как гонорар за заинтересовавшую ВВП публицистику.

Так что, получив намек, должник через день-второй с болью выцеживал из себя текст. При этом Алекс понимал, что проходным – лишь бы сбагрить – тот быть не может. Не заменит его и статья-реплика – распространенный публицистический прием. Его безопасность предсказуема ровно до тех пор, пока он ловит мышей – и не всех подряд, а являющих личную угрозу государю. Денежный же эквивалент – не более чем сопутствующий стимул, главный драйвер – его заложенная в ломбард автократа судьба.

За нынешний год тематика его статей переменилась. С прочных центристских рубежей Алекс неумолимо дрейфовал вправо. Только на том фланге либеральной мысли мог прижиться его претерпевший ревизию строй взглядов и идей. И произошло ровно то, о чем он предостерегал Бондарева.

Как Алекс не одергивал себя, он уступка за уступкой терял объективность – базис своего реноме. Казалось, он будто все еще над схваткой, но промашки оппозиции, в чьем стане он условно пребывал, отслеживались им с не меньшим усердием, чем заблуждения и проколы кремлевских, одержимых самосохранением. Однажды, должно быть не в духе, он договорился до того, что назвал режим легитимным, отметив: тот незаконен как узурпатор власти, но легитимен в силу широкой поддержки избирателя, пусть та диктуется социальной фригидностью россиян. Да, продолжал он, демонтаж антинародного режима – национальный приоритет, но бессмысленно и методологически преступно спускать на него всех собак. Ведь все язвы нынешней тирании – наследство ельцинской эпохи. И большой вопрос, не неизбежны ли они диалектически, в обществе, претерпевшем насильственную смену пола и вынужденном себя переформатировать вновь, в полном неведении, как это сделать, и достижима ли регенерация вообще. Потому, не делая должных скидок массовому сознанию россиян, угнетаемому уродливыми мутациями совка, до избирателя не достучаться. Без этого любые потуги по эрозии режима – имитация активности. Стало быть, доминанта оппозиции, с ее склоками и сословным высокомерием, для начала снизойти до мотивов рядовых россиян, после чего заговорить на понятном, близком для них языке. Произойди сближение, нечто осмысленное посеять. А там – молиться на урожай, не зря Россия, по большей мере, зона рисованного земледелия…

В подобных декларациях Алекс отнюдь не кривил душой, он так думал, и ему нечего было стыдиться. Только в своей естественной среде, вне навязанного ангажемента, он следовал правилам хорошего тона, соблюдая здравые пропорции критики и позитива; именно за это его ценили условные свои, точнее, их некоторый сегмент, и, оказалось, предводитель одиозного режима.

Так или иначе, Алекса незаметно прихватывал стокгольмский синдром, уравнивающий приоритеты жертвы с интересами угнетателя. Оттого реакция заказчика, некогда призвавшего соблюдать оригинальное кредо, на коррекцию Алексом стиля прогнозировалась с трудом. Более того, непроизвольное прогибание перед всемогущим работодателем вымывало в статусе Алекса – и без того аховом – последний бугорок независимости, что по местным обычаям, боготворящим силу или, на худой конец, полезность, не сулило ничего хорошего. Кто этот Алекс Куршин? Запродавшаяся за бабло шестерка, взахлеб стучащая на своих! А ведь какого недотрогу из себя строил, понятно теперь, цену набивая… К ноге!


Пробежка на Пресненской набережной окончена, и связка под водительством Саши торопится убраться из зоны людской активности. Парадный подъезд «Башни Федерации» не для них – запружен офисным планктоном большую часть дня. Задействовав электронный пропуск, связка ныряет в подземный паркинг. Впрочем, ничего нового. Паркинг для Алекса – условная форточка, через которую он соприкасается с внешним миром. Должно быть, по соображениям конспирации этот маршрут предпочтительнее сообщению через лобби, что, скорее всего, справедливо.

Между тем перемещение по стоянке не из простых: спуск-подъем пешком по узкой обочине, так что в час пик, как сейчас (восемь утра), смотри в оба. Наконец они на уровне «минус один», до лифтов рукой подать. Но тут Саша, на корпус впереди, струнит шаг, напрягаясь при этом. Выставляет руку, блокируя движение подопечного. Алекс морщится, раздражаясь на маневры секьюрити, обернувшие его существование в диету почечного больного. «Кто на сей раз – собака без намордника?» – ворчит он.

Схватившись за живот, Саша проседает, вытряхивая Алекса из благостного смакования мелодии мышц. Его рефлексы, казалось бы, увядшие, срабатывают как в юные годы – поймав Сашу за капюшон, Алекс тянет ее на себя, разворачивая при этом. В центре ее живота – подобие стрелы без оперения – тонкий стальной стержень 2 мм толщиной и 10 см длиной. Тем временем Саша обмякла – конечности словно чужие, но пульс прощупывается.

Покушение персонифицируется четырьмя боевиками в балаклавах, надвигающихся с мягкостью пумы и оглядывающихся, казалось, в ожидании транспорта. Один из них сигнализирует Алексу, поднеся глок к губам: мол, не дергайся, мы хоть и по твою, но пока неприкосновенную душу…

Тут в тылу действа объявляется новая четверка, куда более грозная, чем первая, горланя: «Оружие на пол, мордой в землю!» Первые будто подчиняются, начав проседать, якобы в намерении приземлить стволы, но в полуметре от поверхности с акробатической сноровкой перекручиваются, открывая стрельбу по невесть откуда взявшимся соперникам. Спустя несколько мгновений обе четверки умаляются вдвое, продолжив, однако, четырьмя стволами неистово стрелять.

Не держи Алекс за руку Сашу, сраженную, похоже, инъекцией, то воспринял бы событие, как случайное пересечение с киномиром – настолько эпизод отдавал штампами боевиков с участием каскадеров. Все же свист пуль мало-помалу вернул ему ощущение реальности, сделали свое дело и обездвиженные тела стрелков в его поле обзора, увеличившиеся вскоре до шести.

Под плотным огнем Алексу бы залечь пластом, да еще за какой-нибудь преградой. Он же, сама отстраненность, стал флегматично собираться: проверил свой нагрудный карман, вытащил из куртки Саши пропуск, вновь прощупал ее пульс и… поцеловал Сашу в макушку. Неспешно встал и зашагал на выход из паркинга, откуда минутами ранее со своей секьюрити прибыл.


Ужас трагедии нагнал Алекса только на Краснопресненской, куда он, точно сомнамбула, устремился. «Очнулся» он от воя сирен, с каждой минутой нараставшего, и запаха беды, насытившего окрестности. Остановился, и, мелко дрожа, высматривал такси. В какой-то момент сообразил, что на торговой стороне набережной шансов поймать колеса куда больше. И правда, вскоре он отчаянно замахал рукой, зазывая такси, которое высаживало растрепанную девушку, похоже, проспавшую ежеутренний гонг на работу.

– Мне махал? – уточнял таксист через приспущенное окно. – Не разобрать: будто с похмару колбасит тебя… Куда?

Алекс порывисто распахнул дверцу и словно катапультировал свое массивное тело на пассажирское кресло. Не сказав ни слова, плавно махнул ладонью: вперед, мол.

– Ты впрямь после вчерашнего… – водитель, чуть за тридцать, отстранился, придирчиво осматривая чудаковатого пассажира во влажной спортивной униформе с белым как полотно лицом. – Э-э, отец, ты что, потеряшка? Думаешь, дома расплатятся? Так не пойдет!

Тут Алекс окончательно опомнился, допетрив смысл «с похмару». Извлек бумажник и приоткрыл отделение с банкнотами. Вопросительно взглянул на визави.

– Может, напишешь, куда? Коль с базаром не дружишь… – предложил таксист-балагур.

– Ты лучше сам, черкани в навигаторе… посольство Израиля, – разомкнуло, наконец, Алекса. – Улицу не знаю…

– Эка невидаль: Большая Ордынка 56. И техника без надобности… – хмыкнул водила.

– Иди ты! – дался диву Алекс.

– Не понял!? – вскинулся таксист.

– Это не тебе, – оправдывался Алекс. – За тридцать лет, выходит, адрес не поменялся.


– Что за хрень? ГИБДД, Росгвардия, менты, ФСБ – полный комплект. С какого перепугу? – изумился таксист спустя минуту пути, увидев, что Пресненская перекрыта барьерами и спецтранспортом. – Шишка какая-то или стряслось чего?.. Ба, а скорых сколько! Теракт, видать!

– Я тороплюсь, – заметил, похоже, отвлекая внимание водителя Алекс.

Таксист затормозил и произнес в микрофон рации: «Что там, в районе Москва-сити? Пресненская перекрыта». Не дождавшись ответа, перенаправил свое любопытство к пассажиру: «Ты часом не оттуда? Прикид-то подходящий…»

– А ты что, ДНД? – мгновенно парировал пассажир.

– Что за гусь? – смутился водитель.

– Ментовские волонтеры во времена совка, стукачи, если совсем просто… – разъяснил Алекс, навлекая на себя разбитную приблатненность. После чего с пацанским гонором: – Так ты едешь или как? А то сойду!

– Я что? Согласно дорожной обстановке… – сгладил острые углы таксист, то ли вспомнив о выручке, то ли прогнувшись перед «авторитетом», весьма правдоподобно, без лишней рисовки Алексом разыгранным.

Как Алекс и представлял, путь оказался недолгим. Развернувшись, таксист домчал его до Большой Ордынки за четверть часа. Пассажир устремил правую ладонь в карточку с данными водителя, другой рукой небрежно протянул таксисту двухтысячную купюру, после чего вывалился из авто, дверь, однако, не прикрыл. Пригнувшись, сказал:

– Ты, надеюсь, поступишь правильно. Бывай, – и громко хлопнул дверью.


Если не считать собянинской плитки, несколько облагородившей окрестности, то Алекс словно вернулся в март девяностого, когда побывал здесь в первый и последний раз. Ни пристроек, ни косметического ремонта, та же скученность планировки и убогость фасадов позднего совка. Даже будка страж порядка не претерпела изменений – «стакан» из фанеры и плексигласа, где и троим не притулиться. При этом вахта именно из троих – двое полицейских и гражданский, разместившийся на единственном стуле. Судя по семитской внешности и характерной курточке – штатный охранник-израильтянин, должно быть, супервайзер поста.

Поравнявшись с распахнутым окошком, Алекс поздоровался. Реакция нулевая: дозор травит байки, а израильтянин сосредоточенно наводит на ногтях марафет. Алекс аккуратно постучал по плексигласу и приблизился к окошку. Тут один из дозорных, наконец, фиксирует визитера, но только поворотом головы. Алекс вновь приветствует вахту, на этот раз поднятой рукой. После чего сигнализирует полицейскому жестами: этого с пилочкой позови. Мент выкатывает шары, транслируя: чего этому чуду-юду в капюшоне и тренинге, на вскидку, маргиналу, а может, просто поехавшему, на иностранном объекте надо?

– Чего тебе? Вывеску читал? Это посольство, – разъяснил геокоординаты полицейский Алексу, и правда, смотрящемуся потеряшкой в оплоте строгого канона.

– Уважаемый, растолкай-ка этого ковыряльщика в носу на полставки, пожалуйста. А то он и свои отпечатки спилит. В результате биоконтроль в «Бен-Гурионе» не пройдет. Лучше бы он вас ивриту учил… – откликнулся на отлуп Алекс.

Коп застыл на мгновение, затем нахмурился, должно быть, вникая в смысловые построения визитера – явный вызов необременительной повседневности. Так и не разобравшись, обернулся в надежде получить у «полпреда» ценные указания.

– Как дела, охрана! – обратился на иврите к соотечественнику Алекс через спину полицейского. – Не мог бы сюда подойти?

– Ты гражданин? – прогнусавил «полпред», не выпуская пилочку из рук. Вновь вгрызся в роговые придатки. – Прием израильских граждан с 10.00, но по предварительной записи на сайте посольства… Сейчас 9:30 и не похоже, чтобы у тебя очередь была…

– Мой случай – экстренный, войти надо прямо сейчас. Даже через четверть часа будет поздно… – изложил свою проблему Алекс.

– Посольство не убежище – чего, подбери сам, – весьма предметно изъяснялся «полпред». – Денег на билет не одалживаем тоже…

– Послушай, охрана! Пусть офицер по безопасности загрузит во внутреннюю сеть мое имя. Это все, о чем прошу. Какую сеть, думаю, догадается. Но прежде пусти меня внутрь. Если по завершении процедуры решите меня выдворить, флаг вам в руки, – предложил свой алгоритм действия Алекс.

– Ты знаешь, сколько лапши за смену мне на уши вешают? Но твоя – совсем без тормозов. Короче, будет очередь – приходи, а пока не заслоняй поле обзора, – держался правил распорядка, а может, личной гигиены супервайзер.

Алекс задумался, покусывая губы при этом. Но, казалось, не в растерянности, а будто мобилизуя себя по максимуму. Вскоре он вновь придвинулся к окошку.

– Вот что, – открыл очередной раунд переговоров на иврите Алекс, задействовав на сей раз старый как мир ресурс шантажа, – я как-то случайно надыбал, сколько вы, сотрудники заграничных миссий, получаете. К своему удивлению, обнаружил: денег и льгот – выше крыши. Притом что напрашивается, наоборот: за привилегию пожить в нормальном климате, куда здоровее нашенской парилки, причем наполовину за государственный счет, и прожиточный минимум сойдет. Да еще за минусом курортного налога, который мы, израильтяне, почти везде в Европе платим. Так вот, я тебе гарантирую: переживи я сегодняшний день, за твое тупое равнодушие краник тебе перекрою, с полной, пожизненной дисквалификацией. На раз-два…

– Да тише ты, русские же все нестандартное пишут, нашел распинаться где. Давай, паспорт, – горячим шепотом озвучил соотечественник, подскочив к окошку.

– Главное найти виноватого, а лучше – нескольких – пробурчал Алекс. – Но паспорт в руки тебе не дам – снимай на смартфон.


Фото паспорта супервайзер несколькими кликами куда-то отправил, но и не подумал впустить внутрь, ограничившись заверением максимально быстро все устроить. Алекс, собственно, и не рассчитывал, хорошо зная, как устроен громоздкий, замкнутый на себе механизм бюрократии. Род его прежней деятельности то «таинство» буквально на молекулы разложил. Тут же, с привязкой к режимному объекту, и вовсе минное поле условностей и ограничений. Одно успокаивало: аналогичный трюк в Шереметьево-2 почти годичной давности, при будто нулевых шансах на успех, сработал. Из чего следовало: контроль американских силовиков над всем многообразием социальной активности, разоблаченный Сноуденом, скорее всего, общемировая тенденция.

Проблема здесь не в злоупотреблении своим функционалом государства, а в том, что укореняющаяся экономика знаний невольно обратила человечество в глобальное сообщество эксгибиционистов. При этом, как ни странно, в частной истории Алекса Куршина – в его пользу. Ибо спустя час Алекса буквально вылущили из общей очереди три охранника в тех же, что и супервайзер курточках и с кобурами подмышкой. Действовали при этом весьма бесцеремонно, что подсказывало: он в перечне приоритетов «Моссада», только процедура определения «свой-чужой» с ним не завершена – извечная шпионская каша быстро меняющихся приоритетов и бросаемых на полпути начинаний.

Но этим можно было пренебречь: в неприкосновенное убежище он запущен, важный барьер позади. Ибо по мере того как охрана проводила Алекса через сектор допуска, у посольства тормозили микроавтобусы с тонированным стеклами. Он успел зафиксировать троих.


Глава 3


Посольство Израиля в Москве, спустя час (24 сентября 2019 г.)


Алекс слыл везунчиком, не столько в своем кругу (крайне узком), в котором обитал, сколько он, эксцентрик, сам себя таковым позиционировал. Отсчет охранной грамоте небес он вел с 27.12.1979 г. – даты вторжения СССР в Афганистан. Почему-то двухлетнего зазора между своей демобилизацией в семьдесят седьмом и первым грузом «200» из Афгана он не замечал, твердя: «С тех пор я там на хорошем счету…» Кроме того, умалчивал, что выпускников ВУЗов, годичников, в Афган не призывали, о чем, конечно же, ему было известно…

Его иммунитет от «тюрьмы и сумы», дарованный, он бравировал, небесной канцелярией, куда ближе к категории везения, но и тут без преувеличения не обходилось: калибр его персоналии, незаурядной и изобретательной, да еще не отягощенной амбициями, залог безопасной социальной навигации.

В чем промысел божий в судьбе Алекса не вызывал сомнений, так это в том, что он, вопреки самоубийственному легкомыслию, уживавшемуся с основательностью натуры, дожил до шестидесяти пяти. Ведь тысячи километров за рулем, проделанных с бутылкой «в обнимку», не аукнулись даже царапиной, при нескольких списанных с шоссе автомобилях, вследствие аварий, балансировавших на грани фатальных. Но розочкой на торте его фарта, все же бесспорного, был «роман» с дорожной полицией, не замечавшей на «бетонном» фасаде Алекса тяжких доз опьянения, оттого при расставании неизменно желавшей ему счастливого пути.

Последствия сегодняшнего инцидента, будто из того же диапазона – удачи, но Алексу было не до смакования очередной дарованной провидением отсрочки. Он даже не утруждал себя размышлениями, что именно произошло. Похоже, включился компенсационный механизм, который предохранял психику от перегрузок. Впрочем, главный вывод на поверхности: трон зашатался, и лица, его раскачивающие, видят в Алексе Куршине некий ресурс для свержения президента. Потому замышляли его, Алекса, похитить. Но их, похоже, просчитали. Как результат, вышло ноги унести. Вопрос, однако: у посольства – чьи эмиссары? И вообще, чья власть во дворе?

Алекс потянулся было к пульту телевизора в комнате, куда был препровожден, но был остановлен жестом очередного в его одиссее эскорта, на сей раз того же, что и он подданства. Секьюрити, повернувшись, взял с этажерки несколько израильских газет, после чего протянул их опекаемому. Алекс одобрительно кивнул, но даже не успел развернуть первую из них – в дверном проеме объявился внушительного вида мужчина. Он ни в коей мере не напоминал выходца или потомка выходцев из СССР, будто стартовое условие для трудоустройства в диппредставительстве, квартирующем в столь специфическом регионе, как Россия. Судя по тому, что секьюрити исчез без всяких знаков со стороны вошедшего, визитер – важный чин в посольской иерархии.

– Ну, рассказывай, – призвал гостя дипломат, усаживаясь напротив. Легкий кивок, похоже, служил приветствием и верительной грамотой разом.

– Устал я от засилья шаблона у публики, которая меня последний год окружает: ни тебе представиться, ни тебе предъявить полномочия, – сокрушался Алекс. – Но знаешь, в твоем случае формальный ответ незатруднителен: израильский гражданин, то есть я, попал в переплет с прямой угрозой жизни…

– Тормози! С нотациями завязывай! Тебя как впустили, так и выставить могут, – предостерегал дипломат, прорисовывая, кто, что, кому должен. – Кем ты себя возомнил?

Алекс отстранился и в задумчивости смотрел на визави. Похоже, назидание не то чтобы его отрезвило – подтолкнуло к осмыслению новой для него расстановки. И, казалось, он тщится найти себе место в ней.

– Так вот, – продолжил дипломат, уловив замешательство Алекса, – здесь ты только потому, что мне было известно об израильтянине Алексе Куршине, каким-то образом угодившем в околокремлевский пул. Где ты и чем конкретно занят, никто ни в Тель-Авиве, ни здесь доподлинно не понимал, но отслеживать волны события поручили именно мне. За минувший год – прочный ноль, пока ты собственной персоной не вломился… Подчеркиваю еще раз: не вспомни я твое имя и кейс, никто бы и не подумал делать запросы – посольство магнит для чудиков всех мастей. Так что давай без спесивого трепа, зазвучавшего из твоих уст, едва ты у поста охраны объявился.

– Давай, – в охотку согласился Алекс, но тут же засомневался: Только рассказывать, о чем? Моем последнем романе, который продвигается в темпе черепахи? Спортивной форме – как бегается по утрам?

– Хорошо, пойдем тогда от простого к сложному: для начала проясни свою форму одежды и в двух словах, что произошло, – проглотив новую порцию «спесивого трепа», искал точку сборки дипломат.

– Ну, по утрам я бегаю – спортивный прикид оттуда… – рассеянно изъяснялся Алекс. – Когда заканчивали пробежку, на подземной стоянке, на нас напали…

– Нас – это на кого? – затребовал детализации сцены дознаватель.

– Я и моя секьюрити, – пожал плечами Алекс.

– Я не ослышался: секьюрити женского пола? Твоя личная, а не случайно подвернувшаяся? – дался диву дипломат.

– Тебя это удивляет? Меня нет. Ты в России, приятель, стране, где ни компас, ни барометр не работают. Царство стихии… – делился дорожными впечатлениями Алекс.

– Дальше, – процедил сквозь зубы дознаватель.

– Дальше, как в наспех состряпанном боевике: стрела со снотворным в живот секьюрити, в течение секунды ее обездвижившая, четверка бойцов в балаклавах, готовая фигурально набросить на меня сетку, и новая четверка, нейтрализующая первую. Спустя минуту-другую перестрелки шесть трупов. Тут, наконец, до меня доходит: рви когти, куда глаза глядят. Главное, подальше от паркинга. Поскольку интервенты в основном друг друга перебили, сделать это оказалось несложно. Затем такси и Посольство Израиля. К слову, водитель знал адрес наизусть – навигатор не потребовался. Я и не предполагал, что координаты посольства прежние, за тридцать лет не изменились. Ведь тогда, в девяностом, оно квартировалось у голландцев, насколько я помню…

– Послушай, Алекс, – оборвал повествование дипломат, – в твоем гладком рассказе две зияющие дыры. Одна диаметром поменьше, другая побольше. С какой начнем? Хорошо, учитывая обилие времени, с меньшей. Так вот, коим образом при тебе паспорт и портмоне, упакованное евро и рублями? По твоим словам: с места инцидента ты смылся мгновенно, в свое жилье не заглядывая…

– Ты точно мои хозяева, – чуть подумав, откликнулся Алекс, – у тех тоже глаза на лоб полезли от моего ультиматума: за пределы квартиры – только с паспортом и портмоне. Им было невдомек, что я Заслуженный турист ЕС, разумеется, в неофициальной номинации. Так вот, случись со мной по выходе из дому беда, либо удобная для властей и соответственно моих родственников идентификация, либо при побеге – самообеспечение. Кстати, они, русские, мне так и не поверили, но, скрипя зубами, согласились. Только потому, что любой выход из дома – только с эскортом, ну и я уперся рогом…

– Вера – расплывчатая, лишенная строгих правил категория. Так что ограничусь единственным: объяснение зафиксировано, – заметил дипломат, после чего перешел к заявленной повестке. – Итак, второй вопрос: почему о боевом столкновении, в котором, по твоим словам, шесть трупов ни слова, ни полслова в новостях.

– Не знаю, – струил сомнения Алекс, – с одной стороны, молчание СМИ предсказуемо – такого рода происшествие из категории государственных тайн. Но, видишь ли, я своими глазами видел тройку амбулансов и с десяток машин Росгвардии, ФСБ и полиции. Стало быть, герметику не обеспечить, утечки неизбежны. Так что им самое время запускать фейк, типа бандитской разборки…

– Ладно, разогрев закончен, к делу перейдем, – объявил, оказалось, промежуточный итог дипломат-дознаватель. – Адрес инцидента и что из себя твоя миссия в России представляет?

Алекс изобразил мину то ли изумления, то ли осуждения. Выставил указательный палец вверх, словно от чего-то предостерегая. Затем несколько картинно осмотрел потолок, будто в поиске видеокамер. Сосредоточенно почесав за ухом, заговорил:

– Послушай, я как понимаю, ты офицер безопасности, иными словами, резидент Израиля в Москве. То есть и без моего безумного кейса твоей группе риска не позавидуешь, несмотря на дипломатический иммунитет…

– Ты снова за старое – нравоучения через губу? – возмутился дознаватель, возведенный подследственным в должность резидента «Моссада».

– Я не за старое и не за новое, я за самого себя, упирающегося выжить промеж лопастей самолетной турбины. Если тебя моя сверхагрессивная среда не смущает, добро пожаловать в мой ад, в котором лишнее слово смерти подобно. Две вещи намотай на ус: весь мой кейс на сегодняшний момент – геополитическая пустышка, то есть в информационном плане с меня как с козла молока. При всем том любое вторжение в эту тайну влечет за собой отнюдь не метафорические трупы, в чем я никогда не сомневался, – делился сокровенным Алекс. – Вот, что еще: твои коллеги около года назад сдали меня русским, и глазом не моргнув. Благо слово – мое призвание, дружу не только с ним, но и смыслами.

– Скажи мне, Алекс, зачем ты сюда явился? Сам хоть понимаешь? – искренне озадачился дознаватель. – Здесь не гостиница и не ночлежка для бездомных. Твое досье не предполагает статуса нахлебника, пустых рук…

– Я здесь потому, что у этого долбанного заведения хоть какая-то общественно полезная функция должна быть! Если по-простому, то государство – вечный должник перед своими подданными, а не наоборот. Я, быть может, не самый дисциплинированный налогоплательщик, но как гражданин – пример для подражания. На этом свете не найти человека, кого бы я ущемил или обидел. Бюрократы не в счет. А скольким бескорыстно помог, ограждая от жулья и мошенников всех проб. В отличие от вашей братии, силовиков, гораздых лишь ломать чужие судьбы, – взывал к столь волатильной категории как совесть Алекс.

– Заканчиваем, в больших дозах ты неудобоварим, человек-кактус я бы сказал – подводил черту под беседой дознаватель, и впрямь мало познавательной. – Первое и последнее предложение: к 16.00 на этот стол ты выложишь нечто, измеряемое информационным КПД. Не произойти этого, твое пребывание здесь, в охраняемом убежище, переходит в категорию условного. Пока же по своим каналам мы выясним, не числится ли за тобой в России криминал…

– Потеряешь время, что с первым, что со вторым. Лучше выясни, что за три микроавтобуса парковались напротив посольства, когда меня сюда заводили, – небрежно бросил Алекс, приводя в действие телевизор.


***


Спустя три часа, Москва (24 сентября 2019 г.)


В штаб-квартире российского консорциума «Альфа-Групп» шло совещание. Однако среди присутствующих его сотрудники не замечались, если не считать совладельца «Альфа-Групп» олигарха Алексея Кузьмичева. Да и тот, несмотря на внушительные габариты, словно затерялся промеж двух жесткой фактуры генералов – ФСБ и Росгвардии. Важно заметить, силовики на форуме преобладали – пятнадцать из двадцати двух. Был он экстренной летучкой антиправительственного заговора, идеологически и организационно созревшего, едва ВВП был избран на четвертый срок. Председательствовал Вячеслав Сурков, лидер и духовный вдохновитель подполья, в миру – советник президента РФ, один из приближенных к трону.

Нервозность будто не замечалась, но предельная сосредоточенность всех и каждого подсказывала, насколько злободневна повестка дня. Включала та единственный вопрос: «Последствия неудавшегося похищения Алекса Куршина. Зачистка концов».

Таковых, на первый взгляд, немного: один тяжелораненый, одной ногой на том свете (состояние критическое), но под охраной поста полиции, и бесследно исчезнувший водитель микроавтобуса, который доставил в «Башню Федерации» четверку похитителей, как и его пассажиры, сотрудник ЧОП, привлеченного под чужим флагом к операции.

– Скажи мне, Дмитрий Геннадьевич, – обратился Сурков к генерал-майору ФСБ Кондрашову, – как можно было не в одной, а сразу в двух стандартных ситуациях облажаться? То есть прозевать пригляд Куршина твоими коллегами, должно быть, многонедельный, и не просчитать элементарного: кроме посольства Израиля Куршину-беглецу стучаться не к кому. Там, на подступах к посольству, он околачивался целых полтора часа, пока не был запущен…

– Вячеслав Юрьевич, – замотал головой генерал, – ЧОП это ЧОП, причем наш подрядчик на рынке новичок. Ибо согласился принять гнилой, сумасшедшего риска заказ, причем без подноготной. Большая часть их коллег отказалась бы. Мы же из соображений конспирации своими силами реализовать мероприятие не могли…

– Авторитет из таганских, который вел с ЧОП – с нами за ширмой – переговоры, где он сейчас? – Сурков повернулся к генералу Покровскому, главе погранслужбы аэропорта Домодедово.

– Рейс на Франкфурт, в воздухе уже. Едва он узнал об обломе, уговаривать уносить ноги не пришлось. У таганских в Европе лежек хватает – и встретят, и обогреют, и разместят – в задумчивости разъяснил генерал, казалось, проверяя комбинацию на прочность.

– Мог бы и завтра утром улететь, – сокрушался Сурков, дважды демиург российского закулисья. – Теперь, как у чоповцев данные на водителя, сделавшего ноги, выудить? Но, вообще-то, руководству ЧОП, как и таганскому авторитету, в ближайшие пару месяцев в России не место.

– Может, закрыть дирекцию ЧОП на полгода пока суд да дело? – предложил полковник полиции Литовченко. Заметив недоумение у председательствующего, поторопился разъяснить: – Их можно не включать в базу данных или исказить идентификацию, если они раньше не привлекались…

– Слишком сложно, стало быть, рискованно. Попахивает, будто мы сами властям на блюдечке их выкладываем, – заключил после кратких раздумий Сурков.

– Быть может, из разряда экстренного, так сказать?.. – предложил «делегат» от ФСБ Кондрашов.

– Это не наш метод, – возразил олигарх Кузьмичев. – Чем мы тогда от этого безбашенного режима, живущего сегодняшним днем, отличаемся, чья идеология вмещается в одном слове – «насрать»?

Сурков с помесью раздражения и усталости в лике перевел взгляд с Кондрашова на Кузьмичева, но промолчал. После чего стал нечто перебирать в уме. Недолго, однако. Озвучил решение:

– Вот как поступим. У каждой прозвучавшей идеи возьмем сегмент рационального: дирекцию ЧОП закроем, но в частном порядке, обеспечивая должными условиями. Во-первых, так купируем потенциальный, хоть и очень сомнительный для властей источник информации. Ведь авторитет, выходивший на дирекцию, рекрутировался втемную. Во-вторых, они, дирекция ЧОП, могут еще понадобиться. Хотя бы для того, чтобы Алекса Куршина из посольства выколупывать… В который раз я убедился, насколько этот израильтянин идеальный солдат закулисного, то есть нашего фронта, да еще родившийся под созвездием удачи.

– Не преувеличиваем ли мы значимость персонажа в нашей подковерной борьбе с президентом? Ведь после столь громкого инцидента, грозящего разгерметизировать проект, Куршина могут списать от греха подальше. Причем необязательно по решению ВВП, достаточно инициативы, исходящей от узкого круга исполнителей, по капризу президента увязших в проблемном предприятии, чья подоплека – сплав преступной халатности и госизмены, – усомнился Геннадий Гудков, персона дивной судьбы: некогда диссидентствующий майор КГБ, депутат Госдумы от «Единой России» и «Справедливой России», ныне непримиримый оппозиционер, владелец десятка ЧОП, мультимиллионер и… зодчий похищения Алекса Куршина, остававшийся за кадром.

– Видите ли, господин Гудков, в качестве свидетеля на потенциальном суде над ВВП и, соответственно, аргумента в торге с ним Куршин несомненный актив, – будто размышлял вслух Вячеслав Сурков. – Однако этот раздел его «резюме», на мой взгляд, второстепенен или приоритет более низкого порядка. Незнание им наших реалий, приблизительное разумение властной вертикали и соотношения сил, как ни парадоксально, расчистило его аналитический горизонт, где проступает лишь фундаментальное, системообразующее. Ему плевать на наши традиции, статус-кво, сложную, противоречивую начинку политических процессов. Ощущение, словно его концепты и обобщения вырублены топором, изумляя при этом своей грубой очевидностью, непреложностью истины. Его не колышет, как нейтрализовать ту или иную социальную страту, обременяющую прогресс и являющую собой чисто русский феномен, откуда возьмутся необходимые предпосылки, без коих социальным трансформациям не бывать – он со многими на то основаниями смотрит на наш политический расклад как на недолговечную нелепицу. Оттого полагает, что неуместно ее воспринимать всерьез и тем более брать в политологический расчет. Для него наша клоака – насморк. Либо отмахнись, либо прими на ночь рюмашку-другую. При этом его политтехнологические наработки изумляют своей незамутненной простотой и основательностью посыла. Словом, Куршин – think tank, который нам нужен. Главное-то дело он сделал – президент его прогнозом инфицирован, значит… пора поработать на нас. Так что, господа Гудков и Кондрашов, не позднее завтрашнего утра план, как изъять Куршина из посольства Израиля, помня, что Кремль будет рвать подметки, преследуя ту же цель. Сбежавшего водилу – разыскать и сдать властям, сбивая их так со следа. Как водила, так и тяжело раненный боец – нулевая для нас угроза.

Кондрашов и Гудков переглянулись и едва различимо кивнули друг другу, будто соглашаясь.


***


В те же минуты, Администрация президента РФ


Алекс Куршин присутствовал в повестке еще одного разбирательства. Форум, правда, в разы жиже, чем предыдущий – всего четыре персоны. Впрочем, удивляться не приходилось, на то она и власть – берет одним авторитетом, а точнее, крепостью своего фасада, нередко мнимой. И не беда, что вся четверка – полковники, а у раскольников среднеарифметическое звание – генерал. Вся мощь госмашины в их полном распоряжении. И если им нечто приходится скрывать, так это, какого лешего их подопечному, обернувшемуся для них геморроем и гипертонией разом, делать в России. Впрочем, только двоим, посвященным: Бондареву, председательствующему, советнику ВВП по силовому блоку, куратору Алекса Куршина, и Селиванову из СВР, автору одноименного проекта. Полковники Макаркин (ФСО) и Костиков (ФСБ), отвечавшие за режим и охрану Куршина, кто он на самом деле, не знали. Селиванов, правда, прошлой осенью намекнул: Куршин, якобы дернувший из Израиля под угрозой разоблачения, сверхценный агент. Поверили они или нет, не суть важно. До сегодняшнего утра предыстория Алекса их не интересовала. Ныне же, в силу его дерзкого похищения, без нее, им казалось, не обойтись.

– Николай Степанович, просветите нас, что за фрукт этот Алекс Куршин, который, некогда говорилось, будто сбежал из-под колпака израильской контрразведки, – обратился к Бондареву Костиков, важный чин в центральном аппарате ФСБ. – Так что его рывок к своим гонителям, в посольство Израиля, с той версией не вяжется…

– О чем ты, Иван Александрович? – Бондарев резко повернулся к Костикову. – Царапина на лодыжке тебя беспокоит больше открытого перелома нижних конечностей? При чем здесь биография и послужной список Куршина, когда у тебя под носом возник подкоп, заставляющий усомниться, кто в России хозяин – законно избранный президент или заговор, нагло забивший на власть?

– Да я имел в виду другое, – оправдывался Костиков. – Хотелось бы понять, кому мог понадобиться раскрытый, стало быть, списанный в утиль агент. Причем, целым и невредимым. Как и выяснить, почему, поручая усиление охраны Куршина неделю назад, вы ни словом не обмолвились, какова на то причина.

– Потому что я знал едва больше твоего. Несколько третьестепенных признаков и выстроенная на них гипотеза. И поверь, столь скорую развязку и в страшном сне представить не мог, – огрызнулся Бондарев. Обхватив лоб ладонью, задумался, но вдруг уставился на полковника Макаркина из ФСО: – Вот что, Константин Эдуардович, за физическую охрану объекта в поле ты отвечал лично. Провал такого масштаба, ясен пень, тебе никто не простит. Проспать похитителей, обосновавшихся на подземной стоянке, на лицах которых мигало «агент-профессионал», надо было уметь. Проблема иная: тебя увольняют с пенсией или с голым задом? Если сумеешь отчасти реабилитироваться, то позора и нищеты избежишь, если нет, то не обессудь… Снять вину сможешь только одним: если задержишь Куршина, когда его из посольства станут вывозить. Под кого ты будешь косить – бандитов или инопланетян, меня не волнует, главное, чтобы мы, власть, остались в стороне. Если проколешься, не только с пенсией распрощаешься, но и свободой…

– Кстати, Николай Степанович, – поспешил на помощь коллеге Селиванов, со-куратор проекта «Алекс Куршин», – наш источник в посольстве нашептал: у посольских с Куршиным химии нет, а с резидентом – настоящий конфликт. Тот пригрозил отлучением от дома, то есть выставить на улицу, не начни Алекс с ним сотрудничать. Здесь несколько моментов: для «Моссада» Куршин чужак, заносчивая выскочка с туманным потенциалом, вдобавок он сторонится сотрудничества с кем-либо, кто вторгается в его кейс извне. Кроме того, у него аллергия на любую власть. Так что я не стал бы сбрасывать со счетов банальный от ворот поворот – достаточно реалистичная для Куршина перспектива. Следовательно, коллегам из ФСО я бы рекомендовал контролировать пеший выход из посольства, выездом не ограничиваясь. Ну и мы, разумеется, через свои источники будем на пульсе руку держать, информируя коллег о тех или иных подвижках.

Бондарев скривился, будто находя цеховую солидарность, не получившую визы начальства, нарушением субординации, или, быть может, и того хуже, вторжением в прерогативу верхов примерно наказывать проштрафившихся. Однако промолчал, чем приглашенных неприятно озадачил. После чего и вовсе огорошил, внезапно, без всяких предпосылок распустив форум, при этом вернул Костикова из ФСБ с полпути. Покинув кабинет Бондарева, Макаркин и Селиванов в течение пяти минут сделали несколько звонков и отправили полдюжины на двоих сообщений, прежде разойдясь в противоположные стороны коридора.


– Иван Александрович, с этой минуты Куршин для тебя факультативный объект, – объявил Костикову Бондарев, едва тот уселся напротив. Посверлил визави взглядом и, будто сверяясь с неким цензором, пауза за паузой продолжил: – Но… прежде все же введу тебя… в курс дела. И не с ведомственным грифом секретности, а с наивысшим, правительственным. Следовательно, для тебя это как почетно, так и задирает планку твоей ответственности до небес. Так вот… Алекс Куршин… не отставной агент, а аналитик, консультирующий, скажем так, наше правительство, причем весьма успешно. С каждым днем… его значимость, эффективность… возрастали. И вот, полторы недели назад, к его персоне и лицам, которых он обслуживал, мы зафиксировали… неформальный интерес. В связи с чем предприняли превентивные меры, оказалось, бездарно профуканные ФСО. И лишь по счастливой случайности Куршин избежал похищения. При этом ушел из-под нашего контроля, хоть и оправданно. Что ему оставалось, как не выплывать самому, коль хозяева проморгали покушение?.. Так вот… беглый взгляд отсвечивает: покушение провернул антиправительственный заговор… весьма влиятельных персон. На мой взгляд, состоящий из сливок политико-силовой надстройки. Но то беда малая, они – реально крутые. Не столько вездесущи, сколько продавливают задуманное могучим интеллектом, потому, довлеет впечатление, неуязвимы. Так вот, ты назначен… руководителем сверхсекретной группы, призванной заговор разоблачить. В Конторе в курсе только Бортников – причина, думаю, понятна…

Костиков нарочито выразительно покрутил головой, но было ли то согласие или, наоборот, индикатор сомнений, оставалось догадываться. Бондарев умолк, казалось, расшифровывая реакцию визави, но вскоре, будто разобравшись, возобновил повествование-инструктаж:

– Подберешь пять башковитых офицеров, всех кого пожелаешь. И по самое не могу начнешь копать. Спросишь, почему мы не включили миноискатель, когда прозвенел первый звонок? Отвечу: твоя Контора – ФСБ – заговором прихвачена, пусть фрагментарно. Так что заняло время прозондировать, кто остался присяге верен. Запомни… неприкасаемых нет и быть не может. Начнешь с похищения и… прощупаешь каждый стык схемы, шаг за шагом поднимаясь к голове. Там не оплошай, не спугни раньше времени. Однако учти: огласка… нам тоже без надобности…

– Вопрос можно? – спросил Костиков, дождавшись очередной паузы.

– Да я, собственно, закончил. Единственное дополнение: по мере развития ситуации тебя проинформируют о некоторых деталях. Пока не время. Ну а теперь спрашивай.

– Как я понимаю, официального приказа о моем назначении и учреждении соответствующей структуры нет, – поразил смелостью прогноза Костиков.

Бондарев молчал, хотя и транслировал напряженную работу мысли.

– Коль так, – продолжил полковник, – решение за мной, добрая воля, так сказать. Я бы предпочел воздержаться…

– Причины? Ведь генеральское звание почти в кармане, достигни ты хоть половины обрисованного… – искренне недоумевал Бондарев.

– Видите ли, Николай Степанович, весть о крутизне заговорщиков, вами озвученная, для меня откровением не стала, – пропустил мимо ушей реплику Бондарева полковник. – Сама попытка похищения человека, в России формально не числящегося, под плотной 24-часовой охраной – показатель их огромного потенциала. Что обозначилось, едва меня ввели в курс дела на месте происшествия… Но то было лишь частью открытия. Когда мы вышли на таксиста, доставившего Куршина на Большую Ордынку, к слову, не на шутку беглецом напуганного, обнаружилось, что четвертью часом ранее его полиция на сей счет уже допрашивала. Так называемая.... Таким образом, муниципальные камеры видеонаблюдения в их полном распоряжении, как и подразделения профессионалов сыска. А когда мы подкатили к искомой цели, посольству Израиля, их гонцы, как позже выяснится с фальшивым номером на авто, уже взяли объект под наблюдение. При этом вычислили нас, опергруппу ФСБ, мгновенно, потому в течение двух минут с места снялись. Заехав в глухой, не просматриваемый камерами двор, микроавтобус бросили…

– К чему ты клонишь? – насторожился Бондарев.

– Да просто все. Качество и размах тех акций говорят: не возникло ли параллельное государство, лишь до поры до времени остающееся в тени, но втихаря дергающее за основные ниточки? Где гарантия, что все замы Бортникова не костяк заговора и меня не утилизуют, едва я сделаю первый звонок?

– Не пойму, ты отказываешься – так твой выпендреж понимать? – черты Бондарева огрубели, передавая напряженный поиск решения.

– Я отказываюсь от поверхностной трактовки проблемы, любых форм благодушия. Из чего следует: моя группа в стенах ФСБ находиться не может, даже администрация президента – ненадежное убежище, настолько шаткими кажутся позиции власти…

– Если так, то, считай, проблемы нет. Разместим вас в Огарево, обеспечив охраной и всем необходимым, – поторопился заверить Бондарев, казалось, и сам засомневавшийся, управляет ли страной его работодатель.

Костиков уважительно кивнул, соглашаясь с озвученным.


Глава 4


Посольство Израиля в Москве, 16:00 в тот же день


Объявленный офицером по безопасности тест на лояльность напомнил о себе распахнутой в 16.00 дверью. Однако в дверном проеме не резидент, а один из охранников, с которым Алекс уже пересекался, похоже, в столовой, куда был в 14.00 на обед приглашен. За ним – незнакомец, казалось, англосаксонских кровей.

Дуэт воспроизводил приметный эпизод годичной давности в аэропорту «Бен-Гурион», открывший Алексу Энди, к которому он после своего чудодейственного вызволения в Берлине эмоционально прикипел. Впрочем, Энди воссоздался не только ассоциативно, но и вживую: поздоровавшись, англосакс достал свой мобильный и активировал некий канал связи. Вскоре гаджет затрещал, обозначая будто знакомые черты. Едва абонент подал голос, как Алекс узнал Энди, судя по футболке, в некоей неформальной обстановке.

– Рад тебя видеть, Алекс, и это не знак вежливости, – приветствовал Алекса цэрэушник.

– Как ни парадоксально, взаимно и, боюсь, считанный в судьбе раз, – признался, застенчиво пожимая плечами, Алекс.

– Выглядишь неплохо, наперекор событию…

– Ты тоже в форме. Так держать! Ведь не рвани ты тогда в Берлин, я бы коптился в немецкой предвариловке до сих пор. Вот и сейчас, когда очередной хищник дышит мне в спину, ты снова на горизонте. Надеюсь, придумал нечто из ряда вон, как тогда, год назад, – отдавал должное то ли коллеге, то ли опекуну Алекс.

– Не преувеличивай, без тебя проект накрылся бы медным тазом. А так, все сработало, при мизерных шансах на успех… Чего только твое сальто в Москву стоит! – нахваливал Алекса Энди, казалось, совершенно искренне. Продолжил: – Ладно, дай бог свидимся – тогда и поболтаем. Теперь о деле. С тобой переговорит Чарли, скажем так, человек, который о тебе многое знает. В том числе о твоей недоговороспособности, когда оправданной, когда совершенно нет…

– Не совсем так! – возразил Алекс. – Кое-что расскажу, и весьма существенное. Пока я тут куковал в одиночестве, допер, что помимо ряда деталей скрывать, в общем-то, нечего. Пусть это не многим более, рассказанного моссадовцу утром…

– Тогда вперед, удачи!– Энди поднял руку, должно быть, прощаясь. И разъединился.


Своей неспешной обстоятельностью рассказ Алекса, перемежаемый авторскими отступлениями, расположил Чарли. Поэтому он перебивал только когда не понимал смысл того или иного термина. Говорили-то они на болтушке русского и английского с вкраплением французских и немецких слов – присущий полиглотам эпатаж, не только не способствующий общению, но и тормозящий его.

Тридцатиминутный монолог свелся к нескольким четко сформулированным тезисам: проблему транзита власти ВВП пока не рассматривает как первоочередную, находя ее решение преждевременным; Алекс Куршин – по-прежнему авторитетный для президента аналитик, чье мнение при выработке тех или иных подходов учитывается; президент продолжает держать кандидата в конфиденты на расстоянии, так отмежевываясь от чреватого осложнениями иностранца и устанавливая приличествующую его высокой должности дистанцию.

– Послушай, Алекс, – открыл свой вопросник Чарли, – с твоей версией кое-что не вяжется, причем от слова «совсем». Как понять твою жесткую критику режима, звучащую в твоей колонке на Каспаров.ру, и якобы работу, как ты утверждаешь, на ВВП? В какой-то момент мы даже засомневались, в Москве ли ты…

– В том-то и дело, Чарли! Даже я, отчасти симпатизант президента, не предполагал, насколько он цепок интеллектуально и силен оптимальностью решений. Ситуация перед ним-то не из простых. Во-первых, он понимал, что мне полезно осмотреться, задышать российскими реалиями. До тех пор, пока этого не произойдет, мой вклад в интересующую его сферу достаточно условен. Но куда более проблематичен мой статус – иностранца, под колпаком у нескольких спецслужб, контакты с которым чреваты обвинением в госизмене. Во-вторых, напрашивалась должная дистанция, как по упомянутой причине, так и ритуально – ведь рядовой аналитик обзавелся привилегиями при дворе, в общем и целом ему не полагающимися. Этот клубок противоречий президент развязывает одним единственным, но уникальным в своей продуманности решением: я должен продолжить свои публикации в либеральных изданиях, освещая текущую политику в прежнем бескомпромиссном для режима ракурсе. При этом, не требовало уточнений, принимать в расчет интересы заказчика…

– Алекс, ты сам хоть веришь в то, что говоришь? – вклинился Чарли. – Оговорюсь: твоего злого умысла я здесь не вижу, классическое заблуждение или самовнушение…

– Думай, что хочешь, – возражал Алекс, – но внушительная сумма на моем российском счету – лучшая тому иллюстрация. Хочешь сказать, это гонорар за мои романы, которые, не исключено, изданы десятком экземпляров каждый?..

– Сколько? – потребовал конкретизации Чарли.

– Сумма внушительная даже для американского публициста с именем, но, сколько не скажу, – приоткрывал изнанку своей годичной изоляции Алекс. – Свой модус я обрисовал, считаю, емко и точно. Сделал это потому, что вы, Лэнгли, часть комбинации по обретению ВВП европейского убежища, решись он на такое. Но детали моего местонахождения, включая инфраструктуры, меня обслуживающей, уволь. О неразглашении русские не предупреждали, но оное подразумевается хотя бы из соображений здравого смысла. О правилах хорошего тона промолчу…

– Гибридный режим и правила, ну-ну… – указал на прореху в том самом смысле Чарли. – Ты, Алекс, то ли идеалист, то ли интеллектуал, чье мышление нам, сирым, не по зубам. Глубоко вздохнув, встал и заходил по комнате. Вскоре спросил: – Все же, что это было? Попытка твоего похищения… Ты ж на своей шкуре прочувствовал… Что системное мышление аналитика говорит?

– В том-то и дело, что оно помалкивает, – Алекс застучал пальцами по столу, – ибо малейших предпосылок к событию не было, принимая в расчет, что в российских новостном ряду и аналитике я большую часть дня. Думается, сюрприз и для вас. Ведь российская властная вертикаль еще недавно казалась заговоро-непроницаемой. Мой же инцидент – бесспорный элемент мятежа, нацеленного на дискредитацию ВВП. Как и ясно то, что покушение – дело рук ближнего круга, умудрившегося разнюхать тайну из тайн монарха, в которую для начала надо еще врубиться…

– Ладно, Алекс, – Чарли вновь уселся, – что… ты… намерен… делать? Лично я твой следующий шаг не представляю, ведь ты одним махом вылетел из всех классификаций! Трудно представить интересанта, которому ты при новом раскладе понадобишься…

– Это и проверим, Чарли! – лучезарно заулыбался Алекс, воодушевившись неким открытием. – Мне нужен телефон. Какой – подбери сам, в вопросах технической безопасности я почти профан.

– Ты издеваешься, Алекс? – возмутился цэрэушник. – Кому ты собрался звонить – заговорщикам, вымаливая для себя вольную?

– Гипербола так себе, Чарли, – ответствовал с горчинкой в голосе Алекс. – Я позвоню Саше, моей телохранительнице и партнеру по спорту, к слову, на сегодня моему единственному в этой стране другу. Как минимум, для того, чтобы справиться о ее здоровье после ранения. Как максимум, разобраться, впрямь ли я вышиблен из всех табелей о рангах, как ты говоришь. Надеюсь, ты понимаешь, что мои координаты давным-давно отслежены, так что косить под пропавшего без вести проку нет… Больше того, если я Лэнгли какой-либо интерес и представляю, то не дома, а на российском берегу. Кстати, и в стане заговорщиков сойдет…

Чарли ошалело уставился на визави, будто от него узнал о беременности своей дочери-подростка. Но все же с собой совладал и без всяких комментариев удалился. Спустя четверть часа Алекс увидел перед собой кнопочный мобильный и жест Чарли: включи, мол, громкую связь.


Сашин номер в сети, но не отвечает; три бесплодные попытки с небольшими интервалами. Но тут звонит сама Саша, при этом голос не ее, а мужчины, да еще хамовато-требовательный:

– Вы кто? – без приветствия и ссылки на три недавних звонка.

– Я Алекс Куршин, – уверенно назвался Алекс. Чем смутил Чарли, изобразившего жестом: зачем, мол?

– Ее родственник, парень? – принялся уточнять инкогнито, не подумавший представиться.

– Если мое имя ничего не говорит, то лучше передать трубку Саше. Разумеется, если она здорова… – искал точки взаимопонимания Алекс.

– А откуда вам о ее болезни известно? – то ли изумился, то ли возмутился абонент.

– С места события. Такой ответ вас устроит? – ответил Алекс. Не дождавшись реакции, уточнил: – Как она, оклемалась?

– Эта информация для служебного пользования, – занял стойку страуса абонент. Но тут же поменял ее на диаметрально противоположную – дознания: – Коль вы свидетель, то назовите ваше место работы, регистрацию и где находитесь в данный момент. Как и отношение к Александре, которую разыскиваете…

– Понимаю, вы руководствуетесь интересами службы, – примирительно заговорил Алекс, – но на затребованные вами сведения у вас меньше прав, чем у меня на то, чем минутой ранее я интересовался. Если общение с Сашей по тем или иным причинам невозможно, то сообщите ее начальству о том, что звонил Алекс Куршин. Связь со мной по этому телефону. Но общаться я буду только с ней.

– Послушай, Алекс Куршин, ты разговариваешь с государственным служащим при исполнении, следи за речью, – забирался в китель силовика инкогнито. – Кроме того, взвешивай свои слова на предмет ответственности…

– Да не было и в мыслях вас оскорблять! – уходил от конфликта Алекс. – Проблема в том, что в деле, вам порученном, сам черт ногу сломит. Я же один из его действующих лиц. При этом каждый из нас стеснен соображениями неразглашения – оттого и говорим на разных языках.

Чарли скрестил руки, сигнализируя закругляться. Алекс кивнул и, перекинувшись с абонентом несколькими предложениями, попрощался. Некоторое время он крутил в руках телефон и, казалось, осмысливал недавний разговор. Наконец он «вернулся домой», посматривая то на Чарли, то на ручные часы. Хотел было нечто сказать, но его опередил цэрэушник:

– Пока ты, Алекс, общался с этим силовиком, меня то и дело подмывало надавать тебе по шее – настолько ты казался безответственным и иррациональным, причем с живописнейшими прибамбасами. Первому встречному и поперечному ты раскрываешь то, что при неблагоприятном повороте может стоить тебе головы. Ко всему прочему, пользуешься стилистикой, у двух третей населения находящей отклик противоположный, ожидаемому тобой. Видишь ли, тебя занесло в сферу, характерную банальностью мотивов и правил. Здесь не извиняются и не читают мораль. Ибо в первом случае – это демонстрация слабости, а во втором – отсылка к ценностям, силовикам и многим влиятельным персонам неприсущим. Учти, для них ты законченный, безнадежный лох, поскольку называешь вещи своими именами. Эта публика глуха к любым проявлениям искренности, находя в каждом невинном поступке подвох, оттого тиражирует козни по поводу и без повода.

Но! По размышлении здравом, вижу: твой подход, назовем его «методом Куршина», работает. Более того, весьма продуктивен. То ли обезоруживает контрагента своей неординарностью, то ли путает неочевидностью мотивов. И не отнять: срывая с себя маски, ты странным образом обретаешь кратчайший путь. То, что ты сегодня проделал одним телефонным звонком, мы, профессионалы, возились бы неделю-вторую. При этом, положа руку на сердце, ты тому русскому реальной инфы не выдал, как бы поначалу дико не смотрелась твоя манера вести дела, да, нельзя не оговориться – архисложные…


О «методе Куршина» и за жизнь, шпионскую и вообще, они проговорили два часа, посматривая на экран лежавшего между ними мобильного. Нечто им подсказывало: оттуда обязательно позвонят. Как ни диво, их устраивало и то, что той стороной может оказаться и антиправительственный заговор. Чарли – как проходимца по должности, узревшего в заговоре новый реальный центр силы, Алекса – как личность с авантюрной жилкой, исподволь подсевшую на наркотик хронических, вошедших в норму приключений.

Наконец звонок прозвенел, номер скрыт. Оба неуклюже дернулись к аппарату, но замерли на полпути. Переглянулись в смущении, должно быть, осознав, что невротический неконтролируемый рефлекс им не к лицу. Тут Чарли улыбнулся и элегантным, замедленным движением нажал на кнопки «ОК» и громкой связи. После чего придвинул аппарат вплотную к Алексу.

Шумы на линии, разноголосый шепот, словно на той стороне не могут определиться, кому говорить. И наконец, женским голосом, будто знакомым:

– Алло, Саша, это ты?

Первое, что пришло Алексу в голову: через коммутатор оператор выводит запрошенную им Сашу, его телохранителя. Ведь голос не Сашин, хоть и знакомый. Когда же он услышал «Это Марина. Надеюсь, не забыл?», то сразу же вспомнил «Буду звать вас Сашей, как в оригинале» – фразу, озвученную в берлинском карантине женщиной-мечтой, российской Матой Хари, год назад.

– Привет, – едва выдавил из себя Алекс, но тут же выдал скороговоркой: – Кого в этой жизни не надеялся встретить, так это тебя.

– А ты бы хотел? – скорее выдохнула, чем произнесла Марина. Игривости в ее голосе замечено не было.

– Наверное, ты для меня наркотик, сулящий райские сады удовольствия, но при этом запретный, – не сразу откликнулся Алекс, погрузившись в минор.

– Саша, я понимаю, ты писатель, но порой накатывает ощущение, что ты вербальный садист, чей кайф – таранить центры восприятия у женщин, оставаясь эмоционально деревянным при этом, – выдала развернутую мысль Марина, побудившую эскорт привстать. Причем, по обе стороны линии. Представить себе, что на повестке романтические чувства двух ярких особей надзор, заточенный под шаблонные реакции, не мог. Заметив предшоковое состояние у Чарли, заподозрившего обмен закодированными сигналами, Алекс замахал правой рукой, транслируя, дескать, это не то, о чем ты подумал. При этом другой рукой показал: садись, нет причины для беспокойства.

– Марина, нас неправильно понимают: будто мы общаемся условными знаками. Ничего не скажешь, весьма похоже, – в очередной раз решал проблему доверия Алекс.

– Ладно, не оправдывайся. Не рад так не рад… – несла откровенно бабское Марина, некогда женщина достоинством миллион долларов. Справедливости ради, уже экс-разведчица, второй год удерживаемая (в целях безопасности) на одной из баз СВР и доставленная в Москву на вертолете четверть часа назад. Причину десанта при этом до последней минуты ей не сообщали. Продолжила: – Надутый индюк и самонадеянный одиночка…

– Марина, я помогу тебе, – предложил Алекс, уловив потерю профессиональной пригодности у собеседницы, в его глазах некогда доки шпионажа, в которую так или иначе был влюблен. – Тебя же просили со мной переговорить. О чем, подскажу. Твоя кандидатура – одна из немногих пунктирно знакомых с моим кейсом. Оттого при контакте я обречен с тобой общаться как с человеком, имеющим допуск. Так о чем разговор, женщина с обложки журнала «Вог»?

Чарли выставил большой палец вверх, одновременно кивая.

– Меня никто ничего не просил… – похоже, не встраивалась в конфигурацию Марина, не исключено с ее кураторами на пару.

– Марина, я понимаю, это не твоя вина, но если ты не сформулируешь цель своего звонка, то испортишь великое удовольствие от нашей встречи-откровения, – мягко, но более чем убедительно призвал к собранности Алекс.

– А что, я не могу тебе просто позвонить? – казалось, прослушала грубый намек Алекса – оборвать разговор – Марина.

– Нет, не можешь, дорогая. Мы с тобой познакомились не в театре и не в Третьяковке, а в клубе закулисных дел, где правит бал дисциплина, цена нарушения которой нередко собственная жизнь, – терял терпение Алекс. – Так что если сей момент ты не обрисуешь картину, буду считать, что ты представляешь не государство, а некое криминальное образование.

– Подожди… – судя по скрипнувшему стулу, Марина, похоже, удалилась, оставив громкую связь.

Воспользовавшись паузой, Чарли вытащил записную книжку и на вырванном листке написал: «What the fuck is going on? Who is she?»

Алекс поморщился, но, казалось, не в разочаровании, а словно подыскивая нужные слова. На том же листе черканул: «The Russian Intelligence agent from the Berlin subsidiary. We were close, once… » «Wow, she must be a beauty!» – Продолжил эпистолярный тайм-аут Чарли. «Fuck off» – нашел комментарий неуместным Алекс.


Марина вернулась к разговору обновленной, точно получила живительную инъекцию. В целом это была та же взволнованная, во власти глубоких чувств женщина, только профессионально отформатированная заново. Из чего следовало: начальство Марины было настолько растеряно, что не смогло внятно сформулировать задачу. Но по ходу дела сориентировалось, расставив нужные акценты.

Со второй попытки ненавязчиво, но методично Марина выяснила все, что ее хозяев интересовало. При этом Алекс уловил почти сразу: трагичные подробности инцидента от нее утаили. Более того, подменили суть драмы диким эвфемизмом «накладка», дошедшим до Алекса лишь после второго упоминания. Но именно «накладка», отзванивавшая советским новоязом, склонила его к пониманию того, что Марина парламентер кремлевских, а не заговора.

Их интересовало немногое: не пострадал ли в момент «накладки» Алекс Куршин (притом что видеосъемка не давала оснований сомневаться, что он цел и невредим), каковы его планы и не нуждается ли в помощи. Алекс поблагодарил за внимание, отметив: нужно время, чтобы с будущим определиться и найти свое место в нем. Попросил номер телефона для экстренной связи, возникни надобность в таковой. Получил и инструкции: нельзя оставлять нынешнее убежище, не заручившись их поддержкой, обратное чревато непоправимым. Кроме того, жизненно важно быть начеку, распознавая каверзы выманить себя наружу.

Разговор после тайм-аута внешне напоминал общение робота с продвинутым пиарщиком: Марина озвучивала заученные вопросы, глубинную подноготную которых не понимала, Алекс на них отвечал, тщась донести до кремлевских тот или иной месседж. При этом решал ребус, как не сболтнуть Марине лишнего, то, что ее хозяева от нее скрывали. В первую очередь, для блага самой Марины, он не сомневался, год назад пострадавшей из-за него. Оттого вопрос о самочувствии раненной Саши в этот контакт не вписывался. Более того, едва Марина появилась в эфире, как Алекс подмерз в поле ее притяжения, понятное дело, любую конкуренцию отторгающее.

Завершил он беседу отнюдь не как прирожденный переговорщик, а обычный, движимый чувством человек, заметив: нечто подсказывает, что они еще пересекутся. По меньшей мере, ему этого хотелось бы… Ответа он не дождался, но неким движением флюидов уловил: Марина на той же волне.


Между тем у новых кураторов, под надзором которых Алекс оказался, не только циркуляции флюидов, но и цехового взаимоуважения не наблюдалось. Офицер по безопасности Йоси, непосредственный надсмотрщик Алекса, не скрывал скепсиса, нужно ли предоставлять беглецу убежище, коль Израилю пользы от него, иждивенца-нахлебника, ноль. Ведь вразрез объявленному дедлайн Куршин не выказывает малейших поползновений к сотрудничеству со страной своего гражданства. Поскольку Лэнгли в этой истории единственный интересант, то за ним и постой Алекса Куршина, покусившегося на лавры Ассанжа. Мы же, лояльный любому режиму Израиль, верны традиции невмешательства. Берет та начало с 1987 г., когда даже такой бриллиант шпионажа, как Джонатан Поллард, не был впущен в посольство Израиля в Вашингтоне. Так что самое время коллегам эвакуировать пассажира-безбилетника хоть куда, например, в посольскую High School учителем русского, ибо персонажу с таким прошлым, да еще смотрящему на всех свысока, на режимном объекте не место. И большой вопрос: обсуждаемое происшествие, не плод ли его фантазии, бывалого афериста-мистификатора, три десятилетия водившего за нос налоговые власти, а сегодня переключившегося на дипломатические и внешнего сыска? Ведь от его телефонных упражнений за версту провокацией тянет! Что это за интимные игрища в эфире!? Каков подвох, обсуждать даже смысла нет…

Тут Чарли рекомендовал коллеге умерить пыл, ибо строить гипотезы о российском закулисье, русским владея поверхностно, не комильфо. Все, что от «Моссада» требовалось, Йоси сделал – проинформировал дружескую спецслужбу об объекте совместной разработки, едва тот объявился. Но, заработав на пряник, «Моссаду» еще потеть и потеть, дабы им не столько поживиться, сколько сохранить привилегированный статус младшего партнера. Стало быть, беглец пробудет в диппредставительстве ровно столько, сколько ЦРУ сочтет нужным, более того, Йоси возьмет его на довольствие, пусть даже за свой счет. Не оттого, что Лэнгли западному сообществу сыска голова, а потому, что кремлевские запретили Алексу казать за пределы посольства нос, ясень пень, просчитав все риски.

Но на вскидку стеснять посольских Алексу считанные дни – сегодняшний контакт выдает интерес Кремля заполучить Куршина обратно. Ну а случись с ним облом, то бремя его эвакуации взвалит на себя старший партнер, общепризнанный мастер трансграничных перемещений. Стало быть, вместо ложных упреков в адрес Алекса, пережившего за полдня больше, чем моссадовец за свою карьеру, лучше позаботится о его ночлеге, горячем душе, смене белья и бутылке виски в придачу.

Тут лежавший на столе телефон клацнул, сообщив номер для экстренной связи, ранее запрошенный Алексом. Чарли покрутил экраном мобильного перед носом Йоси, после чего указательным пальцем постучал себя в грудь: дескать, гляди, насколько я прав. Передал аппарат Алексу. Последний, взглянув на экран, как и Чарли, задействовал указательный палец. Только будто просил у Йоси нечто. Но, что тот жест подразумевал, расшифровки не получило. Оставалось надеяться, не бутылку виски, ибо в посольстве страны, по меньшей мере, к зелью предвзятой, претензия была бы отринута даже без сверки с его личным делом.


Глава 5


Центр оптовой торговли CIS Nola, район Неаполя, 1 октября 2019 г.


Вика Котова, арендатор бутика на Таганке, чертыхалась: очередная поездка в Италию за мелким оптом женской моды, можно сказать, вхолостую. За те же деньги и почти в том же ассортименте она могла закупиться в Люблино, в часе езды от своего магазина. Единственный плюс – сменила московскую слякоть, среды и морали, на круглогодичное лето, европейские учтивость и игру по правилам. Вдобавок приняла с десяток морских ванн, ну и прошвырнулась от Рима до Неаполя.

«Anyplace» – последняя оптовка ее бизнес-маршрута. После недавнего скачка цен делать здесь нечего, но, уступая инерции привычки, Вика на две сотни евро отоваривалась и здесь, притом что в Люблино в удачный день потратила бы столько же. А с учетом стоимости авиабилета, аренды гостиницы и авто – маржа зримо меньшая.

Вика задумалась, норовя нащупать для себя хоть какой-то позитив в ее экономически шатком предприятии, за исключением плюсов досуга и настроения. Но, так и не обнаружив оного, нацелилась в туалет – до Рима-то двести километров, три часа пути, как минимум.

Идти ей через демонстрационный зал и огромный склад, плотно заставленный стеллажами и передвижными вешалками на колесиках. Искомое – в торце, рядом с офисом управляющего.

Вику удивили пластмассовые шторы на панорамном окне офиса, как ей казалось, впервые опущенные, и тени шестерых сидевших только у ближней к ней стенки мужчин. Прежде больше двух людей в конторе единовременно не замечалось.

До перемен Вике дела было никакого, но ей бросилось в глаза – сквозь зазор неплотно прикрытой шторы – характерное лицо мужчины средних лет. Этот типаж был визиткой лихих девяностых дома, но здесь, в Италии, даже на криминогенном юге встречался редко.

Тут, проходя мимо, Вика – сквозь гипсовую стену – услышала знакомое ей слово immobiliare (недвижимость), но в парадоксальном сочетании с русскими фамилиями – Антонов и Востриков, в меру искаженными кем-то из заседавших. Но с ее скромным итальянским Вика посчитала, что ей послышалось. Между тем на этом сюрпризы не закончились. На стоянке ее смутил квартет вяло переговаривавшихся парней спортивного сложения, именуемых на ее родине «конкретными», сколько бы их генотип не отдавал европейской сдержанностью. Не могли не обратить на себя внимание и крутые тачки, на которые они опирались. Подумала: «Не телохранители ли заседающих пацаны»?

Впрочем, Вика от своего итальянского любовника усвоила: позиции организованной преступности в Италии все еще сильны. Кроме того, пусть редко, но и ей встречались итальяшки с криминальной гнильцой – гораздо чаще, чем среди прочих коренных европейцев. Оттого напрашивалось: меньше разевать варежку и двигать на выезд; родина-мать тем рефлексам обучила.

Как бы то ни было, но на римском шоссе любые ассоциации о необычном эпизоде в CIS Nola у Вики улетучились. Скорее всего, потому, что тот неформат не вписывался в сизифову борьбу за выживание, которую она, как и большая часть российского малого бизнеса, вела. Больше того, даже когда она сплетничала с товарками о вожделенной для многих поездке, событие о себе не напомнило. Но тут понятно все: чем прихвастнуть – контактом с братками? Что, и там, на благословенном? Можно было и не летать…


Между тем Вике ничего не послышалось. В офисе-будке владельца «Anyplace» действительно звучали русские фамилии – и не две, а многие десятки. Причем любое соприкосновение с повесткой форума сторонним лицом было чревато непредсказуемым, а россиянином – непредсказуемым вдвойне. Ибо этот форум – летучка ведущих криминальных кланов Италии – «Коза Ностры», «Каморры» «Ндрангеты»; на повестке дня – совместный проект российской элиты в лице антикремлевского заговора и криминального синдиката Италии, как известно раскинувшего свои щупальца на всех континентах.

Вика оказалась не в том месте и не в то время, но его величество случай как подставил, так и уберег ее – проект заморского источника и назначения усыпил бдительность мафиози, не нашедших нужным выставить надзирающего за офисом охранника. Он же, случай, мог ее и обогатить, подслушай она чуть больше и имей представление, о чем речь и кому те сведения важны. Правда, тот интересант – собирательный и даже точечный Кремль, обреченный за инфу отвалить, хоть и в весьма эластичном диапазоне. Навскидку – от десяти тысяч до миллиона долларов. Интерпретация и подача решала все, чего Вике, выпускнице техникума советской торговли, хоть и битой жизнью, надо понимать, не грозило. Да поди разбери, к кому с этой инфой сунуться!

Идея, обсуждавшаяся на форуме в CIS Nola, принадлежала Вячеславу Суркову, как, впрочем, и большая часть наработок заговорщиков. Была она логически выверена и обезоруживающе проста: чтобы раздербанить империю ВВП и его клана необязательно дожидаться 2024 г., конца каденции. Да, российские активы клана благодаря монархическому статусу ВВП под амбарным замком, между тем большая часть их заначек-инвестиций за бугром. Этим примитивным несунам было невдомек, что погрязший в юридической казуистике Запад служить противовесом российскому беззаконию не может. Он – весьма относительное укрытие для их собственности, зона ограниченной ответственности. В первую очередь потому, что эта собственность по большей мере незаконна. По ней налоги либо недоплачивались, либо не платились вообще, в процессе ее накопления попирались и многие другие законы.

Дабы вплести те активы в ткань западной экономики, по максимуму эксплуатировался офшор, прочий инструментарий отбеливания; лучшие западные юристы и бухгалтеры обслуживали этот грабеж национального достояния России.

Деловые свободы Запада – важная предпосылка для легализации преступных капиталов, но сам факт вложения – не более, чем фиксация сделки. Обнаружься компромат на источник ее финансирования, сделка будет признана юридический ничтожной, а сам актив арестован. Нужен лишь заявитель, хваткий интересант, который предъявит местным властям хотя бы внешние признаки правонарушения. Если таковые подкреплены документально, то расследование не остановить и дюжине дорогущих адвокатов.

Стало быть, когорта российских нуворишей, перебазировав большую часть своих активов за рубеж, оказалась в положении советских цеховиков. Те с легкостью подкупали власти, а то и были их креатурой (как ныне клан ВВП), но перед посягательством криминала, даже столь затурканного, как советский, пасовали. Ведь общеизвестно: деньги любят тишину и минимум посвященных…

Злой гений Суркова не мог эту брешь в позициях президентского клана не рассмотреть, воспользоваться же ей уже было делом техники. Перечень заморской собственности клана (с соответствующим компроматом) скомпоновал крот заговорщиков в Департаменте экономической безопасности ФСБ, мост к итальянскому криминалу навели высокопоставленные офицеры СВР, плотно сотрудничавшие с заговором.

Недвижимость клана подлежала комплексному «закладу», как гласил циничный эвфемизм проекта заговорщиков. В качестве затравки – поджог (руками мафиози) трех десятков объектов недвижимости друзей ВВП в различных районах Италии и Флориды, причем без всяких предупреждений. После чего спустя сутки, не дав очухаться, «обстрел» с территории Австрии электронных адресов клана компроматом, разоблачающим юридически ущербный характер его вложений в заморскую недвижимость. К чему прилагалась формула «компромисса»: безвозмездно поделиться половиной активов либо выплачивать ежемесячный «сбор» за крышу, то есть за непричинение ущерба собственности и заморозку компромата по ней.

Особый психологический эффект отводился обнародованию единиц европейской недвижимости, по факту контролируемых группировкой ВВП, но зарегистрированных даже не на дальних родственников, а на невообразимых персонажей – любовниц, массажистов, спаррингов по теннису, пр. – настолько клан потерял берега, уверовав в свое всесилие и безнаказанность.

Как и при похищении Алекса Куршина, персонал проекта рекрутировались вслепую – через цепочку европейского криминалитета, проследить которую СВР или ГРУ представлялось крайне сложно.

Убойный компромат у шантажистов сводил на нет и обращение шантажируемых за защитой к местным властям (Италия/США). Более того, в качестве меры устрашения – немедленная активация нескольких наработок, которые призваны инициировать следственные действия против российских вложений в недвижимость с сомнительными источниками финансирования. То есть передача компромата местным властям через подставных лиц. Непотопляемая офшорная аристократия понимала только силу, одни лишь переговоры могли быть восприняты как мало обязывающий протокол намерений.

При благоприятном исходе пилотного проекта предполагалось расширить начинание за пределы Апеннин и США, реализуя разветвленные связи итальянской мафии во всем мире. Но пока следовало убедиться, что почин по зубам итальянскому криминалу, заточенному на менее изощренные схемы отъема собственности. Оттого добрые полгода ушло на притирку, прежде чем мафиози дали добро на проект и выказали потенциал довести его до ума. Правда, отнюдь не автономно, а под руководством отставного разведчика чеха Карела Черны, ветерана спецопераций, рекрутированного заговором, как и итальянцы, вслепую. Так что на форуме мафиози председательствовал не капо неаполитанской «Каморры» (на правах хозяев), а полковник в отставке Карел Черны, в совершенстве владеющий итальянским и еще четырьмя языками, в комплекте с техниками террора и электронной разведки.

На летучке в CIS Nola отрабатывались последние штрихи показательного покушения на собственность клана ВВП в Италии и США, в частности, поджоги и донос властям на нелегитимные источники финансирования при приобретении в Милане гостиницы одноклассником Чемезова, номинальным владельцем.

Между тем претензии на зарубежную собственность друзей ВВП, отчасти бывшей его личной –рейдерский захват лишь наполовину. Не в меньшей степени – сигнал-предупреждение ВВП распрощаться с иллюзиями о новом после 2024 г. президентском сроке, юридическое обоснование которого тайно готовилось в Кремле. Заговор отрабатывал и прочие «стимулы», нацеленные склонить президента к переговорам о гарантиях его неприкосновенности по выходе в отставку взамен досрочного сложения им полномочий. Проект «Алекс Куршин» был из той обоймы.


ВВП, уже осознавшему, что, как минимум, он сосуществует с оппонирующей ему силой, новый удар заговорщиков стать сюрпризом уже не мог. Все же событие шокировало его, отняв на минуту-другую дар речи. Но произошло это с недельной задержкой, когда разрозненные члены товарищества «Друзья ВВП», узрев тенденцию, объединились в фалангу «Притесняемых вкладчиков» и запустили к Отцу ходока – Евгения Пригожина, которому Он, пожевав полчаса желваками, ничего не пообещал…

Испуганной до смерти фаланге могла подсобить Вика Котова, если бы поделилась географическими координатами шантажистов, но по известным причинам она сделать этого не могла.

По злой иронии, услышанная Викой в «Anyplace» фамилия «Антонов» была не просто распространенной русской фамилией, но и принадлежала магнату Константину Антонову, владельцу торгового центра на Таганке. Того, где она арендовала магазин.

Неким мистическим посылом Вика поплатилась за незримое прикосновение к одной из тайн Антонова. Впав в прострацию от наезда шантажистов, сжегших его виллу на Капри и обложивших оброком еще две в Тоскане, Константин Антонов готов был опрокинуть свой рабочий стол. Но тут заметил подготовленную секретариатом докладную записку, которая, наряду с прочими мерами, предлагала выселение недобросовестных арендаторов из торговых центров, ему принадлежащих. Со всполохами злорадства во взоре Антонов выдал резолюцию «Всех выселить! Без исключения!», так сливая распиравшую его злобу.

Спустя двое суток Вика утром уперлась в пустой бутик, из которого администрация центра вывезла весь товар и оборудование, якобы в счет погашения ее двухмесячной задолженности. То, что администрация грубейше нарушила закон, подменив собою суд и службу судебных приставов, никого, включая Вику, не возмутило – сработал пресловутый синдром «выученной беспомощности»: Россию, пиратскую республику, сколько не причесывай, в сухом остатке – очередной паханат.


***


Посольство Израиля в Москве, 2 октября 2019 г.


Алексу предстояло определиться – как выбираться из волчьей ямы, куда он по своему благодушию угодил. Перед ним вдруг приоткрылось: сколь бы могучим не казался институт российского президента, необъятна его власть, гарантией его, Алекса Куршина, безопасности он служить не мог. Сразу по двум причинам. Во-первых, ВВП, наняв иностранного консультанта с замаранной в шпионской конюшне биографией, противопоставил свои личные интересы национальным, нарушая при этом УК РФ, пусть в известной степени формально. Во-вторых, президент завершал свою последнюю каденцию, вследствие чего в стране активизировались центры влияния, спящие и видящие как обосноваться в Кремле. Стало быть, наращивающие в пресловутой вертикали свой удельный вес, в основном, привлекая в свои ряды силовиков. Таким образом, ангажемент Алекса Куршина президентом подбрасывал тому закулисью (через мятежных силовиков) убойный компромат, чья повышенная токсичность открывала реальную перспективу импичмента первого лица. Достаточно было обнародовать содержание личного дела Алекса Куршина, хранящееся в СВР, и предъявить самого Куршина, чтобы спустить с привязи реакцию, не менее разрушительную для ВВП, чем обвинения в коррупции.

Из чего следовало: всесилие ВВП оказалось мифом, причем для житейски трезвого ума – вполне предсказуемым. И его, Алекса Куршина, многогранную, будто многих умений натуру, на банальном мякине честолюбия – увековечить свое имя – провели. Из некогда обещанного реализована лишь часть, при этом сама миссия едва до цугундера не довела.

По нормальной логике – драпать из России, размышлял Алекс, захлопывая не только событие, но и на треть написанный роман. Такой исход, однако, путает карты всем интересантам: Лэнгли теряет посредника в значимой комбинации, заговорщики – потенциального, убойной силы свидетеля, а ВВП выпускает из своей акватории источник информации, компрометирующей престол. Что для самого объекта притязаний означает классический цугцванг.

Между тем уговоры Чарли связаться с кремлевскими, подтверждая свою лояльность, Алекс вежливо отмел как ложную инициативу. Проблема была не в неуместном, на взгляд Алекса, заигрывании, а в непонимании расклада в монаршем эшелоне, где ему была отведена некая функция. То есть набиваться в друзья, не зная, сохранилась ли такая «ставка» в его, эшелона, штатном расписании – ребячество.

Стало быть, вакансия может быть объявлена/подтверждена только той стороной, которая не может не осознавать: в родном посольстве соискателя, конечно же, натаскивают на игру на два фронта. Так что самое разумное: терпеливо ждать, хотя бы в течение месяца. Не дождавшись восстановления в правах, запросить добро на эвакуацию домой. Оставалось надеяться – обставленную гарантиями безопасности.


Ход мыслей Алекса нарушил шум двигателя, неясно откуда взявшегося под окнами посольства. Он выглянул. Во дворе – малый экскаватор, уазик и полдюжины работяг в защитных масках, которые колдуют вокруг гейзера, похоже, канализационных выбросов. По периметру – высыпавшие из офисов служащие посольства, диковато вглядывающиеся в то, что произошло.

Экскаватор ковшом вгрызся в грунт, должно быть, нацеливаясь добраться до источника течи. При этом почему-то торил выемку с пятиметровым зазором от источника выброса.

Тем временем работяги выкатили из уазика три бочки с крышками объемом сто пятьдесят литров каждая. Подставили одну под гейзер, так нейтрализуя разлив нечистот. Придвинули запасную на подмену, а третью – незаметно откатили к входу в подъезд, в одном из помещений которого квартировал Алекс.

У Алекса запершило в горле – симптом зарождения дурных предчувствий, не успевших, однако, «сформулировать себя». Ибо спустя мгновения к нему властно постучали.

Словно обреченный, он понуро поплелся к двери, от окна – рукой подать, вся келья – семь-восемь квадратов. Открывать дверь ему между тем не пришлось – она распахнулась, будучи незапертой. При его заселении ключ ему предоставлен не был. Скорее всего, в этом помещении, служившем комнатой обеденного отдыха, он не предусматривался.

Все, что мозг Алекса успел запечатлеть, это двоих мужчин в рабочей униформе и противогазах, укрывавших лица. Один из них с места в карьер распылил из баллончика некое вещество, которое обратило постояльца в ступор. Он замер, где стоял, точно раскопанная колонна, чья закладка исчисляется не одним тысячелетием. Под стать «артефакту» был и его взгляд – застывший как вечность.

Дуэт слаженно облек Алекса в такую же, как и у них, рабочую униформу, извлеченную из котомки. После чего под руки вывел человека-куклу в подъезд, где, изрядно попотев, втиснул подопечные телеса в бочку. С не меньшими усилиями закрыл ее крышкой, едва не свернув «подмерзшему» Алексу шею.

Докантовали они бочку до уазика довольно уверенно, но загружали внутрь уже вчетвером, вместе с первой емкостью, к тому времени заполненную под завязку «раствором» фекалий и прочих отходов.

Как только обе бочки подогнали к уазику, гейзер захлебнулся, точно трубопровод перекрыт. На тот момент персонал посольства очистил двор, вернувшись на рабочие места с прижатыми к дыхательным органам платками. Их примеру последовали и полицейские с супервайзером-израильтянином, которые укрылись в своем «стакане».

Захватив всех работяг, уазик рванул за ворота посольства и вскоре скрылся из виду. Экскаватор был менее проворен, но и он за какую-то минуту покинул посольский двор и на Большой Ордынке был взят на борт тягачом.

Первым учуяло неладное подразделение внутренней охраны, обратившее внимание на вырытую экскаватором борозду, оставшуюся не засыпанной. Но попытку связаться с ремонтниками оборвал визит таковых, уставившихся на якобы недоделанный фронт работ как козел на новые ворота.

Нет, утверждал бригадир прибывших, их диспетчер прочих бригад за неимением оных отправлять в посольство не мог. Ну а сорокаминутный интервал между принятым заказом и прибытием сантехников – общепринятая норма. Кроме того, откуда здесь мог взяться гейзер трехметровой высоты? Течь, да, возможна, но фонтан того, что не тонет, увольте.

Тут бригадир обратил внимание на отверстие в земляном покрове и контуры патрубка. Навскидку – источник выброса фекалий некоего рукотворного происхождения. Ссылаться на замеченную аномалию он, тем не менее, не стал и устремился на выход, взмахом руки зазывая бригаду сниматься с места. При этом не выказал и намека на платеж за ложный вызов, решив перекинуть эту функцию на диспетчера. Подскочившего к нему завхоза посольства отшил:

– В общем, блудняк у вас, полный. Разбирайтесь…


***


Москва, Кремль, 3 октября 2019 г.


ВВП излучал спокойствие, точно бог на Олимпе, тогда как напрашивалось наоборот. Последние недели у короны цепь потрясений. Из источника, который изловчился бросить всесильному самодержцу вызов. Так что было из-за чего потерять покой и сон.

Но этого почему-то не произошло, более того, недавний звонок Нарышкина, известивший о немыслимом похищении Алекса Куршина из посольства Израиля, странным образом настроил президента на академически бесстрастный лад.

Похоже, таков отклик травмированного подсознания, возведшего баррикаду из защитного рефлекса, то есть обманка невозмутимости. При этом где-то в его (подсознания) катакомбах засел животный страх, временно прикорнувший. Он набросится со всей яростью при очередном обломе или, когда реакция компенсации выдохнется. Возможно, через день-другой, но не исключено – через час.

«Система личной безопасности полноценна, если ее организуешь и проводишь в жизнь сам» проговорил про себя ВВП – правило, некогда взятое им на вооружение у Фиделя Кастро. После чего задумался: – Следовательно, на помощь спецгруппы по демаскировке заговора, созданной Бондаревым, полагаться особо не стоит. В том числе потому, что она отталкивается от частностей – похищений Куршина, пока не зная, что вирусом предательства заражена верхушка власти. Да и медлят поисковики: за неделю даже дирекция охранного предприятия, задействованного в первом похищении, не обнаружена. Сетуют: то ли зачищена заговором, то ли похищена… Быть может, реабилитируются, расследуя наезд на посольство? Ведь в его основе – целый инженерный проект, при реализации которого без квалифицированных строительных рабочих и сантехников не обойтись. Так что следов должно быть в разы больше, чем при первой попытке. Надо же прорыть в посольство подземный лаз, выводя на поверхность отвод, через который закачали канализационные отходы! Не ровен час, до моего кабинета в Кремле доберутся! И куда смотрел пост круглосуточного наблюдения за посольством спецгруппы ФСБ?

У страха глаза велики – явно не мой случай! Рейдерский налет на заграничную недвижимость близких мне людей, плевок на экстерриториальность посольства, результат которого похищение моего консультанта – симптоматика разветвленной структуры заговора, явственно прибирающего к рукам рычаги власти и даже внедрившегося в мой аппарат. Все это прямой, не обставленный экивоками сигнал уходить отставку. Причем, на сугубо их, заговора, условиях, которые, весьма похоже, вскоре озвучат. Их аппетиты столь велики, что все заначки – мои личные и моих друзей – судя по итальянской оплеухе, будут изъяты в обмен пока непонятно, на что. Но это при договороспособности сторон. Прояви я строптивость (что произойдет!), силовой сценарий, то есть госпереворот – предсказуемая реальность. Совершенно необязательно вводить в Москву танки, переманивая на свою сторону силовиков. Достаточно обездвижить или похитить президента, чтобы генералы тут же ринулись новой власти присягать. Ничего невозможного в этом нет. Сногсшибательное «вскрытие» израильского посольства, точно консервной банки, переводит такое предприятие из гипотетической плоскости в технически реализуемую. Особенно в свете инфильтрации высшего этажа власти предателями и кротами. Так что… не сруби я их верхушку, мажь карьеру, а то и лоб зеленкой. Только какова она, верхушка? Вычленяется хоть один отличительный признак? Без такового даже направление поиска не найти.

ВВП закинул руки за голову и как бы расслабился, но ненадолго. Словно вспомнив о чем-то, перевел взгляд на монитор видеонаблюдения за приемной. Не считая сотрудников секретариата, пусто, ни одного посетителя. Тут его осенило, что целую неделю он блуждал вокруг да около, опасаясь уткнуться в своем ближнем круге в перевертыша и, таким образом, выдать свое смятение и растерянность перед заговором. А делов-то было – просмотреть видеозаписи работы секретариата приблизительно полуторагодичной давности. Более точный временной отрезок подсказала бы СВР, сообщив дату открытия файла по разработке Алекса Куршина.

Спустя минуту-другую президент окончательно определился: статью подбросили именно в приемной и, скорее всего, «почтальоном» был посетитель, а не сотрудник секретариата. Что предполагает: личность наемника, так или иначе, выведет на заказчика, хоть и необязательно генерального; так во внешней оболочке заговора, кажущегося шедевром конспирации, возникнет первая щель. Улетучься та герметика – эффекта домино мятежникам не избежать.


Президент вызвал в Кремль директора ФСО Дмитрия Кочнева и своего советника по силовому блоку Николая Бондарева и за несколько минут обрисовал задачу. Притом что оба о заговоре были в курсе, более того, сориентированы на «дезактивацию» его последствий, о подметной статье они услышали впервые. Но, каково содержание статьи и кто ее автор, президент умолчал, впрочем, перед Николаем Бондаревым, куратором проекта «Алекс Куршин», в неподдающийся учету раз. При этом для Бондарева это был прорыв, ведь впервые в словах президента проступил элемент, казалось ему, давший проекту «Алекс Куршин» начало. Проект, своей смысловой незавершенностью, перетекавшей в бессмыслицу, то и дело бесивший его. Не столько миссией чернорабочего, уготованной ему, сколько мрачным осознанием того, что у него не получалось в этой монаршей причуде разобраться.

Но не только поэтому. В том числе потому, что Алекс, некогда буквально за волосы вырванный из запоя, отчетливо понимал, зачем он здесь и каков его функционал, а у него, советника президента, политического актора, связать концы начинания не выходило. Бондарев и вовсе скрежетал про себя зубами, замечая, как Алекс порой деликатно отмалчивается, дабы не дать разговору выйти за некие буйки: дескать, лучше об этом молчок… Между тем за время их знакомства Бондарев не то чтобы сдружился с Алексом или утилитарно привык к нему, а в какой-то момент ощутил безотчетное тяготение. Вследствие чего заговорил на уважительном, приятном для обоих языке. Этой атмосферой, похоже, удачного партнерства, каждый из них, нельзя было не заметить, дорожил.

Оттого похищение Алекса, будто чреватое нагоняем, отозвалось у Бондарева сочувствием. Мало ему мытарств годичной давности, подумал он, обозревая шесть трупов – итог попытки умыкнуть Куршина в Москва-сити. Между тем Бондарев нынешнее расследование воспринял куда пессимистичнее президента. Он, спецпредставитель ВВП и координатор служб, расследующих заговор, за последние дни обзавелся ощущением того, что мятежники намного изобретательнее и прозорливее подконтрольных Кремлю сил. Так что уповать следовало скорее на удачу, нежели на компетентность курируемого им блока. Кроме того, прощаясь с боссом, Бондарев заметил, как тот за секунду осунулся, похоже, засомневавшись сам в успехе предприятия, габариты которого то ускользали, то утопали в тумане неумолимых взаиморасчетов.


Глава 6


Воздушное пространство бывшего СССР, 3 октября 2019 г.


Открыв глаза, Алекс за секунду-другую вник, что он на борту самолета. Голова трещит, напомнив о газе, который задействовали похитители. Тело – почти ватное. Занятная ассоциация с персонажем одного из его романов, который, проснувшись, принял спьяну Ту-124 за «странный автобус»…

Смирительная рубашка, но руки свободны. В одной из вен след от укола. Памперсы. Зачем? Ах да, сколько был под инъекцией, неизвестно… За иллюминаторами – ночь. Вопрос однако: того же что и похищения дня или следующего? Судя по нагромождению ящиков защитного цвета, борт военный. Тусклое освещение, мерный шум двигателей, пол холодит, ни живой души. Летчики хоть за штурвалом, не заснули ли? Осмотрись, если, конечно, выйдет сесть…

– С возвращением! – произнес невидимого источника голос, будто радушный, но бесконечно уверенного в себе человека – образ, присущий узкому сегменту: силовикам высшего звена и крутому криминалу. – Добро пожаловать в семью, так сказать…

– Я не против, только семья – хотя бы двое. Вам бы показаться… А то, не ровен час, скрутит клаустрофобия… – прокряхтел Алекс, не узнавая собственный голос – то ли полусонный, то ли ослабевший от хвори.

– А как же, наше дело – соответствовать! – заверил голос и материализовался в лике бравого мужика под сорок в российской военной униформе с погонами подполковника. Продолжил: – Как с одеждой, по размеру? – в Алекса уткнулась пара холодных, снимающих бесстрастную рекогносцировку глаз.

– Бежать-то мне куда? Тогда скафандр, зачем? Расстегивай! – отвергал технику безопасности «принимающей» стороны Алекс, впрочем, в который за последний год раз. – Туалет где?

Подполковник рассматривал лежащего Алекса, казалось, пропустив мимо ушей то, о чем Алекс попросил. Он точно зациклился на некоем открытии, только что его посетившем. Между тем сам объект интереса воспринимал реакции визави как поведенческую норму знакомого ему типажа. Особей, отличающихся редким сочетанием безграничной уверенности в себе, набором штампов якобы участия в делах ближнего и махрового цинизма.

– Значит, все в порядке? – наконец откликнулся вояка. Расшнуровав смирительную рубашку, сориентировал: – Туалет у кабины, слева, дойдешь?

– Мы где, по ту или эту сторону Уральского хребта? Заметьте, кто вы такие, мои новые «коллеги», я не спрашиваю… – озвучил Алекс, прикрывая дверь удобств с изображением кавычек применительно к «коллеги».

– Был сигнал пристегнуться – скоро садимся, – сообщил подполковник, пропустив мимо ушей вопрос с видом: ты сначала от «контузии» отойди.

Алекс сморщился и стал высматривать сидячее место с ремнем безопасности. Нашел. Усаживаясь, проверил карманы – машинальная процедура, давно вошедшая у него в обиход. Пусто. Задумавшись, восстановил порядок вещей. Сообразил, что в карманах и быть ничего не могло. Портмоне с паспортом изъяла посольская служба безопасности при «заселении» и, следуя прецеденту дрезденского карантина, он не стал требовать их обратно. Вдобавок ко всему своих он опасался больше прочих, в зону притяжения которых попал. У последних он в худшем случае рисковал столь летучей категорией как жизнь, родная же сторона могла в одночасье изъять самое ценное – свободу. Финансовую, юридическую, передвижения, в розницу и оптом. Афоризм «Демократия – наихудшая форма правления, если не считать остальных» с воцарением цифровой эры, полагал Алекс, требовал то ли ножниц редактора, то ли забвения.

Ныне он вновь без роду и племени, в глубокой заднице, идентификационной, имущественной, геополитической, хоть какой. Можно, конечно, предположить, что выдергивая его из посольства точно зуб, похитители заодно изъяли и его личные принадлежности, но вероятность того равнялась жирному нулю.

Вопрос, кто похитители таковы, перед Алексом не стоял, поскольку с его колокольни больших сюрпризов здесь не ожидалось. Своей технической базой, дерзостью задумки и исполнения оба похищения отсылали к влиятельнейшим кругам, национальной элите, а если точнее, к зарождающемуся параллельному Кремлю центру власти. Так что проявление имен заговорщиков в данный момент особого значения не имело.

То, что ворожило, ублажая тщеславие, это – «воздушная карета», на борту которой Алекс пребывал – косвенный аргумент в пользу того, что его ставки у заговора весьма высоки. При этом место назначения и «режим» будущего содержания о себе не напоминали, что объяснимо: гадать было бессмысленно. В какой-то момент его посетило, что он не прочь бросить кости в глухой тайге, лишь бы присутствовал интернет, но нечто отмело такую перспективу. Единственное, в чем он почему-то не сомневался: «отстойник» в границах России.


Земля обдала занятным говором поднявшейся на борт обслуги и теплым ароматом, сужавшим регион приземления: Юг России, Крым, Северный Кавказ. Между тем по мере того как двое ребят в лимонных жилетках переговаривались с экипажем, Алекс натурально офигевал: матерок могучего перемежался с румынскими ругательствами. Причем русский, в исполнении одного из парней, голубоглазого русака, отличалась как оканьем, так и южнорусским «г».

Алекс выглянул, норовя рассмотреть название аэропорта, но, не считая посадочной полосы, тьма тьмущая. Более того, в контурах отдаленных строений пассажирский терминал не узнавался.

Тут к самолету подкатил еще один автомобиль – джип с затемненными окнами. В отличие от соседа, доставившего обслугу, новыми действующими лицами он действо не обогатил. Даже водитель, откинувшийся на спинке кресла, был едва различим.

Член экипажа стремительно вышел из кабины, приглашая подполковника подойти к нему. Сблизившись, они где-то минуту шептались, при этом летчик то и дело жестикулировал в сторону автотранспорта, припаркованного у самолета.

– С вещами на выход, – холодно объявил подполковник, подойдя к Алексу вплотную.

– У нас что, не дозаправка? – недоумевал дипломированный лингвист, не бравший в толк, к какому племени отнести забравшихся на борт аборигенов и, соответственно, вычленить их регион обитания.

– Сам пойдешь или как? – тихо, но предельно веско уточнил вояка, занимая стойку повышенной готовности и сбрасывая фальшивый декор дружелюбия.

– Без проблем, только у меня два условия: ответь, в какую Тмутаракань нас занесло и гарантируй по прибытии бутылку водки, поллитровки не предлагать… – отозвался Алекс.

– Всего понемногу, главное, мы у друзей, – вернулся к исходной личине – дружелюбной ахинее – подполковник. По-свойски протянул руку, которая отнюдь не дружественно впилась в ладонь встающего.

При посадке в джип, прежде чем вояка накинул ему на голову мешок, Алекс успел рассмотреть номера обоих авто с национальной эмблемой – красный флаг с продольной зеленой полосой, ему незнакомый. Этот символ, наложившись на парадоксальную лексику аборигенов, подтолкнул переходящего из рук в руки заложника к лихорадочному поиску ответа, где он. Но единственно связное предположение о месте приземления, за время поездки его посетившее, была родная ему Буковина. Та, которая в двадцатом веке четырежды меняла хозяев, вследствие чего практиковала трехъязычие – украинского, румынского и русского языков; флаг там ныне, правда, отличный от местного, да и версия переноса российской проблематики в Украину казалась сомнительной.

В общем и целом, регион был угадан им верно, хоть и отклонялся от места приземления на двести пятьдесят километров, и там царило идентичное трехъязычие. При всем том Алекс, похоже, в делах постсоветских поотстал или до конца не отошел от снотворного. Иначе он, полиглот и политический аналитик, должен был координаты своего места назначения на раз-два расшифровать.


Алекс то жмурился от яркого света, то выкатывал шары от увиденного. Снятый мешок обнажил чуть ли не километровый ангар, забитый боеприпасами – снарядами, авиабомбами, минами, прочими атрибутами самоистребления рода человеческого. Не меньше изумляли и военнослужащие в российской униформе, изъяснявшиеся на похожем, что и самолетная обслуга суржике с вкраплением присущих румынскому интонаций.

– Зря я на поллитровку бочку катил, без нее не разобраться… – посетовал Алекс своему эскорту – подполковнику, формально знакомому, и капитану, должно быть, из подразделения, к этому объекту прикрепленному.

Капитан выразительно взглянул на коллегу, но, не дождавшись пояснений, изобразил мину недоумения, а может, осуждения. Подполковник произвел странный жест – либо паразит, либо, возможно, означающий «Все под контролем». Вскоре депутация уткнулась в пост – вооруженный рядовой, контролирующий спуск в подземное помещение. Рядом стол с монитором. Ответив постовому, отдавшему честь, капитан стал спускаться. Остановился на полпути и дважды пригласил подполковника и Алекса плавным движением руки.

Алекс замер, как некогда при посадке в вертолет в Шереметьево-2, прихваченный приступом аэрофобии. Но тут в чем беда? Запоздалый выбрык подсознания, не справившегося с перегрузками дерзкого киднеппинга? Или шок от поселка городского типа из тротила?

Заметив неладное, подполковник придвинулся и с тревогой вглядывался в визави. Опустил ладони на плечи подопечного и осторожно потряс его со словами:

– Вам плохо?! Врача?

Будто стряхнув путы шока, Алекс часто замотал головой. Вскоре пошел на поправку: обрел осмысленный взгляд и естественность движений. Стал оглядываться, казалось, в поиске стула.

– Нам лучше спуститься вниз, там кондиционер и устройство для очистки воздуха… – предложил капитан, вернувшийся на нулевой уровень.

Низом оказалось подобие гостиницы, недурственно оборудованной – четыре изолированных друг от друга номера, небольшой зал, совмещенный с кухней. Приятный аромат, озонированный воздух.

Будто пришедший в себя, но явно озабоченный Алекс придирчиво обследовал кухню с залом, словно принимая жилье у подрядчика. Заглянул в холодильник, кухонные шкафчики и, наконец, уткнулся в сервант с представительным набором крепкого алкоголя. В возбуждении распахнул створку и потащил ближайшую бутылку, казалось, не вникая, какова она, а с нижней полки – массивный стакан. В мгновении ока скрутил пробку и налил, «озонируя» пространство экзотикой шотландского края, будто давно заслужившего самоопределения… Тем временем подполковник с капитаном наблюдали за действом со смесью недоумения и свалившегося бремени, надо полагать, удовлетворившись возвращением подопечного в конвенциональную систему координат.

За считанные минуты Алекс дважды махнул по полстакана и, как бы вернувшись к нашим баранам, надменно оглядел орган опеки, к тому моменту усевшемуся напротив и, казалось, наготове к любому повороту событий. Не зря.

– Охренеть… – подал голос Алекс, потянувшись в очередной раз к бутылке. – Какому гению конспирации это в голову пришло – климатизированный схрон под Хиросимой на паузе? Фюрер-бункер отдыхает… Но есть и аналогия – его охраняли французы.

Опека переглянулась, похоже, не осилив засилье ссылок и иносказаний, но подвоха не усмотрев. Тут Алекс отставил стакан и потянулся к стопке газет на журнальном столике, за которым вместе с эскортом расположился. Вытащил верхнюю под титулом «Приднестровье», замер, после чего торопливо перелистывал, оказалось, в поисках адреса. Обнаружив г. Тирасполь, ул. Манойлова дом 28, присвистнул. Обвил правой ладонью лоб, а левой – подобрал со столика стакан, но пить не стал, казалось, застряв на пересортице смыслов.

– Я в семьдесят шестом в Тирасполе дошел до финала зонального турнира по настольному теннису, где проиграл Александру Раделису, чемпиону Европы среди юношей под стягом СССР, будущему тренеру сборной Израиля и, оказалось, по совместительству советскому шпиону, – глядя в пол, заговорил, словно делясь сокровенным Алекс. – Так вот судьба Раделиса – это пример того, когда преуспевание в одной из престижных сфер человеческой деятельности уживается с общежитейским идиотизмом. Когда за ним в девяносто пятом в Рамат-Гане пришли, то не могли поверить двум вещам: ламповому передатчику, подлинному шпионскому антиквариату, но еще больше тому, что этот передатчик не был, с оглядкой на крах СССР, уничтожен. Все же глупость этого индивидуума не столь удручающая, по сравнению с участью региона, где мы с ним когда-то мирно состязались, а ныне я «гощу». Не забыть репортаж из Бендер, в который попала бывшая хлебовозка, на треть заполненная трупами. Всякого мало-мальски образованного человека причина той трагедии изумляет: бывшим колонизаторам тупо не хотелось двигать извилинами, усваивая азы профильного в регионе языка! Свою темень они здесь, в Приднестровье, в девяностые кинулись отстаивать Калашниковыми и за четверть века не поумнели ни на грамм, воссоздавшись в Лугандонии. То, что я здесь, хоть и злая ирония, но и весьма символично: в постсоветском мире прогрессивное и косное, претерпев синтез, воплотилось в субкультуру-мутанта, которая ногами в двадцать первом веке, разум при этом во власти морали средневековья…

– Господин, Куршин, поужинаем или только чай? – миролюбиво перебил подполковник, точно вся драма момента – плохой аппетит или некошерное меню заведения.

Алекс с осуждением обвел глазами эскорт, подобрал со столика бутылку и, чуть пошатываясь, поплелся к ближайшей комнате. На полпути подполковник его нагнал, одной рукой приобнял, а другой вкрадчивым движением изъял пузырь. Затем, приземлив бутылку на пол, открыл дверь. Провел подопечного к кровати, куда тот повалился кулем, не выказав какого-либо желания разоблачиться. Разыскав в платяном шкафу запасное одеяло, он прикрыл Алекса. Будто вспомнив об обуви, которую не мешало бы снять, перевел взгляд на изножье кровати. Но обнаружил только тапки, слетевшие на пол при приземлении. Те, в которых Алекс был вчера из консульства Израиля в Москве похищен.


***


Там же: Приднестровье, село Колбасна, склад боеприпасов СА в Восточной Европе, на следующий день


Алекс азартно жал на пульт телевизора с кинескопом, каким-то образом дошкандыбавшего до наших дней. Номер при этом прочные две звезды. Тот, в который вчера ночью заселился. Между делом он отпускал замечания на языках активируемых каналов. Украинском и румынском.

– Де ж Росія!? – воскликнул он, подустав от регионального засилья в эфире. Спустя минуту в номер постучали.

– Заходьте, відкрито, – откликнулся Алекс, продолжая эксплуатировать пульт. Но будто опомнившись, резко обернулся. Его пронзило: шок позавчерашней драмы не выветрился, коль он ни к селу, ни к городу по-украински в российском анклаве говорит.

В дверном проеме – подполковник, который вчера так и не представился. Впрочем, ничего нового – в духе родной одиссеи, ушедшей на очередной круг. Тут в коридоре некто мелькнул, похоже, следуя на кухню.

– Как спалось, господин Куршин? – бодро обратился подполковник, забыв или не посчитав важным поздороваться. Уточнил: – В ванной все, что нужно?

– Доброе утро, товарищ надсмотрщик! – звонко откликнулся Алекс, глухо добавив: – Героев авантюрного жанра…

Подполковник краешками губ улыбнулся, мимически передавая: мне пофиг, как и почему ты выеживаешься. Но тотчас помрачнел, казалось, предостерегая: не дай бог тебе пересечь черту… После чего буднично изрек:

– Завтрак готов. Поторапливайся, пока не остыл.

Алекс зевнул, казалось, выказывая дефицит энтузиазма – то ли к месту обитания, то ли к приему калорий. Неуверенно встал со словами:

– Как говорится, на пустой желудок – мир горбат и глупостью снедаем, а на полный – весел и афоризмами богат…

Подполковник спешно кивнул, утонченно передавая средний палец, устремленный вверх.


Шутейно-насмешливый запал Алекса улетучился, когда на кухне он столкнулся с мужчиной за пятьдесят, судя по спортивному костюму, коллегой по «постою»; отталкиваясь от прежнего опыта, он полагал, никаких «сокамерников» здесь быть не могло. Но еще больше его смутил имидж соседа – потомственного директора – из семьи, несколько поколений которой распоряжались чужими биографиями. Нет, не высокомерного барина и не лощеного аристократа, а именно потомка примитивного низкосословного волюнтаризма, последние сто лет правящего на его родине бал. Некогда в лице старшин продразверстки, ныне – налоговиков, таможенников, силовиков ну и люда рангом повыше.

В чем их отличие, скажем, от западных управленцев, Алекс формулировать не пытался, но всеми органами чувств ту инаковость ощущал. При этом с этой публикой он был знаком опосредственно – через журналистику и литературу. Год российского карантина, понятное дело, те знания принципиально обогатить не мог.

– Интересно… – надменно протянул «директор». – Вы оба, кто? Как понимаю, еще вчера заехали. Я на базу вернулся только под утро…

– Знакомиться нам необязательно, господин Степанов, – твердо заявил подполковник, демонстративно повернувшись к Алексу, точно он единственный адресат директивы. Продолжил, на сей раз обращаясь к постояльцу-ветерану: – Вас должны были предупредить.

«Директор» сощурился, будто в возмущении, но неким усилием подавил афронт. Постучал пальцами по столу, казалось, переосмысливая ситуацию, и откликнулся:

– Подполковник, коль тебе моя фамилия известна, простим на первый раз. Кстати, ты манку готовил? Витька, капитан, намного лучше…

Алекс вопросительно, с налетом скепсиса взглянул на подполковника, словно транслируя: сложновато тут, не правда ли? Тот ответил заставкой невозмутимости, которую чуть расцвечивал лучик пофигизма. И как ни в чем не бывало, уплетал творог со сметаной. Но в какой-то момент преобразился, принимая деловой вид.

– Вот что, господа ВИПы, я с вами еще день-два, не больше, – уверенно заговорил подполковник, покончив с чашкой кофе. – Вам же какое-то время сосуществовать. Зная, что люди вы непростые, начальство решило разъяснить, что к чему и как. Итак, запомните: общение друг с другом выборочное. Кто вы такие, чем занимались – молчок об этом, в том числе о том, что косвенно выводит на ваше прошлое. Кстати, даже я не знаю, каково оно, за исключением статуса ВИП, разумеется. Далее. В бутылку, независимо от повода, не лезть, размером извилин, прочих конечностей не меряться. Разговоры о чем угодно, кроме политики и национального вопроса. Следим за речью и эмоциями, не хамим, тупые анекдоты не травим. Лучше о спорте и искусстве, имейся такие наклонности… О детях, если без имен и возрастов, сойдет тоже. Вот что еще: я убрал коллекцию бухла, отныне сухой закон. О причинах не спрашивайте… На ближайшее время – режим полной изоляции, вылазки к телкам отменяются, – «инструктор» назидательно взглянул на Степанова, – кроме того, доступ к вам постовых и их командира, капитана, отныне ограничен. Что означает: завтрак, ужин, как и мыть посуду – по очереди…

– Служивый, ты вообще кто такой? Если посыльной Центра, я кому-то там не завидую. Чем они думали, эту хрень затевая!? – Степанов вызывающе откинулся на спинку стула. – Какого раскомандовался? Мне никто о подсадных не сообщал! А звонили бы, послал бы туда, куда Макар телят не гонял! После чего купил бы каждому поваренную книгу. Вместо месячной зарплаты, а то и двух. Посуду мыть… Может подмывать еще!?

– Не устраивает – добро пожаловать в «Матросскую тишину», где тебя ждут, не дождутся, Степанов. С моим бортом и доставлю, – бесстрастно заметил служивый, вытаскивая левой рукой зубочистку.

С зазором в секунду его правая метнулась к Степанову и заломила пальцы одной из ладоней. Раздался рык, от которого Алекс вжал голову в плечи и сдвинулся в сторону от служивого, сидевшего рядом. Тем временем подполковник несколько ослабил хватку, вследствие чего Степанов сменил рык на протяжный стон.

– Так вот, сегодня по кухне дежурный ты, – назидательно бросил, оказалось, не широкого профиля эскорт, а матерый костолом. Затем отпустил поврежденную руку, одновременно хлопая Степанова по плечу. Сеанс показательной порки завершил словами:

– Расходимся. Через час-полтора я к каждому зайду. Но ты, Степанов, пока наводишь блеск. Зубной щеткой – необязательно. Время пошло.

Алекс с опаской встал со стола и неуверенно осматривался. В конце концов, потянулся к своей тарелке, нацелившись прибрать после себя. Но был остановлен жестом подполковника: не твоя, мол, печаль.

Алекс поочередно кивнул сотрапезникам, надо полагать, так благодаря за компанию, и бочком, точно сливаясь с пейзажем, устремился к себе. За свою пеструю, порой за гранью риска жизнь он не соприкасался со столь изощренным насилием, свидетелем которого только что стал. В результате банально струхнул, но куда трагичнее – совершенно запутался. Кто его похитители? Влиятельная политическая сила, оппонирующая Кремлю и потому в той или иной мере предсказуемая? Или шайка социопатов, которая задумала сорвать за его персону куш, на каком-то этапе отправляя к праотцам?..

Алексу захотелось спрятаться, укрыться. Как ни парадоксально, в качестве такого убежища ему представился следственный изолятор немецкой контрразведки, беспристрастность норм которого контрастировала с воцарившемся в его жизни произволом. Но для оного он персона нон грата как всякий неписаного закона дурак, невольно поломавший стоившую немалых усилий операцию.

Забравшись в свой номер, Алекс плюхнулся в кресло и какое-то время переводил взгляд с одного колена на другое. Между тем каких-либо внятных мыслей за собой не замечал.

В таком вакууме ума он просидел некоторое время, пока дверь номера не распахнулась – Алекс даже не зафиксировал, предварял ли вторжение стук. Влетевший подполковник всучил планшет с включенным экраном, распоряжаясь:

– С вами переговорят, отвечайте! Когда разъединитесь, аппарат мне вернуть. Я пока подожду снаружи, – и столь же стремительно вышел.


Обескураженный Алекс не брал в толк, о чем речь, видя на экране спинку кресла, повернутого к письменному столу у стены. За ней (спинкой) будто просматривалась макушка чьей-то головы. Тут он услышал:

– Акклиматизировались, господин Куршин? Здравствуйте, во-первых!

– Привет, – неуверенно отозвался Алекс, все еще не понимая, в чем суть события; ожидал, что сюжет одушевиться.

– Для начала принесу извинения за потрясения, которые вам довелось испытать, – продолжил закадровый собеседник. – От имени людей, которых я здесь представляю. Об оправданиях речь не идет, дань вежливости, так сказать…

Алекс пожал плечами, казалось, не зная, уместен ли отклик на сказанное, как впрочем, и само извинение. Перевернул планшет в надежде хоть как-то оживить картинку. Но тщетно, та же пугающая своей недосказанностью расстановка. Но закадровый голос прочно уцепился за экспозицию:

– Вы сегодня неразговорчивый, ну да ладно. Поясню, почему вы здесь. Причин несколько, но главная кроется в вас самих – не на ту лошадь поставили, причем необеспеченными векселями. Так что долговая яма была вопросом времени…

– Вы произвели неплохое впечатление. Один из немногих, кто за последний год, знакомясь со мной, поздоровался. Но, боюсь, со мной что-то не так, коль назвать свое имя вы не захотели, впрочем, как и почти все ваши предшественники, – дождавшись паузы, деликатно попенял Алекс.

– Промашка вышла, виноват. Я – Борис, отчество пропускаю. Как в целях безопасности, так и уважая принятую на Западе модель общения, – принес извинения «голос» с именем, то выходящим из моды, то вновь на слуху. Продолжил: – Но, признаться, обрисованная вами закономерность удивления не вызывает. Вас, Алекс, угораздило вляпаться в затяжной катаклизм и сопутствующую ему «интенсивную терапию», где кризис на кризисе и кризисом погоняет. Так что в кривую вашего похождения нам сирым не вписаться. От набора проблем и факторов риска, сопутствующих вам, голова кругом.

– Может быть и так, – Алекс тяжко вздохнул. – Только не меньше бесит еще одна тенденция: ведомственную принадлежность моих опекунов порой приходится клещами вытаскивать и не всегда успешно.

– Я думал, вы мудрее, Алекс, – после многозначительной паузы откликнулся Борис. – Посудите сами: вас прихватила воронка форс-мажора – и не одномерного, а перетекающего из одной среды в другую. Кодекс выживания здесь прост: кормиться чужими активами, не задействуя собственных. При этом укрывать помыслы, насколько это возможно. Был бы кто-то другой, я бы на ремарку не отреагировал, дискутировать с лицом случайным, простого звания – себе дороже. Но для человека с аналитическими задатками, как у вас, не понимать базовых принципов конкурентной среды, да еще не делая скидок на человеческий фактор, не знаю, что и сказать…

– Не очень-то вяжутся ссылки на житейскую мудрость с ожерельем трупов, усыпляющим газом, смирительной рубашкой, прочими атрибутами террора, которые плотно за мной увязались с недавних пор. Выживание и мудрость – категории разной модальности, оттого едва совместимы, не правда ли? – предложил свой угол зрения склонный к философствованию патентованный заложник.

– Ладно, господин Куршин, – сворачивал коврик риторики Борис-невидимка. – Нам есть, о чем поговорить, помимо общих слов. В частности, вы осознаете свой юридический статус здесь у нас, в России?

– Наверное, у вас, – уточнил Алекс. – Там, где я сейчас нахожусь – никем непризнанная республика, зажатая между Молдовой и Украиной… Россия тут представлена одним миротворческим контингентом, да и то, похоже, рекрутированным из местных жителей.

– Ну, вы же понимаете, – выразительно хмыкнув, ехидно заметил «закадровый», – география в эпоху глобализма – категория относительная. Продолжил, посерьезнев: – По факту, вы консультировали – и не вообще, а по крайне чувствительному поводу – одного из самых опасных преступников века, помогая ему уйти от наказания…

– Что-то новенькое, хоть и немалый прогресс: в работе на японскую или там польскую разведку уже не обвиняют, – заметил «приспешник».

– Не советовал бы паясничать, Алекс, – предостерегал Борис. – Не в вашей ситуации. Ведь кто только в вашей истории не отметился – и американцы, и израильтяне, и немцы, большего того, запустили в нее свои коготки. Чего достаточно, чтобы упечь вас на очень долго, с учетом возраста – то, возможно, до скончания дней. Но сие обстоятельство меркнет на фоне главного греха: в ущерб национальным интересам России вы проталкиваете формулу ухода президента от уголовной ответственности, как и защиту его состояния, преступно нажитого.

– Борис, вы готовите свою версию списков на люстрацию, конкурируя с Форумом Свободной России, который учрежден так называемой демшизой? – дался диву Алекс. – У них мало того, что весь массив российских управленцев поражен в правах пожизненно, для головной колонны вертикали уже камеры расписаны. Если я в этот отряд определен, то делать нечего. Как говорится, был бы кандидат, а статья найдется. Только уместно ли меня отфильтровывать, неся нешуточные расходы? Денежные, логистические, кадровые – потянули-то вы откровенную пустышку…

– Не кажется ли вам, что ваше внедрение в ближний круг президента – отнюдь не цепь чудодейственных случайностей, а изощренный план противостоящих режиму сил? Если взглянуть трезво, то проникнуть туда иностранцу – без серьезной поддержки! – перспектива нулевая, – огорошив Алекса, ссылался на теорию вероятности «голос». – Кроме того, судя по вашим репликам, вы всерьез верите в свою миссию мыслителя, будучи, по факту, провинциальным, хоть и хватким борзописцем…

Алекс торопливо облизался, после чего застыл с полуоткрытым ртом, точно при вчерашней газовой атаке. Только тогда мозг был словно рубильником отключен, а сегодня – ослеплен невероятным открытием.

Последнее время Алекса то и дело покалывало, что в его феерии явно что-то не то – она не втискивается в самые растяжимые рамки допустимого. Ведь у детективщиков обострен инстинкт реализма – он, можно сказать, основной параметр дарования. Не ощущая мироздания на тактильном уровне, не купить читателя на свои придумки. Вся остросюжетная проза зиждется на иллюзии достоверности. Ее конструкции – продукт придирчивых тестов на логический разрыв.

Так вот, в осмыслении авантюры, его пленившей, Алекс то и дело упирался во рвы, преодолевать которые, не включив фантазию сочинителя, не выходило. Шла бы речь о чем-то второстепенном, этим можно было пренебречь: без отслаивания чешуи до мякоти истины не докопаться. В его же истории – избыток логических сбоев, пусть не лишенных обаяния обманчивой достоверности.

Главное: вероятность знакомства президента с его творчеством – и не вообще, а с точечным исследованием – стремилась к отрицательной величине. То есть не просто хромала первопричина его найма, ее не удавалось рассмотреть в начальной, приземленной оптике. Ибо любая домысливаемая – от лукавого.

Сложившееся сей момент уравнение говорило: в его авантюре никакой органики не было и быть не могло. Он не более чем марионетка, неким демиургом подобранная для передела института власти. Функция марионетки: подсадить президента РФ на определенные представления, эксплуатируя его юридическую уязвимость в связи с истечением мандата на власть.

Поскольку зависимость состоялась, наступил цикл ее манипулирования, суть которого – удерживать президента в некоем психологическом ошейнике. Как? Очень просто: отсечь его от иглы индокринации, то есть изъять конфидента-советника. Тут тебе и сверхчувствительный удар по престижу сакральной власти, и физическая ломка.

При этом дерзость и размах провокации изумляли: надо же, ментально захомутать владыку седьмой части суши! Между тем напрашивалось, ввергая в унынье: для столь грозной когорты заговорщиков судьба подсадного сродни канцелярской принадлежности, как правило, одноразового пользования…

Таков был не прогноз, а, ему казалось, отутюженный до стрелок факт.

– Что я должен делать? – обреченно спросил Алекс, будто выбрасывая белый флаг перед раздавившим его открытием.


Между тем действий от Алекса не ожидалось, разве что попрактиковаться в экскурсе в советское прошлое. Ибо Борис поведал Алексу новую, отдающую нафталином авантюру президента, который, оказалось, вознамерился изнасиловать российскую конституцию. Причем самым наглым в своем примитивизме образом: обнулить предыдущие каденции, законодательно закрепляя свое право избираться еще два срока. Над этим в режиме жесточайшей секретности якобы трудится весь его аппарат.

Алекс поначалу испытал недоверие к сказанному, возможно, оттого, что при такой расстановке его прогноз о неизбежности сложения ВВП полномочий – ошибочен. Впрочем, таких, как Алекс, ставивших на этический НЗ президента, без коего, казалось бы, в современной политике не прижиться, хватало. Но по мере развития Борисом темы Алекс понял: похоже на то. В немалой степени потому, что такой поворот хоть и конфликтовал с буквой его прогноза о будущем ВВП, его духу соответствовал.

Притом что Алекс Куршин, по мнению некоторых аналитиков, вплотную подобрался к нерву мотиваций президента, выходило, что он недооценил его намерения. Дело в том, что Алекс прогнозировал будущее ВВП, задействуя критерии минимальной цивилизованности. Принимал в расчет и мессианские позывы президента – войти в историю новоявленным Петром I. Кроме того, полагался на свойство, без которого профессиональному спортсмену не состояться: трезвая оценка того, что тебе по плечу.

На выходе, однако, обнаружилось незатейливое создание, для которого не только место в пантеоне великих до лампочки, но и судьба нации, верности которой он будто своими декларациями и делами присягал; животное, дивным образом паразитирующее на зацикленности правящего класса сохранить все, как есть; субъект, страшащийся казенного дома, весьма похоже, не только для себя, но и для ближайших родственников – настолько его шайка-лейка, охреневшая от золотой лихорадки по-русски, набедокурила.

Невзирая на крах своей самооценки из-за двух пропущенных прямых, Алекс, довольно быстро совладал с собой и к огромному удивлению собеседника в какой-то момент озвучил:

– Я, признаться, ваш генеральный план, едва он прозвучал, недопонял. Скорее всего, фактор внезапности сделал свое. Тогда… не понимаю, зачем понадобилось меня похищать. Отговорить президента от обнуления, учитывая химию, возникшую между нами? Не проще ли было на меня выйти, никого не убивая и не ставя в раскорячку посольство не меньше вас безбашенной страны? Как бы меня плотно не пасли… Ведь узнай я о конституционном перевороте, попытался бы президента переубедить. Хотя бы потому, что эта идея не только ничего не решает, но и задирает планку его рисков до небес, стало быть, и мою собственную. Ему невдомек, что лимит подгонки под себя реальности выбран и пора договариваться. Да, в качестве просителя, хоть и упакованного по максимуму…

– Не пойму, о чем вы, – перебил Борис. – Выравниваете линию фронта?

– Теперь я не пойму: чью линию, свою или хозяина Кремля? – возмутился Алекс. – Что так, что этак я заложник. Так что самое время озвучить условия выкупа!

– Кто сказал, что вы подлежите обмену? Кроме того, что вам делать на той стороне, уцепившейся за прошлое зубами? Вас же, прогрессиста, выходца из ядреного совка, от его новой инкарнации не может не тошнить, – загнал Алекса в смысловой угол «закадровый». После чего спешно раскланялся, не раздав намеков и авансов.


Глава 7


Киев, штаб-квартира Службы внешней разведки Украины, 21 октября 2019 г.


Глава службы Евдокимов порывался докладчика перебить, но не выходило. Ни темп речи, ни стиль изложения тому причина, а уникальность темы, с которой явился завотделом перспективных разработок Гончарук. Темы огромного, граничащего с мистикой приворота.

При этом Евдокимов понимал, что у предлагаемого проекта скорее литературный контент, нежели осязаемая перспектива. Но в том-то и беда: у творческого воображения нет четкого водораздела – между сухой коркой истины и эклером самообмана. Мятежная душа и рацио – извечный симбиоз, движущий начинаниями высшего порядка. Увы, без всякой гарантии на успех.

Так или иначе, Гончарук разработал нечто, что оживляло ведомственную рутину, пусть пока на уровне планирования; сводилась она к промышленному шпионажу в странах первого мира, и, как ни противоестественно, к внутреннему шпионажу – в бандитских анклавах на востоке страны, откушенных Россией.

Суть новой разработки: в политической надстройке России, до недавних пор недосягаемой, Гончарук нащупал некие, пока воображаемые, источники влияния. Причем настолько самобытные, что было не разобрать: этот проект – шпионская байка или все же редкая удача. Уж больно интригующей казалась комбинация. Стало быть, подсказывала шпионская интуиция, проект заслуживает привилегированного статуса.

Как это нередко в разведке случается, ценная разработка возникла из ничего, разумеется, если любовь воспринимать в терминах летучей неопределенности. Некто Игорь Кислюк, урожденный Рыбницы, контрактник воинского контингента РФ в Приднестровье, потерял голову от одной смазливой девчонки, жительницы Окон, Одесской обл. Без оглядки на расстояние в 70 км, разделяющее село Колбасна, место его службы, и географические координаты пассии. К своему разочарованию, взаимности не обрел. Если бы не его завидная по меркам депрессивного региона (Одесская область-Приднестровье-Молдова) зарплата, то был бы своей Ниной отшит как не отвечающий миру ее девичьих предпочтений. А так удостаивался редких свиданий, обеспечиваемых его дорогими подарками. Без малейших намеков на интимную близость. Поцелуи в щеку, не более.

Отчаявшись, Игорь удумал заручиться поддержкой отца девушки, как и он, служивого, капитана украинской полиции, союз с которым, ему казалось, проторит путь к сердцу любимой. И не просчитался, встретив полное взаимопонимание. Было оно, правда, своеобразным – скорее отдалявшим от обладания Ниной, нежели наоборот. Ведь контакты с пассией переместились в родительскую квартиру в виде официальных ужинов с частотой один-два в месяц, где не выходило даже к Нине прикоснуться, поскольку по прошествии получаса девушка под тем или иным предлогом удалялась. Ее пространство тотчас занимал отец, раздававший между делом туманные авансы о скором воцарении у пары гармонии, но куда чаще – допытывался о структуре российского воинского контингента в Приднестровье в целом и в городе боеприпасов (с. Колбасна) в частности, в охране которого Игорь служил. Женишок хоть и откликался без энтузиазма, но служебную тайну исправно выбалтывал, присяге изменяя…

Вскоре Игорь допетрил, что кандидат в тести не только мент, но и агент украинских спецслужб. Он и не собирался на дочь влиять, пробуждая симпатии к завидному жениху. Напротив, воспользовавшись его слабостью, цинично поимел. Потому на ближайшей встрече Игорь капитана культурно, но однозначно сориентировал к его близким и дальним предкам. Впрочем, безуспешно. Капитан принялся нести всякий вздор о неисповедимых путях сердечных и между делом, как бы активируя семейные ролики, озвучил запись одного из недавних «откровений» Игоря. Вдобавок ко всему, при прощании, будто в качестве проездных, всунул в нагрудный карман жениха свежую версию брюссельской зелененькой. Не отторгнув «проездной», Игорь тем самым свое место в шпионской комбинации занял.

Так в Киеве узнали, что на складе боеприпасов в селе Колбасна – объекте, представляющем СБУ интерес (потенциальный фактор дестабилизации юга Украины) – создан секретный бункер гостиничного типа. Туда время от времени заселяют таинственных постояльцев, судя по внешним данным, весьма авторитетных граждан, изъясняющихся на нормативном русском. В результате Игорю вручили камеру для потайной съемки, вменив постояльцев лежки фотографировать.

Те негативы выявили нечто невероятное: жильцы бункера – россияне с громкими именами, как правило, крупные бизнесмены, банкиры, чиновники. Объединены они общим признаком – рекордным воровством государственных и корпоративных активов. Вследствие чего были разоблачены, но изловчились от Фемиды скрыться. Чуть позже выяснится: дабы перебраться в юридические убежища Европы. Как правило, нелегально, но под своим именем, но и нередко – под чужим, с фальшивыми документами. Что означало: падая на приднестровское дно, они дожидаются либо новых документов, либо окна на румынской границе.

Вызвав поначалу ажиотаж, проект в какой-то момент притормозил, ибо ни с одной из стратегических задач СВР Украины не стыковался. Возникла, правда, идея русских коррупционеров закулисно подоить, но председатель не дал тому хода. Ведь первая же попытка шантажа привела бы к прикрытию бункера и, возможно, к разоблачению агента. Да и не факт, что объект повелся бы на угрозу – у проекта контрабандной переброски ВИП-персон могла быть прочная европейская крыша. Он казался с перебором дерзким, аналогов не имея.

Единственная плоскость, все еще таившая шпионскую интригу: кто именно пристроил малину для беглых мультимиллионеров под сенью российского госучреждения, да еще стратегического? Но главное, не получалось понять, кому эту инфу продать. Кремль, будто явный здесь интересант, не столько недоговороспособен, сколько узловой генератор коррупции сам. Поди разбери, кто стоит за проектом трансграничного экспорта казнокрадов – не сам ли двор?

Как бы то ни было, бункер в Колбасна оставался в поле зрения украинской СВР в качестве объекта разработки, судьбу которой решит время.

Тут в объектив Игоря Кислюка, перебравшегося с гряды романтической на шпионскую, попадает Алекс Куршин. Его фото сразу же переправляется в епархию Гончарука.

Рутинная процедура устанавливает личность нового постояльца бункера, зажигая индикаторы принципиальной новизны персонажа. Комплексная проверка отсвечивает рядового публициста, знакомого узкой прослойке специалистов и… полное непонимание, как в вотчину секретной номинации Форбс этот классический приблуда, да еще не российский гражданин, затесался. При этом Куршин, израильтянин с тридцатилетним стажем, урожденный Украины, выпускник украинской средней школы и, вообще, этнический украинец наполовину.

Кроме того, расставшись с Украиной без малого полвека назад, Алекс Куршин в четырнадцатом поворачивается к географической родине лицом, круто меняя свои предпочтения. Сбросив фрак прозаика, усаживается в болид либеральной публицистики, публично подчеркивая, что смена жанра продиктована шакальим надругательством России над украинским суверенитетом.

По мере проработки кейса Куршина Гончарук выясняет, что Алекс год уже в родных палестинах не бывал, место его жительства в этот период – неизвестно, но статьи под его именем до недавних пор регулярно выходили в свет.

При этом он прибыл в Приднестровье на российском военном самолете в сопровождении ни много ни мало подполковника, что поднимало капитализацию разрабатываемого в разы, но еще больше – нагнетало тумана загадки. Ведь, ко всему прочему, режим секретности в бункере гостиничного типа с момента заселения в нем Алекса Куршина был усилен.

Гончарук залазит в карман ведомства, напрягая его бюджет. Вложившись в разработку, врезается в линии связи начальника и его заместителя, курирующего охрану бункера в городе боеприпасов.

Прослушка обнаруживает у климатизированной берлоги могущественных хозяев, которые ни с Кремлем, ни с частными подрядчиками, которые будто бы специализировались на экспорте беглых ВИП, не ассоциируются, рачительно соблюдая инкогнито. Гнездятся покровители схрона именно в России, причем припрятывают коррупционеров не всех подряд, а выборочно, тенденции не обнажая.

Вскоре Игорь Кислюк, крот Украины в городе боеприпасов, сигнализирует: Алекс Куршин, в отличие от его компаньона по постою, к трансграничному перемещению не предназначен. Более того, с момента его заселения охрана свела контакты с постояльцами к минимуму, только передавая продукты.

Таким образом, перескакивая из одних дебрей в другие, разработка теряла целесообразность. Гончарук хотел было задвинуть ее в долгий ящик, но для полной «выработки скважины» решил запросить экспертное заключение у киевского «Центра изучения России»: «Алекс Куршин и его место в современном политическом комментарии».

К огромному удивлению просителя, ответ поступил через считаные дни. Оказалось, в Центре никому потеть не пришлось, ибо двумя месяцами ранее вышла в свет монография Николая Калиниченко, их сотрудника, посвященная творческой новации Алекса Куршина: политический прогноз и его обоснование посредством долговременной полемики с объектом исследования, не подразумевающей обратной связи.

В монографии отмечалось: концепция Куршина полуторагодичной давности о нулевых шансах ВВП-отставника остаться на свободе, не воспользуйся он единственным противоядием – досрочной отставкой, которая компенсируется убежищем в одной из европейских стран – незаслуженно обойдена вниманием специалистов. Хотя бы потому, что, судя по ряду признаков, ей заинтересовался сам адресат, российский президент, который в той или иной форме привлек Куршина к сотрудничеству. В пользу чего говорит настоящий переворот авторского стиля Куршина, последний год апеллирующего не к читателю, а к самому президенту, что буквально прет из всех его умозаключений. Это не компиляция риторических приемов, а прикладная аналитика точечного назначения.

Логическая цепь гипотезы замкнулась, когда Калиниченко предъявил доказательства исчезновения Куршина из его привычной среды: телефон и мейл не отвечают, страницы в соцсетях окаменели, по адресу, приводимому МВД Израиля, его нет.

Но то был лишь фрагмент в системе доказательств, в ее основе – дотошный разбор и систематизация текстов Алекса Куршина – дабы оттенить его прием общения с заказчиком, когда личный контакт по тем или иным причинам нежелателен или невозможен. И Калиниченко с этим блестяще справился, на десятках примеров доказав, что канал односторонней связи между Куршиным и ВВП существует.


Если гипотеза Калиниченко верна, раскрывал Евдокимову суть проекта Гончарук, то вербовать Куршина в традиционном смысле, скорее всего, не придется – он и так в лагере адептов Украины. Не столько из патриотических, сколько из гуманистических побуждений; для либертарианца любая жертва взывает к состраданию, но жертва бесчестной агрессии, как Украина, к реальному, граничащему с самоотверженностью участию. Куршин в своих текстах и без того громит российский экспансионизм, не ограничивая себя в эпитетах и без оглядки на состоявшуюся между ним и Кремлем смычку. Так что напрашивается всего лишь усиление его оптики и прикорм диапазона…

При этом Алекс Куршин, продолжал Гончарук, только мостик к перспективным разработкам. Но тот, который привел к огромному в своей значимости открытию – симптомов антикремлевского заговора, вызревающего в недрах пресловутой вертикали РФ. То есть сулит выход к оппонирующей Кремлю силе, чью значимость в качестве теневого правительства РФ на низком старте невозможно переоценить. Треть отдела брошена на этот участок.

Между тем Гончарук решительно не понимал, зачем ВВП, а затем мятежникам понадобился Алекс Куршин, на его взгляд, личность рядовая, не вписывающаяся в параметры большой политики. Но этим он пренебрег, осознавая, что в растворе затеянной им кладки, по большей мере, умозрительные сопли. Однако у таковых, ему казалось, огромная подспудная кинетика, да еще пьянящий привкус фортуны.

Увлекшись шпионским кубиком Рубика, председатель с завотделом проспали конец рабочего дня, что, впрочем, было для них делом обыденным. При расставании Евдокимов предложил Гончаруку личное содействие – поднапрячь свои (никогда не озвучиваемые) источники в Москве, дабы подобраться поближе к живой ткани заговора, по всем признаком надежно законспирированного. Согласились, что, окажись те усилия тщетными, Служба возьмет в оборот Куршина, с немалой долей вероятности нанося Кислюку неприемлемый ущерб, если чего-то из ряда вон изобрести не выйдет…


***


Москва, Кремль-9, штаб-квартира Федеральная служба охраны, 22 октября 2019 г.


Полковник Лев Митрофанов, заместитель директора, колебался, утаить от начальства итоги своего расследования или нет. Скрыть – влекло за собой риск подставиться, инициируй Кремль параллельную проверку, а отрапортовать (фактически, продукт интуиции) грозило навлечь на себя служебное несоответствие. Ведь режим безопасности президентского аппарата в Кремле – зона личной ответственности полковника.

Был бы прокол контура безопасности случаен, не повлекший осложнений, Митрофанов получил бы нагоняй, не более. Тут же, не вызывало сомнений, попытка торпедировать престол, коль о факте аварии только директор ФСО и его зам оповещены и запрещено привлекать к «раскопкам» персонал. Иными словами, на повестке чрезвычайное происшествие, прохлопанное теми, чей долг любое покушение на экстерриториальность трона предвидеть и заблаговременно, без привязки к предполагаемым взломщикам, предупредить.

Митрофанов аки безусый курсант три недели травил зрение, самостоятельно просматривая километры записей из приемной президента РФ. И только на четвертой воскликнул: «Стоп, машина! Попался, фраерок…» На тот момент он был на грани полного истощения – физических сил и воли.

Между тем итог изыскания – версия, подкрепленная одной чуйкой, которой он, однако, доверял, хоть и не безоговорочно. Фигурант версии – Владислав Сурков, помощник президента РФ, приближенный к телу, подбросивший в приемной, нет, не жучок, а несанкционированный текст.

Никто не разъяснил полковнику, какая магия заключена в той целлюлозе, чтобы после полуторагодичной паузы вдруг вызвать переполох. Не понял этого и сам Митрофанов, замученный зудом предположений. Но, как-то прочувствовав токи события, понял: всё крайне серьезно, жизненно важно для трона.

При всем том его версия даже у басманного правосудия прокатить не могла – он знал это совершенно точно. Ведь выстроена она не на фиксации проступка или хотя бы подготовки к нему, а на сравнительном анализе десятков эпизодов, разбросанных в пределах двухлетнего отрезка времени. Эпизодов, раскрывавших специфику привычек и поведения Вячеслава Суркова. Лишь уйдя в этот мирок с головой, Митрофанов в какой-то момент рассмотрел: вот, как и когда это произошло и как готовилось.

При этом для любых оргвыводов судебная процедура – дело лишнее, достаточно подозрений. Но и тут было не разгуляться: субъективную оценку, высиженную Митрофановым в многодневных бдениях, непросто внушить начальству, сторонящемуся глубоких размышлений. Ведь, не считая мелких отступлений от поведенческой нормы, причем тщательно «мотивированных», Сурков никаких прегрешений не совершал. Более того, событию предшествовал цикл искусного притворства, дабы внушить потенциальному следователю, что у Суркова свои человеческие вольности.

Случилось следующее. Где-то за месяц до события полуторагодичной давности Сурков стал просить, чтобы ВВП его принимал во время, совпадавшее с обеденным перерывом одной сотрудницы секретариата. Той, которая курировала информационное обеспечение президента, формируя, наряду с прочими, папку «Актуальная аналитика». Поскольку в правилах ВВП – мариновать всех, кто с ним взаимодействует, то скука/утомленность на лицах его посетителей – общее место; «выдержка» в предбаннике доходит до двух часов. Вследствие чего случаются даже посещения удобств и наведение марафета. Но прогулки по секретариату, дабы отечные ноги размять, уже редкость, позволяют себе только приближенные.

Сурков в тот период обратил на себя внимание тем, что боролся со скукой, прислонившись задом к столу уходившей на обед сотрудницы. Ничего подобного за ним прежде не замечалось, более того, зная о проблемах президента с пунктуальностью, он сам грешил – относительно графика приема – опозданиями. При этом не заставлял президента себя ждать, неким образом угадывая, когда тот освобождается.

Так вот, полтора года назад Сурков стал появляться в приемной раньше, чем прежде, за полчаса до ухода упомянутой сотрудницы на обед. Когда же она уходила, занимал позицию у столешницы, держась за спину, словно у него приступ радикулита. Стоял так недолго – минуты две-три, будто массажируя позвоночник. После чего возвращался в кресло посетителя.

Нельзя не учесть, что видеонаблюдение сектор за спиной Суркова не покрывало, этот ракурс он собою закрывал. Так что характер проделываемых им манипуляций лишь угадывался, со всеми погрешностями, присущими соотношению между воображением, пространственным мышлением и реальностью.

Сурков прислонялся к столешнице не как придется, а к участку с папками, касаясь их ягодицами. Что его и выдало, наряду со сменой привычек.

В день закладки, при всей виртуозности и невозмутимости исполнения, Сурков наследил – его телодвижения у стола на разминание спины не тянули. Но! В камеры, как и при потешных представлениях, не попало ничего – ни доставание из-под рубашки листов бумаги, ни открытие-закрытие самой папки, ни ее «отоваривание». То есть никакого криминала, если не считать непристойного на публике подтягивания трусов…

Поиску лазутчика предшествовала проверка сотрудников приемной, ведь им подкинуть левый документ дело плевое. Но надежный, хоть и не безгрешный полиграф их причастность исключил. Следовательно, ничего не оставалось, как перлюстрировать гигабайты жизни императорского двора, оказалось, пересоленной чинопочитанием при явном дефиците церемоний.

Здесь в сачок дотошного служаки с двумя высшими образованиями и попал Сурков, дважды серый кардинал властной вертикали, законченный негодяй и интеллектуал в одной молекуле, которого не без оснований побаивался весь российский политический бомонд. Так что, наряду с прочими издержками кейса, Митрофанову совершенно не улыбалось с ним схлестнуться, держа в уме хлипкость его доказательной базы.


Полковник примерялся к раскладу долго, но способ, как преодолеть дилемму одинаково порочных решений – скрыть или доложить – нашел. Определившись, закатал налокотники бюрократа.

Свой отчет он посвятил пошаговому описанию проведенных у экрана дней с указанием задействованных методик отбора информации. При этом где-то в середине рукописи – в качестве примера погружения в материал – он раскрыл, как препарировался один из проблемных эпизодов, герой которого Вячеслав Сурков. То есть, получалось, один из нескольких, при этом обвинений не повлекший, но разложивший действия советника президента по полочкам. Дескать, вот вам черный ящик, снимайте данные и шевелите извилинами! Завершив образчик постмодерн-канцелярита, Митрофанов передал отчет директору службы генералу Дмитрию Кочневу.

Ни шеф, ни шеф шефа за разъяснениями ни на следующий день, ни когда-либо к полковнику не обращались, отгородившись некой стеной умолчания. Как ни в чем не бывало, продолжал входить в президентскую обойму и Вячеслав Сурков, словно проделанный им трюк – первоапрельский розыгрыш или тест системы безопасности. При этом отношение директора к Митрофанову стало подчеркнуто никаким – не плохим и не хорошим, но явно необременительным; ответственные миссии на него больше не возлагались, в то время как оклад прирос добавкой за какую-то вредность. Тут Митрофанов реально струхнул, осознав, что он причастен к некой огромной токсичности тайне. Понятное дело, как нулевой пациент.


Глава 8


Приднестровье, село Колбасна, склад боеприпасов, 23 октября 2019 г.


Работа не клеилась – ни вдохновения, ни актуальных наработок. Голод аллюзий, синдром опущенных рук. Жвачка затертых идей, невзирая на потуги себя взъерошить.

А всё от большой тоски, понимания, что на постсоветском материке он надолго, весьма похоже, до скончания дней.

Между тем три недели очередного в его судьбе карантина бесцельно прожитыми не назовешь. Под рукой лэптоп, через день свежие газеты, распечатки из интернета, хотя доступа к нему нет. Но это так – оснастка времяпровождения, хоть и немаловажная. Видео сеансы с собеседником, заслоняемым спинкой кресла – некий смысловой узел новой версии бытия в кредит.

С недавних пор собеседников двое. Помимо Бориса, некто Толя, мощная личность.

Виртуальное общение, разумеется, отдушина, но не более того. Чем глубже он погружается в свою новую ипостась, тем сильнее чувство, что необратимо катится по наклонной.

Он на чужой войне – таков стержень перемены. Ее дыхание жжёт душу и тело – и не отползти, не отвернуться. Он уже не заложник, а лицо интернированное, под пятой военного времени, в то время как ни противоборствующих лагерей, ни линии фронта не рассмотреть. Уготованный ему статус – подобие межклановой валюты, чей обменный курс в стадии становления. Согласна ли с этим сама «валюта», не озадачивались, что в той или иной степени оправданно. Ведь предложенная интеграция предлагает нечто новое – атмосферу крепко сбитой мужской артели, где за каждым закреплена своя уникальная роль. Да и сама миссия, отталкиваясь от безумной динамики его кейса, приемлема, хоть и конфликтует с кремлевским подрядом.


Уже на второй видео встрече Борис посвятил Алекса в детали, как подсаживали ВВП на него, откровенно разъяснив замысел психологической торпеды заговора и его реализацию. Оказалось, на роль охмурителя ВВП отобрали несколько кандидатур. Не считая Алекса, еще двоих. Двоица – ученые-политологи, которые с зазором в месяц-второй, но независимо друг от друга выдвинули и обосновали концепцию юридической беззащитности ВВП-отставника. Чему посвятили целые монографии, прибегая к академической, малодоступной для среднего ума аргументации и терминологии. Стало быть, адресовали свои внушительные тексты научному сообществу, что таило как плюсы, так и минусы.

Научный характер исследований, понятное дело, внушал доверие, но он же девальвировал его значимость. Ведь сегодня – торжество А-4, бойкой однодневки, больше чем на десять минут внимание читателя-неспециалиста не привлечь. Следовательно, вполне допускалось, что президент многостраничные тексты не станет даже листать. Да и подложить их было куда сложнее. Кроме того, оба автора, если и видели ниши безопасности ВВП по выходе в отставку, то в пределах РФ. Скорее всего, сторонились конспирологии: президент, ярый патриот России и антизападник, в очереди за видом на жительство где-нибудь в Зальцбурге или Цюрихе – ненаучная фантастика. При этом в планы заговорщиков – оставить ВВП в России – не входило.

Так что эффектная, доступно изложенная статья Алекса Куршина о неизбежной для ВВП-отставника западне, не покинь тот пределы родины, тотчас попала в поле зрения заговорщиков, занятых отработкой инструментов влияния на президента посредством тех или иных психологических техник.

Борису Комарову, модератору психоаналитического проекта, убеждать Суркова отдать предпочтение кандидатуре Куршина не пришлось – тот мгновенно рассмотрел ее преимущества. Их было столько, что лидер заговорщиков то и дело уточнял, не дорисовывало ли портрет объекта воображение, на самом ли деле Куршин столь уникален в преломлении с бэкграундом ВВП; совпадали возраст, достижения в областях спорта и изучения языков, общая припавшая на эпоху зрелого социализма молодость. Следовательно, на взгляд разработчиков, ВВП был обречен проникнуться тезисом Куршина, после чего взглянуть на свой завтрашний день по-иному, в проекции мрачнеющего горизонта.

Это еще не все. Помимо увлечения политическим комментарием, Куршин писал крупную прозу, причем не о современности, а семидесятых-восьмидесятых, окутанных дымкой геополитических тайн. Тексты Куршина рисовали мнимые и вполне достоверные коллизии, где одной из ветвей сюжета выступал КГБ, отчее гнездо ВВП. Так вот при всей самобытности эстетических суждений Куршина его тянуло к шаблону – пафосу самопожертвования и героизма. При этом в его фабулах монополией на подвиг почему-то обладал исключительно русский человек.

Те исполины духа то давили чугуном слепого догматизма, то восхищали изворотливостью и силой интеллекта, но так или иначе расставаться с ними, захлопывая книгу, читателю не хотелось… В каком-то смысле Куршин, сам того не осознавая, был апологетом пропаганды подвига в качестве российской национальной идеи, бывшей, по сути, беспримесной некрофилией.

Таким образом, сцепка двух начал – защемление Куршиным самого чувствительного нерва ВВП-коррупционера и его проза, прославляющая русский героизм, создавали потрясающий кумулятивный эффект доверия к строю мыслей и идей автора со стороны президента.


Как и намечалось заговором, ВВП в этот мудреный капкан психоанализа угодил. Никто, однако, не предполагал, что президент от подметного текста впадет в обложную зависимость, вследствие чего потащит Куршина в Москву, закрывая глаза на контригру недружественных спецслужб. Заговор-то по максимуму рассчитывал посеять у президента панику, подталкивая сложить полномочия раньше срока, за год-полтора до истечения каденции.

По россыпи мелких деталей, поступавших из разных источников, Сурков сотоварищи почувствовали, что их нашпигованное психологизмом блюдо адресата достигло. Причем в одной из бесед президент сам дал Суркову понять о некой переоценке ценностей, навеянной ему малоизвестным автором.

Между тем режим жесточайшей секретности, цементировавший разработку публициста по инициативе ВВП, принес свои плоды – о десанте Куршина в Россию заговор пронюхал только, когда тот обосновался в Москва-сити. По большей мере потому, что в СВР у заговорщиков было «недопроизводство» кротов, отсутствовал и выход на Николая Бондарева, советника ВВП по силовому блоку, куратора проекта по вербовке публициста.

Проведав о сенсации, заговор добрые полгода принюхивался, дабы убедиться, что Алекс Куршин в Москве отнюдь не кремлевская наживка, чья задача – выдернуть антиправительственный заговор из тины конспирации. Какое-то время ушло и на отслеживание канала сотрудничества «Куршин – ВВП», который не угадывался ни так, ни этак. Считанные встречи между Куршиным и президентом, да еще в спортзале, о которых сообщал крот заговорщиков в ФСО, заставляли усомниться, трепыхается ли минимальная кооперация между сторонами, помимо уроков настольного тенниса. Не поменял ли ВВП хоккейную ориентацию на очередную возрастную причуду?

Ясность внес тот же Николай Калиниченко, младший научный сотрудник «Центра изучения России» в Киеве, опубликовавший монографию о методе Куршина несколько месяцев назад. Лишь тогда, пропустив московский цикл статей Куршина через оптику Калиниченко, аналитики заговора убедились в правомерности оценок киевлянина. Разобравшись, заключили: Куршина можно безоговорочно зачислить в число наиболее ценимых президентом прогнозистов, у которого, не исключено, и вовсе желтая майка лидера. Ибо в окружении ВВП никому прежде не позволялось рубить правду-матку, пусть с момента его переезда в Москву – несколько облегченную. Стало быть, Алекс Куршин – влиятельный актор, который воздействует на эскизы будущего, набрасываемые президентом. Так что обретенный им функционал вышел далеко за пределы одноразовой, узких рамок миссии, требуя кардинальной переоценки проекта.

Ознакомившись с заключением, Сурков углубился в тексты Куршина. Вскоре открыл для себя: неважно, каково влияние Куршина на президента, судя по конституционному путчу, вызревающему в кремлевских недрах, достаточно условное, как и малозначим он как свидетель на гипотетическом процессе над ВВП. Его доподлинная ценность – это обезоруживающая простота и непредвзятость политических оценок, в чем, не исключено, Куршину равных в России нет. Следовательно, усилившись Куршиным, заговор повысит свои котировки на среднесрочных геополитических играх, как и продемонстрирует престолу, кто в национальном доме негласный хозяин или хотя бы комендант.


Сурков был уверен, что долго уламывать/обламывать Куршина не придется. Не оттого, что деваться тому некуда и не потому, что заговор обеспокоен судьбами страны, а президент – проворовавшийся (пробы некуда ставить) ретроград; Куршин примкнет к движению потому, что в эпицентре заговора хоть и рискованно, но невероятно интересно – новая-то эпоха на марше. Ведь во всех своих делах и поступках Алекс, казалось Суркову, по большей части руководствовался жаждой познания, здравым любопытством.

Впрямь по страницам книг Куршина гулял первородный, по-детски незамутненный интерес, выказывая: автор пишет в первую очередь для самого себя, являясь генеральным читателем своих произведений. А поскольку заговор – это сверхсюжет, то все сопутствующие риски, полагал Сурков, Куршин отметет и даст добро на сотрудничество. (Сурков, сам продвинутый литератор, был удивлен прозой Куршина, выдумщика бесподобных сюжетов, но для сочинителя, скверно знавшего родной язык. Стало быть, не имевшего шансов зацепиться за литературный берег. Но все же ценой огромных усилий преодолевшего «родовую травму»; Сурков обнаружил первый литературный опыт Алекса, бывший не подлежавшей переделке тарабарщиной, писаниной).

Между тем Сурков свой аналитический дар в той или иной степени переоценил, ибо Алекс в очередной за последний год слалом без лыж не рвался. И, надо полагать, похерил бы предложение Суркова примкнуть к заговору, оглядываясь на американские горки, во что сподобилось его житье-бытье. Но Сурков не слыл бы койотом политической прерии, если бы в последний момент не сообразил: интерес интересом, заложничество заложничеством, но одним этим такого зубра подполья, как Алекс Куршин, к участию заговоре не склонить. Требовалось нечто еще, должно быть, расслабляющий десерт, чтобы оферта нашла желанный отклик, заселяясь в сектор приоритетов фигуранта.

Поднапрягши извилины, Сурков додумался: председатель товарищеского суда заговора или же на сленге «решала». Ставка, правда, во многом условная, поскольку речь шла о нередко символических отправлениях. Ибо даже теневого правительства в России в ближайшее время не ожидалось. При этом почетная функция была в нагрузку к основной занятости – место в штате политтехнологов заговора.

Суркова, представлявшегося Толей, ответ Алекса удивил как не прогнозировавшийся.

– А знаете, как бы дико это ни звучало, я соглашусь, – после длинной паузы откликнулся Алекс. – Поясню даже почему – притормозить конвейер, плодящий трупы, с чего, собственно, началось наше с вами «знакомство», как и помешать тому, чтобы ВВП разделил судьбу Каддафи и Чаушеску – чудовищное варварство даже по меркам 1989 года. Разумеется, если ваше предложение не измышлизм или провокация. Более того, узнай я о тендере раньше, без ложной скромности предложил бы себя как, не исключено, лучшую кандидатуру…

Даже Сурков, интеллектуал и яркий полемист, пришел в замешательство: не ошибся ли он с выбором? Кто он, Алекс Куршин – свободный от предрассудков, одаренный аналитик или чудаковатый, витающий в эмпиреях идеалист? Но разговор о насущном – арбитраже внутренних конфликтов подполья – рассеял опасения Заговорщика №1.


У Алекса по-прежнему ничего не получалось. Наверное, не столько из-за ползучей меланхолии, сколько оттого, что его последняя ипостась – обслуживание интересов престола в стилистике либерального комментария – давила шаблоном, мешая абстрагироваться. Пусть в дискурсе несистемной оппозиции, Алекс слыл попутчиком, все же к той страте, куда не смотри, принадлежал. При этом осознавал, что там он инородное тело как человек, тяготеющий к практической стороне дела, то есть к общественно полезному труду, либеральным бомондом не привечаемому. Алекса буквально выворачивало от неугасающих пикировок «в» или «на» Украине, вселенского потопа общих слов, череды комиссий, комитетов, надуваемых, точно воздушные шары, под общим девизом «Заграница нам поможет!» В какой-то степени Алекс даже был благодарен ВВП, незримо подталкивавшему к предметности анализа, его практическому КПД. Иначе бы с движением горлопанов-невротиков он давно бы распрощался, сколько бы декларируемая ими философия – контрастом насаждаемому Кремлем новому средневековью – не перекликалась с его системой ценностей.

Так вот, сей момент Алекс в муках творил нечто для себя новое, где у слов и идей – новый контекст, следование которому сродни инструкции по эксплуатации; чуть схалтурил или недоработал – на выходе травматизм, а то и смертность.

Речь шла о политтехнологических инструментах, призванных расшатать монолит российского статус-кво и перезапустить часы на Спасской башне, казалось, обреченные на хроническое отставание. Образно выражаясь, о семенах раздора для пропрезидентского большинства, которые заговор рассчитывал с помощью Куршина и ему подобных посеять.

Таким образом, смыслы, которыми Алекс до недавних пор обращался вольготно, без пиетета, подлежали преобразованию в сухие, математически несгибаемые числительные, не терпевшие приблизительности, обращения навскидку. Их логически выверенная цепь, предполагала верхушка заговора, воплотится в техническую спецификацию, которая раскрошит прокремлевский консенсус – базис политического долголетия ВВП и нейтрализации протестной активности.

Гвоздь проблемы, однако, заключался в том, что Алекс решительно не понимал, почему русские и в нынешнем веке – крушения идеологий и триумфа прагматики – дали себя столь бесхитростно околпачить, позволив загнать себя в стойло выученной апатии с легкой примесью патриотизма. В который раз за похлебку!

Стало быть, понимал Алекс, основная коллизия предстояла не с режимом, а с плотно утрамбованным социальным бессилием у среднестатистического русского. Ведь, оказалось, универсальный просветитель – Сеть не обеспечивала распространения альтернативных, дезавуирующих прокремлевский дискурс знаний и представлений. Не потому, что все мало-мальски независимые издания в РФ заблокированы, а оттого, что считанные граждане осмеливались обходить запрет – совершенно безопасная, производимая несколькими кликами операция.


Алекс продолжал вариться в соку его одиссеи зашкаливающего риска, новизны подряда, прежде не изведанного, и огромной ответственности, которую заговорщики своим заданием возложили на него; в частности нащупать, как обезопасить будущих активистов движения от преследования карательных органов режима?

Между тем всё на, что его хватило – это скопировать свой старый тезис, бесивший коллег по цеху либеральной журналистики: публичная, не камуфлируемая конспирацией оппозиция беспомощна против карательного режима цифрового замеса. Не что иное, как агитация к собственному закланию, если чуть шире – насаждение мазохизма в качестве метода политической борьбы.

Все же одной констатацией тезиса Алекс не ограничился, развив мысль: хотя за заговорщиками, в отличие от движения либералов, мазохистских наклонностей не замечалось, но и приемлемой нормы тоже; одним утонченным закулисьем персоналисткую диктатуру, экипированную похлеще фантазий Оруэлла, не одолеть.

Инфраструктура подполья в регионах, отринувшего страхи и комплексы и видящего в выдавливании режима первостепенный приоритет – вот, что представляет для режима опасность. В практическом смысле – это объявить Кремлю многоуровневую партизанскую войну в виде кинжальных, но избегающих покушения на здоровье граждан диверсий. Ибо конституционный переворот, по утверждению кротов заговора, стремительно приближающийся, предвестие того, что режим не пересидеть. Впереди затяжная окопная война-междоусобица.

Между тем, как и чем наступать-обороняться, Алекс предложить не мог. На него нахлынул сюжет фильма «Софи Шолль: последние дни», снятый по мотивам реальных событий: юные брат и сестра Шолль в еще полном для немцев иллюзий сорок третьем бросают чудищу гитлеризма вызов, разбрасывая листовки, к слову, весьма вегетарианского содержания. И спустя неделю восходят на эшафот.

В той трагедии его шокировал не способ изуверской казни (гильотина), а то, что после ареста та была произведена всего через шесть дней. В ней – квинтэссенция страхов собирательного тирана, предвосхищающего малейшие покушения на свой скипетр. Как правило, потому, что любая диктатура в своем генезисе либо незаконна, либо устлана людскими лишениями, а зачастую – трупами.

Гитлеризм и рашизм версии ВВП – общественные системы, разведенные не только по времени, но и несопоставимы как антиподы. Ведь нынешний российский порядок в немалой степени – производное победителей гитлеризма, пусть во втором-третьем поколении. При этом «удушающие» приемы по увековечиванию тирании – с поправкой на разные эпохи – у обеих систем во многом совпадают. Тот же не сходящий с фасада оскал, та же прыть упредить фронду, нередко задолго до того, как та таковой себя осознает.

Знакомясь с карательным законотворчеством РФ, Алекс нередко впадал в замешательство: собственно, с какого перепугу (смысл – буквальный) этот или тот эдикт, подаваемый якобы по инициативе законотворцев, наглотавшихся отраслевого слабительного?

Засекречивать потери в мирное время, криминализация репостов, желтые звезды иностранных агентов – чем эти изыски российской политической кухни запивать? Но каждый раз, отведывая российского правового экстремизма, Алекс постигал: защита интересов клана или политического класса здесь в последнюю очередь; в фокусе забот якобы института государства – одна-единственная потрепанная за долгую управленческую жизнь задница узурпатора. Она успела нагородить столько ереси, что, по выходе ее держателя в отставку, точно черного пуделя не отмыть.

При этом ей самой от себя давно тошнит, настолько одолели мозоли, намертво сросшиеся с троном. Но и деваться некуда – какая бы не убогая, но жизнь. Ведь альтернатива – изъятие кислородной маски юридической неприкосновенности и казус «ЮКОСа» на разделочном столе, в апробации не нуждающийся…

Оттого с маниакальной одержимостью в России выкашиваются малейшие ростки конкуренции, и улетает в топку монаршей безопасности немалая часть бюджета все еще недоедающей, попутавшей геополитические рамсы страны…

Вдруг Алекса посетило: его пробуксовка – вовсе не творческий и карьерный кризис, а то, что баталии вокруг пирога власти ему глубоко чужды. Одно дело звать общество к нравственному перерождению как просветитель, другое – обслуживать схватку в паучьей банке в формате «все против всех».

Он скривился и, тяжело вздохнув, захлопнул крышку компьютера.


Глава 9


«Кобяковская фабрика по лозоплетению», Московская обл., 18 ноября 2019 г.


Олег Навальный потянулся, изгоняя морок казенного дома, регулярно его навещающий. Он все еще не осознавал, что отбытая годом ранее ходка – мега-событие, которое властно, хоть и незримо врезалось в его судьбу. С этой «палочкой Коха», как и у несть числа «побратимов» по отсидке, ему до скончания дней засыпать и просыпаться. Когда во благо, когда во вред, но неизменно ежась.

Дело к обеду – он обернулся, выглядывая в открытое пространство перед фабрикой, куда время от времени наведывался некий дозор в микроавтобусе без окон. Особо не таились, но и «ордеров» не предъявляли. Навещали выборочно – несколько раз в неделю и каждый раз по-разному, но не менее трех часов. Похоже, в целях профилактики – то ли выборочная дистанционная прослушка, то ли так третируя владельцев фабрики, его и Алексея родителей. Людей тихих, скромных, рафинированно законопослушных. Они давно воспринимали их знаменитого первенца с именными нарами в московских СИЗО, как угодившую под каток рока жертву, слез не стесняясь. Когда же пенитенциарная воронка прихватила и их младшего, то в считанные дни состарились. Так что, освободившись, Олег Навальный посвящал родителям немалую часть себя, пока кремлевский сериал произвола не ощетинится очередной серией.

Вникнув в фабричные дела, он взвалил на себя самые узкие места техпроцесса. Кроме того, развлекал предков, как мог – то ресторанными обедами им, воспитанникам уравниловки, все еще в диковинку, то культпоходами на собирательного Леонтьева, не желавшего уходить, как, впрочем, и эпоха, откуда он родом.


Церберы не замечались, стало быть, можно было двигать в ресторан, не рискуя испортить аппетит. Олег потянулся было к телефону, дабы объявить родителям последнюю готовность, когда в селекторе зазвучал голос секретарши:

– Олег Анатольевич, к вам неизвестный и очень необычный посетитель. У него ваша книга, автографа просит…

Олег, продукт постсоветского зверинца, да еще зоной «отшлифованный», в мгновение ока уяснил, что визитер не провокатор из силовых служб – у тех куда проще инструментарий, как и не чудик-психопат – таковому не забраться в подмосковную глубинку. Он – из нетипичной шкалы социально-поведенческих измерений. Стало быть, любопытен, и Олег укрупнил изображение приемной. Но разжился немногим – одним профилем, к тому же наполовину усеченным капюшоном куртки и высоко поднятым шарфом; форма одежды, будто к месту – моросило. При этом не вызывало сомнений: зная расположение камеры, посетитель старается уйти из-под ее «опеки», избегая ракурса анфас.

Спустя минуту хозяин кабинета уже принимал гостя, который, уважительно кивнув, протянул без предисловий единственный позитив тюремного опыта Олега – книгу тюремных мемуаров. Младший Навальный с места не сдвинулся, натужно решая, взять книгу или воздержаться, ведь при контакте гость показался человеком затрудняющей «дыхание» энергетики.

– Не откажите в удовольствии, Олег Анатольевич, – элегантно склонив голову, наконец, обратился визитер, сдвигая неловкую, точно воздушная яма паузу. – Бесценный автограф преданному читателю. Ваша книга – настоящее событие!

Олег Навальный, повинуясь традициям острога, с откликом не торопился и книгу не брал. Тогда гость приземлил книгу на столешницу, после чего подчеркнуто вежливо придвинул ее к Олегу и даже открыл обложку.

Тут Олег дал слабину и потянулся за ручкой – прочих-то альтернатив у эпизода не просматривалось – настолько «придавил трахею» пришелец. Между тем «отписаться» Олег не смог – мельтешила, казалось ему, сетка, которая мешала поставить в распахнутой книге автограф. Вскоре картинка упорядочилась, преобразовав воображаемую сетку в убористый текст, наклеенный поверх титульного листа, который по обыкновению содержит имя автора, посвящение и название книги.

Все еще витая в облаке иллюзий, Олег заскользил глазами по вклейке-самозванке аккурат перед глазами. И, не пробежав первого абзаца, вдруг сгруппировался, после чего считывал текст как сканнер.

Привет из королевства медиумов отличался конкретикой идеи и основательностью предложения: «Олег, здравствуйте! Круглосуточная слежка ФСБ за вашим братом не оставляет выбора, кроме как искать нестандартный канал связи с ним. Надеемся, что данное решение его отправной точкой станет.

Не исключено, Фонд борьбы с коррупцией в той или иной степени догадывается о существовании влиятельного подполья, которое противостоит режиму, узурпировавшему Кремль. По крайней мере, о циркуляции подобных слухов в столичных кругах нам, этому подполью, известно. Потому не будем терять время на формальное знакомство, принимая на веру, что мощная закулисная структура, оппонирующая кремлевской тирании, действует.

К сожалению, нам не до конца понятна политическая программа вашего движения, как и не всегда поддаются расшифровке ваши те или иные тактические шаги. Но беда здесь малая – между подпольем и ФБК куда больше сходства, нежели разночтений. Да и генеральная линия совпадает –выбросить режим «жуликов и воров» на свалку истории.

Увы, по нашим сведениям, с недавних пор эта перспектива радикально отдалилась. Аппарат президента готовит конституционный переворот, чтобы обнулить отбытые ВВП каденции и, тем самым, увековечить его мандат на Кремль до 2036 г. Самое неожиданное – без малейшего противодействия в Думе и Верховном Суде, пока на уровне главных акторов, но в конечном успехе ползучего переворота сомнений нет.

Вследствие чего напрашивается объединение всей жизнеспособной оппозиции, без какого-либо дележа портфелей и синекур в «прекрасной России будущего». Основа сотрудничества: общность взглядов на развитие России с посильным долевым участием в предстоящей борьбе.

Для притирки напрашивается встреча ответственных функционеров с обеих сторон. Но прежде – знакомство с принципами, которые мы рекомендуем в качестве основополагающих; они изложены в карте памяти. Посланец ее оставит в кресле, поступи от вас, Олег Анатольевич, соответствующий сигнал. Не забудьте, разумеется, автограф… С уважением, коллеги-симпатизанты!»

Олег Навальный, будто с опаской закрыл книгу и как-то неопределенно развел руками, что могло быть истолковано по-разному: «на ваше усмотрение», «не хотелось бы рисковать», «время покажет». Гонец, однако, «когнитивного диссонанса» не испытал – незаметно разжал кулак, прислоненный к бедру. После чего воззрился на хозяина кабинета, словно испрашивая: мол, «пропуск» подпиши. Олег обращение уловил, но «расшнуровать» его затруднялся. Тогда визитер, как бы невзначай, указал на ручку, лежавшую подле книги. Олег хлопнул себя по лбу и размашисто подписал свое произведение под названием «3½», которое удостоилось похвал многих критиков. Как представлялось, содержавшее – c привязкой к событию – скрытый прогноз о временном ресурсе политического режима РФ. Подтекст, правда, более чем размытый: дней, недель, месяцев, лет, а то и десятилетий?


***


Спустя сутки, Москва,


Алексей Навальный, по оценке Алекса Куршина, «Россиянин №2», а по версии журнала «Тайм» – в сотне самых влиятельных землян, то и дело фыркал, хоть и метафорически. При этом жадно считывал содержание карты памяти – послание антикремлевского заговора, сегодня со всеми предосторожностями переданное братом.

Оказалось, что преамбула обращения в виде вклейки в книгу – сладенькая, убаюкивающая сказочка на ночь. Не более чем рекламный трюк политтехнологов, укрывших за приветливой оберткой разновидность ультиматума – присоединиться в качестве младшего партнера к некоему подполью, о котором Алексей будто слышал, но не принимал всерьез, находя слухи выдумкой конспирологов.

Младший партнер так младший, но, не возникало сомнений, тот, кто безоговорочно обратится в «вероисповедание» старшего. Что отсылало – то ли к диктату права сильного, то ли в какие-то интеллектуальные дебри. Но самым обидным было то, что предлагаемая уния делала из ФБК поголовье для планового призыва. При этом, сколько бы послание не задевало самолюбие председателя фонда, он, цепкое политическое животное, в глубине души признавал справедливость приводимых аргументов. Причем столь убедительных, что, ему чудилось, люди с той стороны – высшая лига современной политики, от которой Россия до недавних пор отставала на два дивизиона.

В общих чертах мир заговорщиков казался холодно-неумолимым, но при этом предельно содержательным. Без эффектных популистских трюков, крикливой риторики, а главное – общих слов. Беспристрастность в оценках режима, собственных промахов, точность в расстановке приоритетов. На уровне интонаций заговор не рвался во власть; казалось, он просто не видел себе равных среди тех, кто декларировал поползновения на Кремль. Словно Николай Коперник, отец гелиоцентрической системы, снисходительно взиравший на темный, почти не знавший грамоты мир, который отставал от него на столетия.

Между тем стилистика концептуальной притирки невольно формулировала предложение, от которого невозможно отказаться; текст оставлял ощущение, что заговор пустил корни во многих сферах государственной жизни, через свою агентуру манипулируя ими; нельзя было исключить и инфильтрации агентами заговора самого ФБК. Если последняя гипотеза верна, то, понимал Навальный, некроз важных органов фонда – ближайшая перспектива. Стало быть, от ворот поворот исключался и, как минимум, напрашивался предварительный зондаж проблемы; Алексей, оттрубивший многие месяцы (в складчину) арестантских университетов, обзавелся развитым инстинктом предвидения беды. Тот нашептывал: отфутболь подполье, получишь второй, уже невидимый фронт репрессий. Клещей тогда не разжать.


Навальный перечитывал «пособие» по сдаче в концессию своего суверенитета, но не всё подряд, а положения, при первом знакомстве запомнившиеся как основополагающие. На тот момент эмоции причесаны, рацио на месте.

Размашистый бескомпромиссный пролог – всему тексту голова: «… протестное движение под водительством Алексея Навального нанесло неприемлемый урон оппозиции как таковой. В не меньшей степени, чем пресловутая демшиза, которая перенесла энергию противления режиму в плоскость лавочной, перемывающей цеховые кости журналистики.

ФБК, бросивший вызов святая святых режима – свободе правящей корпорации набивать мошну, не мог не предвидеть жесткую реакцию Кремля, в начале десятых отбросившего последние правила приличия; комбайн, сконструированный для подавления очагов оппозиции, незамеченным быть не мог.

Разумеется, разведка боем – прощупать порядки власти на вшивость – допускалась, но даже такой тактический маневр, на фоне маниакальной нацеленности режима на стерилизацию протеста, представлялся сомнительным. Белые воротнички против дубинок и водометов? Тем более преступным было решение развернуть общенациональную сеть штабов движения, бросая их, по факту, на поживу машине репрессий. Ведь инфраструктура Фонда в столице и регионах, выставленная напоказ, была сродни портмоне в заднем кармане лоха для щипача. Ее разгром предсказывался любым золотого возраста политологом, обреченным фиксировать реставрацию тоталитарных практик СССР.

В результате безответственная легализация штабов повлекла череду уголовных и гражданских дел, конвертацию Фонда в грушу для битья, что в политике недопустимо.

Этот ущерб, однако, не главный. Куда опаснее то, что глава Фонда нанес будущему оппозиции тяжелый удар – выбил из страты протеста тысячи активистов. Действующих, на пороге присоединения, колеблющихся. Из нынешних и будущих поколений. Золотой фонд нации, тем, кому не все равно. Кто был готов рискнуть, презрев потерю комфорта. В продуманном, рачительно выстроенном подполье, которое, как показал опыт, властям не по зубам. Однако, памятуя о разгроме сети штабов ФБК, кандидаты в пассионарии все чаще уклоняются от политической активности, как публичной, так и закулисной. Следовательно, из-за халатности главы ФБК мобилизационный ресурс подполья в лучшем случае ополовинен. Что замедляет эрозию режима, отдаляя его физическую смерть.

Но это еще не весь спектр проблем. Безрассудное, на грани политической слепоты обнажение актива ФБК, то есть фактически его добровольная сдача силовиками – ловушка для будущих правительств России, с большой долей вероятности демократических. А точнее, их финансовое обременение. Ведь административно-уголовные преследования активистов Фонда, продиктованные эгоцентризмом его председателя, возжелавшего паблисити «здесь и сейчас», обяжет грядущие власти выплачивать нешуточные компенсации. Только потому, что их идеология будет заварена на полном отрицании наследия нынешней автократии. Стало быть, любой пассионарий, попавший под репрессии режима ВВП, при воцарении норм народовластия обретет право на компенсацию. Скорее всего, в виде пожизненной ренты.

И последнее. Образуя десятки филиалов движения, заделавшихся центрами саморазоблачения, Фонд бездарнейшим способом профукал астрономические по российским меркам суммы. Денег, которые в своей основной массе буквально выцеживались из бюджетов либо нуждающихся, либо откровенно небогатых граждан. Денег, которые при здравом инвестировании укоротили бы дни действующей власти».


Алексей Навальный в некоем раздвоении отпрянул от экрана, то ли недоумевая, то ли с очередной переоценкой прочитанного. Он и впрямь испытал сумятицу мыслей и чувств: последние два абзаца, при общей уместности посыла, были скорее эпатажем, нежели политическим постулированием, которое отторгает чрезмерное дробление проблемы умозрительного свойства. Сколько бы месседж подполья не был продуман, концовка вступления – явный перехлест. То ли увлеклись, то ли заговорились.

Одновременно Навального пронзило, что он уже это где-то читал. Похоже, в другом формате/жанре и давно. Не столько вспомнилась концепция, столько авторский стиль, показавшийся знакомым.

Председатель ФБК мысленно напрягся, норовя обострить ассоциацию, но все, что отложилось, это смутное воспоминание об авторе-иностранце без репутации. Не разобравшись с головоломкой, Алексей вновь погрузился в «протокол намерений» подполья: «Между тем критика стратегии Фонда, тщательно взвешенная, всего лишь манифестация нашей прагматики в ведении дел. Нельзя не признать выдающийся организационный талант председателя Фонда, как и точный выбор им концепции борьбы с режимом, ее органичную востребованность.

Сколь бы ни была болезненна наша критика заблуждений г-на Навального, масштаб его личности – крупного политика – неоспорим, огромно его влияние и на молодежную среду. Но главное, его кипучая энергия и бесстрашие служат золотым стандартом противления авторитаризму клептократического типа.

Совершенно очевидно, что г-н Навальный гарантировал себе место в «коротком списке» претендентов на президентское кресло в поставторитарной России. Но, как представляется, не ранее начала тридцатых, когда поколения нынешних хипстеров в корне изменят стилистику политической жизни, ее символы и ценности. Пока же есть все предпосылки предполагать, что Алексей Навальный – один из ведущих претендентов на пост министра юстиции или аналогичной должности в первом демократически избранном правительстве РФ».


Алексей потупил взор, переваривая новый фрагмент текста. Вскоре до него дошло, что его первая реакция на ультиматум, стилизованный под проспект политического альянса, была скорее эмоциональной, нежели базировалась на трезвой оценке. Похоже, сделал свое фактор внезапности. Потому флаер-приглашение в подполье – и не на паритетных началах, а на условиях лечь под альфа-самца – был воспринят им поверхностно.

По размышлении здравом, выходило, что заговор не столь уж грозен, коль доверил столь важную задачу как призыв вассалов тем, кто не только политиками, но и управленцами не являются. При всей убийственной точности оценок и прогнозов, текст, в общем и целом, звал в глушь схоластики, мало пересекаясь с реалполитик. С миром, где обязательства порой стоят не дороже воздуха, затраченного на их озвучивание, союзы и коалиции менее предсказуемы, чем курс все еще деревянного рубля, гипертрофированное честолюбие (жажда власти) – синоним понятия «государственник», а нечистоплотность и зависть – рабочая этика среды. Стало быть, потенциал подполья был раздут воображением, пустившимся во все тяжкие под прессингом Кремля…

Немного просветлев, Навальный вернулся к чтению. В ближайшие несколько минут конфликтов с эго не наблюдалось; сам того не заметив, он отправился в дрейф. Плот, правда, прокатный: «Как бы то ни было, у Кремля не вышло разогнать все региональные структуры ФБК, жизнь в части из них еще теплиться. Надо понимать, за счет активистов. Разумеется, они главное достояние Фонда. Но могут ли эти активисты влиться в подполье, усиливая заговор? Скорее всего, нет. Ибо давно угодили под колпак ФСБ, став, тем самым, потенциальным рассадником инфекции для союзников, соблюдающих правила конспирации.

Но у засвеченной сети есть и свои плюсы. Уменьши штабы накал и диапазон своей активности, нездоровый интерес чекистов к ним ослабнет как к свернувшим с тропы войны. При этом они формально останутся в поле наблюдения спецслужб, которые своей слежкой за неблагонадежными оправдывают свои штаты. Тем временем Фонд приступит к келейному набору пассионариев нового поколения, кому близки принципы партизанской войны и жесткая дисциплина подполья. Разумеется, под нашим заботливым руководством и в тесной кооперации с нами. Таким образом, нулевой этаж прикроет собою цокольный или, по меньшей мере, отвлечет от последнего внимание. Малейших сомнений, что эта миссия Фонду и его предприимчивому лидеру по плечу, у нас нет».

Тут, будто пребывая в нише покоя, Алексей ощутил внезапный укол паники неясного происхождения. В чем дело? Вроде бы все с «заговором» ясно – пранкеры-шантажисты нетелефонного извода, косящие под мыслителей. Тогда что так закусило, перехватив дыхание?

Навальный клацнул мышкой, после чего поскакал по тексту обратно – к вступлению, минутами ранее уже фрагментарно перечитанному. Остановился, упершись в его финальный пассаж, набранный петитом, по которому, не исключено, прежде пробежал наискосок. Оказался он десертом наоборот: «Сколь бы ни были велики заслуги председателя ФБК перед Россией, реальность такова, что его виды на Кремль сомнительны не только в упомянутой частности, но и в целом. Он, этнический украинец по отцу, – невольная жертва экспансионизма Кремля. Тот мало того, что отхватил часть территории Украины, государства-побратима, так еще отравил оголтелым, похлеще риторики Штрейхера, антиукраинизмом все сто сорок четыре миллиона россиян. Включая больных деменцией и грудничков.

Степень интоксикации мозга нации столь тяжела, что, не исключено, лечению не поддается. Сколько бы будущие хозяева Кремля не денацифицировали популяцию, предубежденность к украинской идентичности останется.

Схватка за президентское кресло не знает правил хорошего тона и компромиссов, так что и в поставторитарной России борьба без правил за властный Олимп сохранится. Едва Навальный выставит на президентские выборы свою кандидатуру, как Сеть заполнится его фото в вышиванках. Что похоронит его не только как кандидата в президенты, но и как карьерного политика. Ведь своим размахом украинофобия уже задвинула на социальные задворки антисемитизм, пусть только среди поданных Его Теле-Величества. Таковых, однако, десятки миллионов.

Тем самым, напрашивается: г-ну Навальному разумно отказаться от поползновений на Кремль, ориентируясь на министерскую должность, возможно, премьерскую. Он, высокообразованный ни чета прочим политик, с огромным, не использованным и на треть ресурсом – одна из опор будущей России».

Алексей, точно при обширном раздражении, обеими руками бросился чесать макушку, гримасой отчаяния уродуя свои правильные, подернутые легкой ипохондрией черты. Уняв душевный зуд, Навальный опустил голову на сложенные на столе руки. Рот пришел в движение, нечто беззвучно артикулируя. Казалось, «Первому впечатлению, доверяй».

В ближайшие полчаса он будет бездумно включать-выключать кнопку экрана компьютера. Пока та не застрянет, энергию при этом не отключив.


Глава 10


Москва, матч ночной хоккейной лиги Россия-СКА, 20 декабря 2019 г.


Отыграв два периода, президент в третьем на лед не вышел. Тем самым сузил диапазон забот своей охраны, сбивавшейся с ног на массовых мероприятиях.

У раздевалки, кроме президентских, замечались личные бодигарды Бортникова и Нарышкина. Из чего следовало: ВВП в компании двух мега-силовиков.

Директоров ФСБ и СВР президент сегодня уже дважды употребил: мало того, что в очередной раз привлек к ненавистному им, не по возрасту хоккею, так еще устроил в пропахшей потом раздевалке совещание, грозившее затянуться до полуночи.

Между тем и намека на разочарование или усталость на лицах топ-чиновников не замечалось, более того, они транслировали умеренное лакейство: подражая шефу, оставались в хоккейных доспехах, порой беря в руки клюшки и покручивая ими, с которыми на сегодня будто покончено.

Так или иначе, необычное место встречи высоких договаривающихся сторон было неслучайным: боязнь прослушки подпольем преследовала всех, кто знал о его существовании. Оттого объекты квартирования президента ежедневно «простукивались» на предмет инородной аппаратуры. Приветствовался и экспромт контактов, точно, как сегодня.

С момента, когда замдиректора ФСО указал на Вячеслава Суркова как на возможного взломщика системы безопасности президента, минуло два месяца; прибегнул он, правда, к эзоповой «аранжировке». Между тем ВВП уверовал в гипотезу мгновенно, едва ее пробежал глазами. После чего созвал экстренное совещание в том же, что и сегодня составе, и лишь затем отчет Митрофанова дочитал.

Как тогда, так и сегодня отсутствовал Колокольцев, министр МВД, и будто непонятно как сюда затесался Нарышкин, с боку припека проблем внутренней безопасности. Но обстоятельства звали как раз к такому кадровому раскрою. Ведь подполье развернуло основной театр борьбы с властью за рубежом, атакуя в Европе и США капиталовложения ближнего круга президента. Ко всему прочему, Нарышкин – один из считанных приближенных, кому ВВП, человек с врожденным «прищуром», почти безоговорочно доверял.

Между тем Сурков в президентской колоде был изначально грубо крапленой картой. Он, Сорбонского пошиба интеллектуал, да еще с тройным дном, с первых дней слыл чужаком в команде крепких посредственностей, которую ВВП целенаправленно для своей вертикали подбирал; по мере вживания в свою должность президент избавлялся от якобы непатриотических умников – илларионовы из властной обоймы изгонялись.

Сурков же, даже уходя, каждый раз каким-то образом возвращался. Секрет его административного долголетия определялся не столько тем, что был незаменим, сколько его уникальным даром переплюнуть в пакостях персонал АП, знаменитого внутренними войнами, подсиживанием. При этом реально таскал из огня жизненно важные для режима каштаны.

Тем не менее Сурков в Кремле ни на секунду не переставал быть пришлым, человеком нерусским – в той однородной среде, которую ВВП формировал в качестве кадровой инфраструктуры власти. Не потому, что Сурков по отцу чеченец и – наперекор тезису – нерусских в вертикали хватало, а потому, что ВВП неосознанно внедрял в модель государственного устройства некий набор характерных для русского национального характера черт. Так вот, не-русскость Суркова заключалась в том, что он на фоне собирательного русского управленца был нестандартной личностью: утонченный, декадентствующий сочинитель, философ, политический аналитик, блестящий модератор межгрупповых отношений и некогда боец спецподразделения, владеющий приемами рукопашного боя.

За что бы он ни брался, был чертовски эффективен, ибо просчитывал все узлы и узкие места комбинации, ничего не оставляя на авось. Невероятная успешность создала ему реноме серого кардинала Кремля, дергающего за ниточки верхнего эшелона власти. Оттого подталкивать к взяткам Суркову не приходилось – несли добровольно, задач не конкретизируя. Знали: Славе техзадания не нужны, он лучше контрагента знает его интерес. Свой «гонорар» отработает сполна, но палец о палец поверх врученной суммы не ударит…

Свои многочисленные дарования и пороки Сурков с блеском воплотил в антиправительственный заговор, запрограммированный самой природой чекистского капитализма, пустоцвет неурожая истории. Вцепившись в нее предсмертным хватом, властная ватага не столько отказывалась, сколько не могла уходить, таща за собой обоз коррупционных преступлений. Кремль до того погряз в рокировках, обнулениях, прочих мистификациях общественного доверия, что обзавелся репутацией мирового посмешища, кем даже такой продукт насилия над природой, как СССР, никогда не был.

Но то лишь оболочка феномена, его ядро – социальная гипертония общества, пущенная режимом на самотек; врачевалось лишь то, что покрывалось методикой одноразовых заплат. На большее режим не тянул, отгораживаясь от реальных вызовов опиумной курильней так называемой «духовности».

Это сулило потерю управляемости, в шаге от которой – социальный взрыв с переделом собственности, либо и вовсе – ремейк большевистской экспроприации.

Так активы миллионов крупных и средних собственников оказались под системной угрозой – благодатная почва для широкомасштабного антиправительственного заговора; он организационно сформировался, едва ВВП объявил о своей готовности пойти на четвертый срок.

Представляя наиболее квалифицированную и влиятельную прослойку общества, заговор обрел соответствующую структуру. Отцы движения, замшелые практики, в условиях заматеревшей автократии не находили крепко сбитому подполью альтернатив. Всю системную и несистемную оппозицию считали бизнесом низкой рентабельности, недостойным внимания уважающего себя предпринимателя. Среди оппозиционеров признавался лишь Навальный, на взгляд подполья, фигура огромного нереализованного потенциала, которая рано или поздно позаимствует философию тайных сношений и дел.

Козырным преимуществом подполья было то, что движение отторгало неудачников, обиженных или обделенных властью. Его костяк – элита страны, обласканная званиями, должностями, благами. Те, которые видели в строе, спроектированном по лекалам начала минувшего века, вопиющий анахронизм, ворующий даже у них, золотых парней, будущее. Немалый сегмент силовиков среди заговорщиков цементировал движение многоуровневой конспирацией, где автономные ячейки сообщались с Центром через единственного связного.

Непроницаемость тайного ордена была настолько велика, что пока Митрофанов не высмотрел трюк Суркова в приемной ВВП, группа полковника Костикова шарила в потемках. Но, даже повесив на Суркова ярлык важной фигуры заговора, следствие почти этим и ограничилось; активные мероприятия на начальном этапе исключались, сам же разрабатываемый «отходов» после себя не оставлял.

Разумеется, некий круг контактов советника президента был отслежен, но он многого не дал. Выяснилось, что фигурант нередко как бы растворялся, оставляя свои телефоны то дома, то на работе и незаметно меняя автомобиль в нишах, не просматриваемых видеонаблюдением.

Однако дивная изворотливость Суркова работала на него лишь в принципе. По признаку пропадания с «радаров» группа Костикова выследила еще нескольких подозреваемых, чаще прочих соприкасавшихся с серым кардиналом. Их взяли в разработку, но результат балансировал в районе минимальных величин. Спустя некоторое время полковник Костиков из ФСБ, глава группы расследования, понял: заговор эксплуатирует частный малоизвестный мессенджер. Оттого неуязвим.

Как бы там ни было, метод сопоставлений и тыка очертил весьма ограниченный круг (порядка десяти человек), который гипотетически коррелировался с заговором. Арест и специальные средства дознания могли сорвать с них маскхалаты конспирации, но ВВП наложил на радикальные меры вето. Почему, не понимал ни Бортников, ни Нарышкин, а полковник Костиков и подавно. Более того, у них закралось сомнение, здоров ли психически президент; так можно и морских котиков в Кремле прощелкать…

При этом ВИПы выпустили из виду: массированных приготовлений по силовой перелицовке режима расследование не выявило. То есть абсолютизму ВВП сей момент ничто реально не угрожало, что, впрочем, страховым полисом монаршей неуязвимости не было.

Свое благополучие с позиций безопасности (относительное) президент прочувствовал интуитивно, но все же поручил своему аппарату – параллельно силовикам – прокачать сосуды властного организма. Каких-либо пробок тот, как и спецгруппа расследования, не выявил.

Так в шкале рисков трона заговор вновь уступил верхнюю строчку Проблеме-2024, наваждению, склизкими щупальцами, впившимися в монарший кадык с первых дней даже не четвертой, а третьей каденции.

Ранее, еще до похищения Куршина, ВВП определился: надежных гарантий юридической неприкосновенности после сложения полномочий у него нет, включая проект Алекса, привлекательного стержня, но идеологически неприемлемый. Спасение в одном – окончательной узурпации власти.

Лукашенкизация высшего поста обозначилась надежным, прошедшим проверку временем механизмом. Разумеется, не зеркальная, но столь же безоглядно дерзкая, как и белорусский патент. Это пиратское судно и взяли на абордаж, прежде проплатив арендную плату…

Оставалось проверить индекс лояльности политической надстройки, еще недавно полигон для имитаций, но которая в цикле транзита могла в иной лагерь переметнуться. Вспомнив былое, та не только жарко шепнула «да», но и слилась в экстазе, то повизгивая, то пуская розовые пузыри сучьего счастья.

Это, однако, наступит потом, в две тысячи двадцатом, пока же аппарат президента аккуратно изучал – участок за участком – штамповочный цех под названием российская законодательная система. Насколько та управляема, не скурвилась ли, тайно присягнув теневому лидеру?

Между тем переход к окончательной узурпации поста президента исключал любую общественную турбулентность. Так что скандала с разоблачением заговора, как в национальной повестке, так и в региональных быть не могло. Вцепившееся в мошонку трона подполье – как понимать? Император – не голый ли он!? Потому после бурного пролога расследование переключили с пятой на первую передачу, по большей части сведя его к наблюдениям.

Тем более скандал о грандиозном подкопе под Кремль не мог потревожить политическую пастораль сегодня, когда спецоперация по списанию в утиль конституции на пороге реализации; оставалось последнее – грамотно вплести индульгенцию на пожизненное президентство в рулон системного зомбирования населения.

Но тут заговор ломает статус-кво, нарываясь на репрессии: обнародует пока не артикулируемую тайну – так называемое обнуление, согласованное троном на всех этажах национальной управы. То, которое призвано закрепить мандат ВВП на Кремль.

Это был удар по пацанским понятиям, правившим в люксе верховной власти бал. Ведь пронюхав тайну из тайн Кремля, заговор не мог не узнать о расследовании, ведущемся против него самого. Оценив его низкий накал, уразуметь: его до поры до времени терпят. Иными словами, блюдут одностороннее перемирие, которое по джентельменской/пацанской логике предполагает симметрию.

Вдобавок ко всему, в качестве «барабанщика» заговор выбрал Алекса Куршина, конфидента ВВП, двумя месяцами ранее изгнанного из потайного убежища, после чего похищенного из посольства его подданства – Израиля. У последнего, слава богу, хватило ума не поднимать из деликатного события шум; обе разведки закулисно между собой договорились.

Текст Куршина разил эмоциями, нечто среднее между криком о помощи и инструкцией правил безопасности «Руками не трогать, убьет!» При этом наводил на мысль: автор и адресат статьи, президент РФ, лично знакомы и даже в доверительных отношениях.

Если с прорывом дамбы информационной безопасности президент мог смириться (ведь рано или поздно раскрыть тайну придется), то с прямым намеком на его конфиденциальные отношения с публицистом, прочитываемом в тексте, не мог. Нарушение прав человека страна правовой апатии, не запивая, проглатывала, а идеологическую «голубизну» власть предержащих – нет.

Кого-кого пригрел за счет трудового народа наш Володя – либераста-иностранца? А ведь сколько лет под отца нации косил!

Тихое бешенство, накрывшее ВВП с головой, адекватных контрмер не сулило. Скрутить подполью шею все еще было рано, ибо портить аппетит избирательному поголовью накануне обнуления – плохая идея. Но и пустить все на самотек, отдавая заговору инициативу, тоже ни в какие ворота.

Наконец статья Алекса бесила президента своей двойственностью. Ни доносом, ни дурно пахнущим поступком она не была, по крайней мере, такого впечатления не оставляла. А служила предостережением президенту завязывать с играми с нулевой суммой, полагаясь на якобы свое политическое бессмертие.

«Можно все время дурачить некоторых, можно некоторое время дурачить всех, но нельзя все время дурачить всех» – привел знаменитый афоризм Куршин, призывая президента одуматься. Продолжил: лимит на хорошие ходы выбран, в загашнике – одни плохие. И без того слишком долго везло. Так что единственный ныне актив – собственная жизнь, безоглядно подставляемая.

Пусть надругательство над конституцией общество, повинуясь инерции, проглотит, но первая реакция не отменяет синергетический эффект – скопление отрицательной энергии. Поза повиновения россиян обманчива, за ней скалятся бивни слона, животного неповоротливого, но могучего, а главное – крайне злопамятного. Упование на короткую память – привилегия заурядностей, непозволительная для зрелого политика роскошь. Кроме того, планируемая акция попахивает брачным аферизмом, не вписывающимся в блатную героику – поведенческий кодекс российской глубинки.

Если прогресс на десятилетия удлинил среднюю продолжительность жизни, то при этом сужал допуск греховности для публичных персонажей, близкий ныне к упразднению. Оттого затеянное предприятие не столько в контрах с политическим мейнстримом, сколько окончательно загоняет Россию в лагерь неполноценных, обделенных всевышним стран. Не президент серийный насильник родной стороны, а она сама, оказывается, сбой генетической программы.

Между тем один из финальных аккордов текста сбивал с толку окончательно: «Сколько бы президент не нагородил ошибок, он не заслужил той казни, которую по своему недомыслию приближает – суда Линча разъяренной толпой. Да и нет оснований утверждать, что он ведом злым умыслом, а не заблуждением. Не исключено, на повестке мания величия, внушенная бездарным окружением. И он жертва, которую история-злодейка беспардонно отработала».

Разъярившись поначалу, казалось ему, от удара в спину, ВВП в эпилоге статьи несколько оттаял. Что, впрочем, не гасило позыв проблему Куршина решить. Идей – как, правда, не возникало, а бросало из одной крайности в другую: закопать или, освободив из лап заговора, к себе приблизить. Несколько позже строй мысли упорядочился: Алекс Куршин, конечно же, подлец и предатель, но не дешевка – это точно. И не отнять: чего-то, с Алексом ассоциируемого, похоже, окопной правды, в последние месяцы не хватало.


– Так ли нам важен Алекс Куршин, Владимир Владимирович? – отозвался на президентскую вводную Бортников. – Заткни мы его, заговор другого найдет, а то и нескольких. Кем-кем, а писаками либерасты богаты. Куда важнее похитители Куршина, сделавшиеся работодателями. Их бы за жабры да на солнышко….

– Не к месту, Александр Васильевич, – возразил коллеге Нарышкин. – Владимир Владимирович прав: не время, не место и малые шансы на успех. Нет у меня даже уверенности, что Сурков в деле. Судя по некоторым признакам, Сурков может не знать, где Алекс Куршин. Либо не его уровень, либо шифруются по максимуму…

– Давайте под другим углом: что нам мешает Славу прессануть? – казалось, нашелся директор ФСБ. – Например, под чужим флагом. Моссад или ЦРУ за милую душу сойдет – прямой к Куршину интерес…

ВВП задумался, после чего стал расшнуровывать коньки. Реакция босса силовиков озадачила, но вскоре они последовали его примеру, прежде отодвинув клюшки в сторону; те казались геральдикой тайной ложи, будто сезонной, но к которой все трое принадлежат. Тут президент прервал ритуал разоблачения и, вздохнув, молвил:

– Скажите мне, соратники, вы впрямь намерены меня к Кремлю навеки приковать, зная, что я страну без присмотра не брошу? Если мы тут гадаем, замазан Сурков или нет, за три месяца не разобравшись, при чем тогда Моссад, крутые по меркам их региона парни, но тише воды и ниже травы у нас в России? То есть наш Слава, светлая голова, на эту пустышку поведется – это хотите сказать?

Директора внутренне вытянулись во фрунт, изумившись, насколько ловко президент все перевернул – свою зацикленность избежать судебного преследования по выходе в отставку, ближнему кругу известную, на якобы непреложный факт – свою незаменимость.

– Ладно, – миролюбиво продолжил президент, точно едкой критики только что не звучало. – Изобличение заговора с многочисленными арестами, как и прежде, не отвечает политическому моменту. Кредит доверия к власти может резко просесть, устрой мы накануне референдума по Конституции, события десятилетия, чистку элит. В особенности, с никакой доказательной базой… Но и пускать все на самотек не станем. Какие предложения, товарищи? Рассматриваем внутренний и внешний контекст. Начнем с тебя, Сергей?

– Да, конечно. И, по-моему, моя очередь, – изобразил подобие улыбки Нарышкин, классический меланхолик, благодаря чему и протоптал дорожку к сердцу ВВП, той же поведенческой «масти». – Как я понимаю, ожидается мой отчет по российской собственности в Италии?

Президент скорее глазами, чем подбородком кивнул. Бортников, соприкасавшийся с Нарышкиным плечами, чуть отодвинулся, навлекая на себя лик заинтересованного слушателя.

– К сожалению, там не густо, – тяжко вздохнул директор СВР. – Но знаем сегодня в разы больше, чем прежде. В общем, так. За нападением стоит сборная итальянского криминала – «Коза Ностра», «Каморра» «Ндрангета». Наши источники в итальянской полиции через свою агентуру, пусть частично, но просветили подоплеку поджогов. Сразу оговорюсь: как и ожидалось, следственные дела открыты формально, для проформы. Мол, здания и имущество застрахованы – упираться зачем? Страховщики – и защитят, и обогреют, и следствие по лучшему разряду проведут. У кого, как не у этих жирных котов – страховых компаний – кадры и деньги? Страховщики на самом деле роют капитально, только их забота не истинные поджигатели, а поймать за руку хозяев недвижимости, по их статистике в половине случаев заказчики, а то и исполнители поджогов. Что, впрочем, от истины недалеко. Но, если захомутать хозяев не удается, страховой случай закрывается с рекомендацией выплатить страховое покрытие. Что еще? Среди мафиози прошел слух, что организатор кампании поджогов – крутой силовик в отставке, то ли поляк, то ли словак. Мы объявили 50.000 евро за фото и установочные данные персонажа. Но, как понимаете, шансы невелики – столь тверда поступь шантажистов. Да и идентифицируй мы профессионала, не факт, что он в курсе, кто заказчик…

– Так в чем тогда осведомленность, Сергей, о которой ты говорил? Не пойму… – перебил ВВП с ноткой разочарования.

– Похоже, разобрались, как остановить беспредел, – невозмутимо отозвался Нарышкин. – Уточню: от заказчиков мы по-прежнему далеко, хотя и убеждены в их российском гражданстве. Однако низовое звено, итальянский криминал, у нас почти в кармане.

– Как это? – изумился Бортников, похоже, подзуживаемый духом соперничества. Не очень дружелюбно воззрился на коллегу, казалось, в ожидании, когда тот оступится.

– Решение, в общем, на поверхности, – бесцветно озвучил Нарышкин, будто затушевывая достижения своей конторы. После паузы продолжил: – Додумались мы сами, но и наши источники, итальянцы, помогли. Поначалу мы выяснили, сколько перепадает их бойцам, которые привлекаются к акциям против российской собственности. Оказалось, так себе. Тут осенило: все, что надо, это мафиози перекупить. Ведь, оказалось, они не в доле, а голимые наемники. Почву мы прозондировали, предварительное добро от мафиози получено. Дело за малым – создать фонд пострадавших собственников для перекупки рэкетиров. Подсчитано: он экономически выгоднее страхового покрытия, принимая в расчет долевое участие пострадавшей стороны. И выгоден вдвойне, с учетом сбора за крышу, который несколько пострадавших уже наладились шантажистам платить. Не говоря уже о стихийном бедствии – отстраиваться после пожара или взрыва. Словом, как только фонд погорельцев возникнет, за неделю-вторую проблему решим. Многое от суммы зависит. Прояви собственники дальновидность, не пожадничай, можно рассчитывать не только на самоустранение мафиози от диверсий, но и их долговременную защиту.

Тут Нарышкин заметил: ВВП не то чтобы ушел в себя, а демонстративно пропускает мимо ушей фискальную часть беседы. При этом он единственный, кто в состоянии мобилизовать разрозненный контингент инвесторов в итальянскую недвижимость, пострадавших от погрома. Руководя коррупционными схемами – на заре карьеры напрямую, в последние годы, как правило, за ширмой – он ныне камуфлирует свой интерес к активам российской элиты. Должно быть, срабатывает старая шпионская выучка – упаковывать в изоляционный слой все мало-мальски значимые намерения, а чреватые нарушением Уголовного Кодекса – тем более.

Еще недавно подобного не наблюдалось – президент держал планку доверительных с ближним кругом отношений. В последнее же время стал скатываться к дешевой клоунаде, причудам закомплексованных дам. Соратникам порой казалось, что его новый имидж и вовсе на хрупкой границе между эксцентрикой и паранойей; кому как не им, архитекторам президентского состояния, было известно, насколько оно безразмерно. В частности, только на Апеннинах несколько имений принадлежали (через закладные) дочерям ВВП и чемпионке мира по гимнастике и таблоидов, притом что числились за местными собственниками. В числе теневых владельцев недвижимости в Италии и бывшая супруга Людмила, развод с которой наряду с прочим диктовался соображениями финансовой безопасности.

Между тем Нарышкин знал: президент ни на день не станет затягивать решение проблем по итальянским активам своего клана, в какие бы одежки он сей момент не рядился.

– Одного понять не могу, – прервал паузу президент с хитринкой во взоре, – откуда у подполья столь обширный перечень наших частных инвестиций за рубежом? Вы не подскажите?

Бортников делал вид, что вопроса не прозвучало или он его прослушал. Тем временем Нарышкин бросил на него косой взгляд, казалось, так обозначая штрафника и реваншируясь за недружелюбные сигналы в свой адрес минутами ранее.

Повисла нездоровая тишина, похоже, провозвестник давно отложенного «разбора полетов». Нарышкин поглядывал на коллегу, то в осуждении, то будто соболезнуя. Президент, наоборот, отличался цельностью лика – беспечно уставился на главу ФСБ, чем, казалось, подмахнул обвинительное заключение.

Бортников оживился, демонстрируя напускную активизацию образа – принялся разоблачаться и, тем самым, как бы самоустраняясь от обсуждения. Президента это не смутило, и он точно пригвоздил вопросом:

– Не пойму я, Александр Васильевич, ты защищаешь честь мундира, или, изменяя присяге, прикрываешь подпольщиков, окопавшихся в ФСБ? Или, того более, ФСБ во главе с директором продались заговорщикам с потрохами? И я с Сергеем добываю на свободе последние дни…

Бортников громко сглотнул, после чего застыл с наполовину опущенными шароварами хоккейной униформы. ВВП продолжал безучастно обозревать самую могущественную в стране после себя персону, казалось, вынашивая жесткое решение.

На самом деле ВВП сей момент корил себя самого, осознав, что неоправданно перегрузил ФСБ полномочиями, влиянием. В результате получил государство в государстве, существующее автономно, в отрыве от страны, президента, но куда хуже – от своего директора, пусть в определенной, нередко объективной степени. ВВП уже знал: ни Бортников, ни его замы к заговору непричастны; они по-прежнему опора режима. Между тем сомнений быть не могло: банк данных по зарубежным активам российской элиты, включая президентский клан, был создан Департаментом экономической безопасности ФСБ. Любому иному ведомству столь сложное мероприятие, в основе которого сотни источников информации, было не по зубам. Как и очевидно, что без предательства офицеров Управления те сверхсекретные сведения оказаться у заговора не могли.

Тем временем Бортников продолжал страдать от паралича речи, осознавая, что угодил в капкан собственной недальновидности; он знал о позиции Департамента экономической безопасности грести всех коррупционеров под одну гребенку без оглядки на неприкасаемых, но на «амнистии» клана ВВП не настоял. Будто сами допетрить должны…

Возмущаясь погромом российской собственности на Апеннинах, президент, конечно же, подразумевал лишь активы, которые контролировались его группировкой и частично им самим. И, несомненно, отдавал себе отчет, что подкоп Департамента под собственность его ближнего круга производился при бездействии, а то и с молчаливого согласия директора.

В коллизии отметилось и комичное: не внедрись в процесс «описи» коррупционной собственности заговорщики, скорее всего, о недружелюбной трону акции ФСБ президент не узнал бы. По крайней мере, до тех пор, пока держал бразды правления системы в руках.


Бортников понимал: он обязан нечто предпринять – наперекор ссохнувшемуся горлу, гулко бьющемуся сердцу, отчаянию нарушившего кодекс омерты, пусть подразумеваемый. Нечто экстраординарное, лишенное трафарета.

Но не выходило. Ему казалось, что, споткнувшись во тьме превратностей судьбы, он, если и поднимется, то будет доживать свой век в условной позе «Ку». Потому держаться за поручни зашатавшего кресла – все, что остается. До более внятных времен.

Вдруг забрезжил рассвет, заискрив надежду. Свет содрал невидимые путы, восстановив мерный пульс мысли и вместе с ним – желание все вернуть на круги своя. Дыши глубже, и найдешь поводыря, подумал он.

Нашел, но, похоже, первого попавшегося…

– Трудно сказать, откуда у подполья сведения о российской недвижимости за рубежом, – заговорил Бортников, как ни в чем не бывало, точно никакого конфуза с ним не приключилось. – Не исключено, от нас, ФСБ. Я, едва прослышав о терактах в Италии, бросился шерстить своих на предмет возможных утечек, но тут, Владимир Владимирович, ваша команда: в интересах общественной стабильности заговорщиков не кантовать, присматриваться в основном…

Бортников беззастенчиво врал, зная причем, что ему ни ВВП, ни Нарышкин, волки демагогии, не поверят. Хотя бы потому, что в политике ложь органично совмещается с полуправдой и декорациями истины. В зависимости от обстоятельств, в ходу то одно, то другое, то третье.

На самом же деле он, едва услышав о 09/11 активов президентского клана в Италии, мгновенно смекнул, что источник того разгрома – в недрах Департамента экономической безопасности ФСБ, в котором, оказалось, засели матерые власовцы. Ибо столь густой замес сведений о тайных активах российской элиты мог быть только у его ведомства.

Спустил же он инцидент на тормозах не из-за распоряжения ВВП воздержаться от резонансных разоблачений, а оттого, что, проведав о событии, запаниковал: провал, затрагивающий интересы монаршего двора, не сулил шансов на реабилитацию. Так что, пока Кремль не разобрался, кто и откуда, заметай мусор под ковер.

Но не все так просто. Директор ФСБ все же не сочинитель, чья власть над героями условна, а ответственность обнуляет примечание «Все персонажи и события вымышлены…». Он – один из главных акторов вульгарного бытия, на скамейке запасных не отсидеться. Потому Бортников затеял якобы плановую инспекцию злополучного Управления, как это водится, силами отдела внутренней безопасности. Но задачу сформулировал только непосредственному исполнителю, прежде взяв у него подписку о неразглашении, в том числе своему непосредственному начальству.

Ни взломов, ни прочих не санкционированных вторжений в банк данных Управления офицер не выявил, как и не обнаружил кротов; ни одного существенного отклонения от нормы. Зато однозначно установил: предатель – сотрудник сектора российских активов за рубежом, один из четырех, если не все вместе. По крайней мере, код доступа у всех.

Дальнейшее погружение в тему явных проколов заговора не выявило, более того, спустя несколько недель уперлось в стену: автомобиль офицера сектора майора Новицкого, якобы возвращавшегося с рыбалки, перевернулся и загорелся. Огонь обезобразил тело жертвы до неузнаваемости.

Образцы ДНК майора на рабочем месте странным образом улетучились, их точно корова языком слизала. Родители Новицкого – покойные, он сам – единственный ребенок в семье, разведенный, детей в браке не было. По его официальному, зарегистрированному в Конторе адресу следов его проживания не нашли. Расторгнув брак, он оставил квартиру супруге. Куда переехал, она не знала. Разумеется, можно было вскрыть могилы родителей, но Бортников свернул расследование, найдя досье исчерпывающе ясным – на тот момент алиби остальных офицеров сектора нашло подтверждение.

Между тем страх перед оргвыводами и карой за нарушение кодекса ордена – лишь часть рисков, замаячивших перед директором ФСБ. В последние годы под давлением обстоятельств Контора сделалась тараном коррупции. Ведь Россия, материк беспримерного воровства, оказалась под угрозой полной потери управляемости; притормозить процесс могла только общенациональная антикоррупционная компания.

Понятное дело, у президентского ордена неприкосновенность, и под ударом, в основном, управленцы среднего звена, куда реже крупная рыба, потерявшая берега, но, так или иначе, ощущения глубокой прополки «поляны» Контора должна была у элит пробудить.

Массированный приступ позиций казнокрадов и мздоимцев, сопровождаемый громкими посадками, казалось, создавал впечатление близящегося котла. Между тем эксперты и просто люди знающие понимали: миазмами воровства отравлена вся политэкономическая атмосфера, так что серия жертвоприношений – это капля в море борьбы с коррупцией и по факту сигнал-предостережение армиям несунов перегруппироваться. Даже расширь ФСБ масштаб репрессий, предсказывали аналитики, коррупция видоизменит алгоритмы, да и только, как такое уже не раз случалось.

Это и произошло, причем повсеместно, включая саму Контору, на региональном уровне – скорее крыша коррупции, нежели ее ниспровергатель.

Поскольку немало связей в экономике подношений – понятийных, юридически незакрепленных, то подобного рода активы нередко сами идут в руки силовикам. Обломилось и Бортникову, причем без всяких усилий с его стороны и даже против его воли

Строительный холдинг «Crown Engineering», мерно посасывавший госбюджет, в какой-то момент свои объекты заморозил, демонстрируя все признаки банкротства. И, разумеется, угодил в сачок центрального аппарата ФСБ, открывшего уголовное дело о мошенничестве с взятием под стражу владельца и главбуха компании.

Но тут у сына Бортникова – Дениса, вице-президента банка ВТБ, Центробанк вскрывает на подведомственном тому участке якобы прачечную, что сулит не только отзыв лицензии у банка, но и бесплатный плацкарт в Магадан ее куратору. Между тем банк ВТБ хоть и не был безгрешен, но до прожженного криминала не опускался. Стало быть, речь шла о целенаправленном наезде, а с учетом личности взятого в оборот – настоящем метеорите статус-кво.

От столь дерзкого вызова Бортников-старший дико возмутился, но, уняв гнев, принялся зондировать ближние и дальние подступы к еще недавно немыслимому событию. Между тем даже Набиуллину удалось достать только с третьей попытки после клятвенных обещаний секретариата перезвонить.

Как многоопытный, поднаторевший в аппаратных играх функционер Бортников с первых мгновений беседы прочувствовал, что у главы Центробанка к постоянному члену Совета Безопасности пиетета нет – явный контраст их пересечениям в прошлом; разговаривала она при этом доброжелательно, если не с теплотой. Ее замечание «Контрольное управление юридически независимо…» могло быть воспринято как удар под дых, однако интонационно улавливалось: не так уж все плохо, устаканится, так или иначе. Похоже, проблема была ей нова и не очень понятна, но, казалось, Набиуллина кое-что знает, о чем не может или не считает нужным рассказать. При этом это знание не грозит Бортниковым чем-либо непоправимым. На вопрос, стоит ли обратиться за консультацией в АП, ответила: «Не думаю».

На следующий день к столику в ресторане, где традиционно обедал Денис Бортников, подсел некий смахивающий на хамоватого экспедитора гражданин, речь которого странным образом изобиловала мудреной юридической и политэкономической лексикой, да еще не всегда по-русски. Прежде, однако, был заблокирован охранник Дениса «экспедиторами» несколько проще.

За считанные минуты интервент разъяснил: кейс Дениса Бортникова будет заморожен в обмен на перевод под домашний арест владельца «Crown Engineering» Олега Степанова. При этом главбуха компании – переквалифицировать в паровоза и засадить хоть пожизненно как переоцененного профессионально и в зарплатных ведомостях.

Между тем то было только прелюдией делового предложения хоть и стержневого свойства. Подкрепляя серьезность своих намерений, теневая, но, наконец, обозначившая интересанта сторона загрузила на экран мобильного закладную на шале, расположенное в районе Санкт-Морица с видом на озеро Граубюнден и тянущее за полтора миллиона швейцарских франков. Затем был поднят залог на шале, сделанный в пользу сына Дениса, внука Александра Бортникова, студента МГУ.

Не дав перевести дух, гонец мега-мошенников и коррупционеров, похитивших у вкладчиков и государства около двухсот миллионов евро, явил виды еще одного шале, на сей раз в округе Интерлакен, кантон Берн.

С последней единицей недвижимости, между тем, регистрационных встрясок пока не приключилось, ее собственник в правах еще не поражен. Что несколько сбивало с толку как момент, выламывающийся из логики предлагаемой схемы. Кроме того, не могла не смутить немецкая фамилия собственника шале – Гартенштейн. Ее носитель, однако, был плоть от плоти криминального капитализма с русским акцентом, хоть и последние двадцать лет ничего тяжелее ручки и двоих паспортов – российского и израильского – не поднимал. Так вот, второй объект торга был бонусом подлежащим выплате, как только Степанов поменяет кичу на свой замок в Рублевке. В предметность премиальных следовало полагаться на слово.

Оказалось оно надежным, как и сама конструкция – обменять сидельца на кандидата в оные. По выражению глаз стороны ударили по рукам, и спустя неделю Олег Степанов поменял казенную охрану на свою собственную. Но прежде инспектор Центробанка снял с ВТБ обвинения в прачечной, как не нашедшие должного объема доказательств.

Тут Бортников старший узрел, причем на месяц раньше ВВП: у властной вертикали – реальный конкурент. Да, его удельный вес с авторитарным Кремлем несопоставим, но бульдожья хватка неофита в сочетании с редкой оборотистостью создает ему имидж грозы режима.

Директор ФСБ отдавал себе отчет, что, не заручившись поддержкой кого-то из АП, заговор не отважился бы сунуться в Центробанк, тем самым, швыряя перчатку основам основ власти. Как и понимал, что без двадцати миллионов (плюс минус) долларов прокрутить такую комбинацию не получилось бы, коль три с половиной отвалили только семье Бортниковых.

Прознав о разгроме активов клана ВВП в Италии, директор ФСБ к своему изумлению открыл: итальянские погромщики и шантажисты его сына в России, то есть его самого, вне сомнения, единый организм, который, наступи час, сломает хребет пресловутой вертикали.

Следовательно, поддавшись шантажу заговорщиков, он никаких тактических задач не решил, а впал в круговую зависимость от силы, своей беспринципной мощью и коварством способную перещеголять не знающую устава власть. Стало быть, он последний, кто заинтересован в анатомировании подноготной заговора. При этом должен проявлять лояльность трону, имитируя контрреволюционную активность. Благо это несложно с тех пор, как президент уподобился свахе самому себе, сглаживающей углы келейно продвигаемого мезальянса – католического брака ВВП с Россией. Так что, предлагая президенту торпедировать заговор, Бортников не более чем отгораживался трескучей фразой, замышляя нечто противоположное – не только скрыть свою уязвимость как жертва шантажа подполья, но и отдалить, насколько это возможно, демаскировку заговора.

Если образно, то директор ФСБ оказался на нейтральной полосе под дважды дружеским огнем – между якобы своими и условными чужими, чьи флаги дивным образом трансформировались в один – пиратский. Соответственным образом он и «защищал» престол, пропуская его интересы через блокпосты своей драмы. Так что ничего полезного, профессионально содержательного – как схватить заговор за шкирку – ВВП в этот вечер от Бортникова не услышал. Не дождался он и объяснений, откуда у подполья полный перечень грязного белья российского капитализма. В связи с чем, предостерег президент, еще одна попытка уйти от объяснений – гарантированная отставка.

Перегруженность повестки сыграла на руку Алексу Куршину – он неприметно канул в какую-то дискуссионную щель. При этом до летучки президент, подзуживаемый противоречивыми эмоциями, твердо решил с конфидентом разобраться. Похоже, ВВП подмывало Алексу по-пацански накостылять, после чего, смыв с обеих физий юшку, сомкнуться в крепких мужских объятьях и хмуро, хоть и доверительно вспоминать былое. Что правда, то правда: без культуры толковища русский национальный характер точно каша без масла.


Глава 11


Приднестровье, 1 января 2020 г.


Похмелья не ощущалось, впрочем, как и в прошлом году, который Алекс встречал в «Башне Федерации». Но, в отличие от сухого 2019 г., они вчера бутылку виски со Степановым уговорили.

Зато множились явственные сигналы тревоги; впервые за три месяца его «общественных работ» склад боеприпасов, судя по беготне и командам, доносившихся с нулевого уровня, лихорадило.

Бедлам напоминал налет немецкой контрразведки на опорный пункт СВР в Потсдаме годичной с копейками давности. Все же только отчасти. Предложений сдаться, озвучиваемых через громкоговоритель, не звучало, как и не улавливались токи чего-то непоправимого.

Люк распахнулся, в проеме – лицо Виктора, зам. начальника объекта и связника с внешним миром. Растерянный взгляд, условная белая линия вокруг губ. Скатился по лестнице, казалось, произведя больше шума, чем обычно. Планшет с зажженным экраном, учащенное дыхание, ищет глазами Степанова, напарника по постою, и наконец: «Говорите, Алекс».

Привычная композиция из спинки кресла и лысеющего затылка. Прежний и голос – веский, убедительный:

– С наступившим, Алекс! Но – как бы это точнее – для вас и компаньона Степанова с отсрочкой.

– Я не против, даже если в небесной канцелярии пару-тройку лет скостят. В паспорте необязательно… – заметил Алекс, казалось, в настрое пофилософствовать.

– Не понял! Паспорт – откуда? – вскинулся Борис – многопрофильный куратор постоялого двора, функционально – контактное лицо заговора. Но тут спохватился, будто уловив иносказание: – Алекс, ценю вас как полемиста, но, поверьте, сейчас не до турниров стиля и остроумия.

– Тогда что? Обмен заложниками? Лидера заговора, арестованного ФСБ, меняют на меня? Как по-другому понимать? Склад боеприпасов масштаба всего ленд-лиза, да еще первого января, вы словно улей разворошили… – не унимался астролог закулисья.

– Так! Капитан, ты меня слышишь!? – повысил голос куратор. – Если да, то набрасывай на нашего Киссинджера браслеты и вези, как договаривались.

– Да, слышу! – подтвердил контакт капитан, околачивавшийся поблизости. Подошел вплотную к Алексу.

– Э-э, easy, Борис, easy. Не напрягайте Виктора, ему и так досталось, – сослался на некие отношения с обслугой Алекс. И примирительно: – Надо так надо. Но, надеюсь, объясните, что произошло.

– Как понимаю, Степанов дрыхнет после вчерашнего, – ушел от ответа куратор. – Тогда вот что, капитан: замотай его в одеяло и тащи с подчиненными наверх. Выруби, если брыкнется…

Не прощаясь, и без всяких предостережений Борис вышел из связи. Следуя некоей инерции, Алекс тупо глядел на экран, будто забуксовав на бездорожье смыслов. Но вскоре Виктор планшет забрал, сопроводив действие словами: «На сборы три минуты». И двинулся в комнату Степанова.

Пеленать того между тем не пришлось – немного помычав, спустя несколько минут он объявился в коридоре в сопровождении капитана и явившейся подмоги – двоих рядовых. У каждого в руках по его чемодану, у самого Степанова пальто только на одном плече. Отставив чемодан, служивый второй рукав вдел, хоть и не без усилий.

Вскоре ошарашенный Алекс и спящий на ногах Степанов погрузились в микроавтобус с тонированными стеклами в сопровождении троих служивых, тщательно проинструктированных капитаном. По его отмашке и тронулись.

Тем временем квинтет обслуги склада лихорадочно менял половые доски, зашивая участок, где четвертью часом ранее был спуск к постоялому двору и пост охраны с видеонаблюдением за ним. Еще пару десятков служивых носились по уставленному стеллажами депозитарию смерти размером трех «Лужников», будто наводя порядок, но, казалось, без четких направляющих. Словно их командование столкнулось с чем-то непредвиденным, внесшим помехи в рулевое управление.

Между тем Алекса переполох в его недавнем пристанище уже не занимал, ибо нечто подсказывало: сюда он больше не вернется. А тревожила неизвестность, в какой фильтрационный центр закулисья его на сей раз упекут.

Но тут он явно спешил закрыть главу, чей сюжет был далек от исчерпания, тектонический сдвиг, не более. Она – в самом разгаре, кроме того, обнажила нового интересанта, следующего ныне за микроавтобусом по пятам, впрочем, фабуле отчасти известного.


Направление – Рыбница, что Алекса несколько успокоило. «Главное, не аэропорт Бендер – воздушный мост в Россию, ведь для Кремля я как Ассанж для Дядюшки Сэма, – размышлял он. – И место назначения, скорее всего, Приднестровье, ибо заблокировано соседями – Молдовой и Украиной. Стало быть, пересечение обеих границ – неоправданный риск».

Тем временем микроавтобус проехал указатель въезда в Рыбницу, Алекс сгруппировался: очередной момент истины.

Ни одного мужчины, редкие женщины, выгуливающие детей. Промчались несколько скорых, режа перепонки сиреной.

Наконец собратья по полу. Увы, два синюшных бомжа, схватившиеся, должно быть, за котомку пустых бутылок. Будто, всё на месте, родная, впитанная с молоком матери стихия. Без «климатических» сдвигов. Уже хорошо.

Между тем Степанов знай себе дрыхнет, заваливаясь на поворотах то на Алекса, то на окно, чем раздражает эскорт. Но Алекс провисом коллеги удовлетворен, ведь малейшие лишения для того – повод для скандала, а то и истерики. Три месяца общего крова дались им лишь благодаря особому умению Алекса срезать углы. Он то потакал любому капризу соседа, то выключал рубильник отношений, подвергая остракизму. В общем же и целом, взял взбалмошного мега-проходимца под опеку а-ля старший брат. Не бить же? Притом что порой, ох, как хотелось…


Во второй раз за свою одиссею Алекс в районе частной застройки, где, похоже, намечено бросить якорь. Потсдам с его мрачноватой обстоятельностью жилища здесь ни разу – разнобой разрухи, запустения и крикливой роскоши. Но и ассоциаций с ДОТ, как в немецких частных жилмассивах, нет, что, возможно, продукт самовнушения, капризов исторической памяти.

Их адрес – продукт первичного накопления некогда равного в праве на нужду, недоедающего общества; лепка на фасаде, мраморные львы у входа. У дорвавшихся до изобилия не один живот сводит…

Двое автоматических ворот – въезд во двор особняка и в гараж. Мило. Даже увидь микроавтобус соседи, кто в нем, им не разобрать. Выгрузились, оставив Степанова досыпать сны дольче вита мошенника-коррупционера. Дверь-то в гараже по прибытии тотчас затворилась, не убежишь. Сеть обоих ворот разомкнулась от телефонного звонка, который сделал старший сержант, старший охранник. Потому Алекс посчитал, что дом необитаем.

Он и впрямь казался таковым по пробковой тишине, встречавшей пришельцев и ощущению пыли, будто проникавшей в носоглотку. На самом деле «пыль» – это нагромождение предметов и символов семидесятых – массивные хрустальные люстры, трюмо, заставленное хрусталем грубой выделки, мебель из натуральной древесины, пробуждающая реминисценции полувековой давности.

Далее и вовсе невероятное. На стене композиция из пионерского горна и вымпела «Победителю соцсоревнования». Рядом как бы уголок боевой славы: знамя какой-то гвардейской дивизии, винтовка Мосина со штыком, ржавая каска якобы с пулевым отверстием, пулемет «Максим» и полуистлевшая лента с несколькими патронами.

На этом паноптикум будто давно ушедших дней не исчерпывался, плавно перетекая в… уголок Израиля: национальный флаг, предметы культа, портреты Герцля, Бен-Егуды.

Как ни парадоксально, оазис иудаизма более органичен, чем страшная мешанина стилей и натюрмортов а-ля «кислое с молочным», юродствующих в просторном зале. Ведь Рыбница, если и оставила зарубки в истории, то тем, что евреи длительное время в ее населении преобладали.

Тут Алекс увидел древнюю старуху за девяносто малюсенького роста, сидевшую в массивном кресле – ноги ее не доставали до пола. Одета в застиранный байковый халат из тех же семидесятых – что вкупе с ее неподвижностью отсылало к жанру восковой историографии. Его посетила неожиданная мысль: «Сколько знаменитостей еврейского происхождения в музее Мадам Тюссо?» Впрочем, все естественно: старуха – ярко выраженная еврейка.

Старуха моргнула, понудив Алекса, обескураженного забегом в прошлое, вздрогнуть; он пришел в себя. Раздумывал, как ее поприветствовать, притом что в региональном диапазоне «русский-украинский-идиш-румынский» трудностей не испытывал. Колебался, не в силах определиться: женщина – жертва деменции или персонаж со странностями. В конце концов, бросил свою пятую точку в соседнем кресле, почему-то примостившись на краешке, но, так и не раскрыв рта.


– Что это за синагога с красным уголком и богадельней в одном флаконе!? – проревел Степанов, которого, судя по удивлению охраны, сей момент не ждали. Ребята понуро ошивались по строению, в комнаты не заходя. Похоже, ожидали звонка с инструкциями, а может, распорядителя места.

– Явился, не запылился, – парировал Алекс, откликаясь на эскападу компаньона. – В храме флагов быть не может. Забыл что ли?

– Кто вас, иудеев, знает! Всё как не у людей: в воскресенье пашете, в субботу не кури и за руль не садись, – проворчал Степанов, выискивая взглядом место приземления.

– Ты, я вижу, без меня ни на шаг. Ностальгия? Спал бы, своих чертей ублажая… – доверительно попенял Алекс.

– Слушай, Сашок, голова. Что за облом такой – перепились, может? – дружелюбно сокрушался Степанов. – Как до нас добрались через две границы?

– Во-первых, рано Москву сюда приплетать. Мы в краю, где, да, Москва, мать родная, но каникулярная. Словом, спонсор. При этом как перекресток ряда постсоветских дорожек наше подбрюшье – реальная западня, – скорее, размышлял вслух, нежели разжевывал Алекс. – Но я, Степанов, не стал бы гадать, кто за ширмой. Куда важнее рефлексы наших опекунов, сотворивших целый каскад операционных чудес. Причем в день, когда в славянском мире замирает всё. Тем более в нашем медвежьем углу…

Донесся шум двигателя и скрип открываемых ворот – Алекс со Степановым навострили уши. Распахнулись парадные двери, впуская в зал колоритную пару – мужчину и женщину в районе семидесяти в каких-то голливудского шика меховых шубах, серебряной и голубой расцветки соответственно. Под стать прочие предметы их гардероба, на вскидку из лондонского «Харродс».

Пара, похоже, супруги; женщина, судя по внешности, дочь старухи. Направилась к ней, излучая озабоченность. Одновременно по ступенькам сбежала со второго этажа ядреная бабенка в районе сорока, должно быть, сиделка старухи. Взоры прибывших только что и десятью минутами ранее обратились на нее.

Какое-то время Алекс не брал в толк, каково «штатное расписание» момента, иными словами, как возникающие, казалось, из ниоткуда особи – на фоне постмодернистского антуража – сопрягаются друг с другом. Но все же определился: супружеская пара, судя по уверенной поступи, хозяева виллы, мать с сиделкой – из «прописанных».

Свалившись как снег на голову, Алекс со Степановым порушили чужой порядок вещей, как правило, живущий по своим, нередко противоестественным канонам. Кто-то придавил медведя после новогодней ночи, бросив беспомощную старуху куковать, кто-то праздновал вне дома, не исключено за десятки километров, и был выдернут людьми, кому не мог отказать, но кто-то в жестоком цейтноте потащил за нитку единственно верного решения. Так или иначе, была запущена реакция, все звенья которой сработали на отлично. Чего только передача пароля для входа в особняк им, незнакомым и оттого проблемным персонам, стоит!

У хозяина особняка зазвонил мобильный – все гости, включая служивых, усевшихся на ступеньках, обратили свои взоры на него. Алекса изумил безупречный, под стать диктору, выговор мужчины, выдававший в нем потомственного москвича или петербуржца с родословной. Но не меньше удивляла его манера вести беседу – раскованно, без самоограничений (мычания и прикусывания языка), не выказывая и намека, о чем речь. Между тем даже служивые неким чувством уловили, что разговор об их команде.

– Здравствуйте, господа! – поприветствовал, наверное, прошеных гостей хозяин, завершив телефонный звонок. Обведя депутацию взглядом, приступил к знакомству: – Я Семен Натанович, прошу любить и жаловать. Кто из вас Алекс и старший сержант? Последний – ясно, кто, если бушлатом не поменялся… Методом простейшего вычитания… определяется и Алекс. Сосед-то ваш очень многим знаком… Прошу в мой кабинет, – Семен жестом указал на второй этаж. Служивые со ступенек тотчас встали, освобождая проход.


В эти минуты к складу боеприпасов Колбасна несся микроавтобус с инспекцией Минобороны РФ (во главе с полковником) и двумя офицерами центрального аппарата ФСБ. Часом ранее они приземлились на некогда крупнейшем в Европе военном аэродроме, проделав тот же маршрут, что и тремя месяцами ранее Алекс: Чкаловский (Москва) – Бендеры (Приднестровье).

Делегация адресата достигнет, но свой инквизиторский зуд уймет лишь отчасти, ибо начальник объекта майор Кузьменков Юрий и его заместитель капитан Громов Виктор к тому моменту дадут деру, когда их кураторы в Москве осознают: потуги скрыть гостиницу тщетны, валят пусть. Ведь рядовые, коих целый взвод, рано или поздно расколются (Часть из них полагала, что подземная гостиница – для любителей экстрим-досуга, иная находила ее халтурой, полагающейся начальству в среде, где и министерские посты продаются, третьей же было наплевать – день прошел, к зарплате ближе).

Всё подразделение уволят без выходного пособия, к счастью, без юридических последствий. Собственно, таковые и не ожидались: помимо майора Кузьменкова и капитана Громова, российских граждан, весь контингент склада – контрактники, местные жители.

Но это произойдет позже, через месяц, который уйдет на скрупулезное восстановление личностей постояльцев, их словесных портретов и циклов залегания на приднестровское дно. К великому разочарованию инспекции, видеозаписи не обнаружатся – начальство объекта их уничтожит прежде, чем зашьет лаз в гостиницу.

Однозначно идентифицируют только Куршина и Степанова, постояльцев-ветеранов, да и их отпечатки сохранятся. Методом тыка восстановят личности еще нескольких постояльцев из цикла 2014-2019, но большинство «гостей» свою анонимность сохранят. Ведь за пятилетку их сменилось три-четыре десятка, многие не задерживались больше недели. Поди вспомни, был ли мальчик.

С первых дней расследования СК России подаст прошение о задержании последних из могикан гостиницы. Местная прокуратура, дав добро, переправит дело в органы правопорядка, но там его постигнет судьба висяка априори; из пятидесяти миллионов, которые Степанов стравил подполью за свое освобождение и дальнейшую неуязвимость, десять grand ушли министру МВД Приднестровья за усыпление кейса. Гроши.


Между тем узловой момент инцидента требует прояснения: какому удальцу удалось порушить один из проектов подполья, пока не знавшего крупных проколов? Причем не в нашпигованной силовиками Москве, а за сотни километров от России – в серой зоне Восточной Европы, где коррупция и клановые дрязги – ГСМ механизма власти.

Достиг он этого, оказалось, несколькими звонками в канун Нового года (31.12.2019 в 9:00). Два из них в Москве, еще один в Приднестровье. Первый – в Департамент следствия ФСБ, второй – в приемную АП. Содержание идентичное: «На складе боеприпасов Колбасна, Приднестровье, охраняемом подразделением миротворческой миссии РФ, функционирует гостиница для беглых российских коррупционеров, прочих разыскиваемых лиц. Ныне там сбежавший из-под домашнего ареста Олег Степанов и публицист Алекс Куршин».

Третий звонок был сделан начальнику склада Колбасна – майору Юрию Кузьменкову, будто доброжелателем, озвучившим упомянутую телефонограмму с указанием адресов, куда была отправлена. Был в ней и комментарий: «Как представляется, инспекцию из Минобороны раньше 3-4 января не ожидать. Зачищайте концы».

Кузьменков, хоть и отдавал себе отчет о рисках, сопряженных с его прибыльной халтурой (конспирация-то по высшему разряду), масштаба криминала, в котором погряз, не понимал. Но «дыхание прокурора» в звонке расслышал, тотчас переадресовав запись разговора своему московскому куратору Борису. Его он никогда не видел, но беда в том малая. Главное заблуждение: свой приработок он не соотносил с антиправительственным заговором.


У верхушки подполья с оценкой аварии затруднений не возникло, приказ «Сворачиваться» последовал без колебаний. Означал он поначалу уничтожение видеотеки, но спустя час, когда Минобороны РФ за считаный часы снарядило инспекцию, о чем донесла агентура, – полный демонтаж проекта с эвакуацией постояльцев и руководства объекта.

К 17:00 люди, на которых заговор опирался в Приднестровье, пристроили Степанова с Куршиным, а также нашли убежище для начальника склада и его заместителя. После чего штаб подполья принялся расшивать ребус: «Что это было?» Казался он поначалу предвестием массовой зачистки актива заговора. Но этого не произошло, более того, каких-либо следов провокации – заманить заговорщиков в хитро расставленные сети – агентурой подполья в силовых ведомствах выявлено не было. В том числе потому, что звонки инкогнито в Департамент следствия ФСБ и Аппарат Президента нашли подтверждение как технически состоявшиеся, как и не найдены были логические сбои в расследовании, которое развернула объединенная группа Минобороны и ФСБ в Приднестровье.

В какой-то момент штаб подполья стал рассматривать инцидент как кучку навоза, на которую случайно и без весомых последствий один из заговорщиков наступил. Дескать, промой обувку и всех делов. Но аналитики нашли подход ошибочным, отметив: в основе происшествия – системное мышление, скорее всего, профессионалов, при этом назрело упрощение уравнения, отказ от всех конспирологических наростов. То есть буквальная оценка события – суть того, что произошло. Удар по удаленному анклаву заговора (причем, удар ли?) – меньшее из всех возможных зол. Ведь верхушка и крупные звенья подполья не пострадали, сохранив иммунитет. Иными словами, событие серьезной угрозы движению не сулит, так что режиму повышенной готовности отбой. При этом не упускать из виду: рано или поздно подкоп себя проявит, вызывая, не исключено, реакцию домино. Между тем с вероятностью в семьдесят процентов можно утверждать (прямо как в кейсе Бен Ладена у ЦРУ): ни Кремль, ни прочая национальная институция здесь ни при чем. Интерес либо частный, либо и вовсе извне.

Дабы отработать весь спектр оценки рисков, Центр запросил аналитическое заключение у Алекса Куршина – как у непосредственного участника события и члена экспертного совета подполья; с подачи Суркова, ему чуть ни с первых дней «вербовки» поручали аналитические обзоры, приоткрывая секретную фактологию, хоть и очень выборочно.

Алекс расценил задание как уловку вскрыть якобы свою причастность к демаскировке гостиницы и возмутился. Борис, куратор, немалыми трудами убедил Алекса в обратном, но склонить к этой работенке все-таки не смог. При этом вступать в контры с Борисом, омрачая их микроклимат, Алексу не хотелось, и он, якобы в поиске компромисса, задумался. Почесав затылок, озвучил:

– Не помню, кем сказано: ищите рядом.

Вскоре прояснится: принцип он угадал.


Глава 12


Рыбницкая районная больница, Приднестровье, 21 января 2020 г.


Проснувшись, Алекс придирчиво осматривал свои члены, казалось, выискивая симптомы заболевания. На самом деле опасался эксцессов черной хирургии, считал он, обыденность таких богом забытых мест, как Приднестровье. Усыпив, могли распотрошить…

Угодил он в больницу вчера ближе к ночи со всеми признаками пищевого отравления. Прибывший в особняк врач скорой был неумолим: немедленная госпитализация, не доживете до утра. Промывание желудка – только по предписанию токсиколога и исключительно в условиях стационара.

Как ни странно, Алекс отнекивался от госпитализации солидарно со своей охраной, в то время как мотивы разнились. Секьюрити заподозрили неладное, рассмотрев в происшествии вторжение извне. Некий подвох прочувствовал и Алекс, но куда больше его страшила перспектива вылететь за бровку статус-кво, хоть и противоестественного, но надежного с «перебором». «Перебор» – это, когда играешь по чужим правилам за надежную крышу над головой, при этом давно потерян счет, скольким на этом свете перешел дорогу. Следовательно, не знаешь, какой взаиморасчет за ближайшим углом, когда схрона лишишься.

Алекс настолько вжился в образ почетного сидельца осовремененной шарашки, круто меняющей полюса и специализации, что блюл ее интересы не меньше ее комендантов. Когда служивые после переезда со склада исчезли, уступив вахту хозяйской охране, двум некогда бойцам израильского спецназа, отпрыскам русскоязычных родителей, но владевшим русским через пень колоду, то проблемы постоя и безопасности стал решать кворум – Семен Натанович, хозяин виллы, Гай и Илан, секьюрити, и Алекс. Рабочий язык летучек – иврит, решающее слово – за Алексом (так рассудил Борис, в какой-то момент постигший: держаться нынешних хозяев Алексу безопаснее, чем работать на ВВП. Ведь для сведущих нынешний Кремль на три четверти использованная батарейка. В любую секунду потечь может).

Внезапный переезд в больницу – угроза герметике моего пристанища, колебался принять решение Алекс. Хотя бы потому, что в больнице обречен попасть под видеосъемку, которую не миновать. Как и легкомысленно сунуться в публичное место без роду и племени, не имея даже библиотечного билета. За три месяца лежки и советского паспорта (все еще в Приднестровье в ходу) мне не справили. Так что незадача на нескладухе и облом в упряжке…

Ко всему прочему в столь критический момент Семен Натанович, опекун, отсутствовал, не откликаясь на звонки. Алекс же метался – между приступами рвоты, своими страхами и увещеваниями врача. В итоге здравый смысл победил: какая разница, чем «всплытие» завтра аукнется, когда этого завтра может не быть.

Теперь, спустя двенадцать часов, когда недуг свой хват ослабил, Алекс проделывал нечто, заставляющее усомниться в его вменяемости: изучал убогие больничные одежки, застиранные штампы на белье и, наконец, капельницу, к которой был присоединен. Какого-либо практического или умозрительного смысла в его действиях не просматривалось, так что посттравматический синдром – единственное объяснение. При этом можно было подумать, что Алекс – медработник, волею случая угодивший в чужой, незнакомый стационар. Оттого предается сопоставлениям: насколько заведение отвечает отраслевым нормам?


8.30. В палату на троих, никем, помимо Алекса, не заселенную, въезжает тележка с завтраком. Повернувшись на скрежет двери, Алекс запечатлевает ладную молодуху с марлевой повязкой на лице, толкающую «дрезину» с провизией, и Илана в коридоре, который одновременно проверяет, как там подопечный, и облизывается на знатную фигуру обслуги.

– Привет, – буркнул визитерше пациент и в застенчивости увел взгляд в сторону, как казалось, вникая, хочется ли ему есть.

– Здравствуйте, Алекс Куршин, – поприветствовала больного обслуга с контурами, несообразными приземленности ее миссии. И, понизив голос: – По-русски или на мове?

– Если бы я на вас женился, то и полслова на мове не разрешил бы. Украинский на слух не переношу, как, впрочем, все языки, кроме английского и русского… – осекся Алекс, изумившись: его фамилию не знала не только охрана, но и опекун, не знали ее и предыдущие дозорные, включая Степанова. Дошла до него и несвойственная ему бестактность – сальный намек незнакомке, да еще предельно некорректным способом.

Ответом стала мимолетная гримаса: и ты, старый хрен, туда! Нет от вас продыху… Но спустя мгновение, словно по лекалам вырезанная королева, будто поменяв гнев на милость, кивнула. Казалось, отдала должное хоть и неуклюжему, импульсивному, но все же льстящему самолюбие комплименту.

Алекс сел, посматривая то на стояк инфузии, то на сестру-хозяйку, излучающую эротизм одним присутствуем (даже когда лицо на две трети прикрыто марлевой повязкой), и не понимал, что ему больше мешает – капельница или гормонная бомба, хозяева которой чуть его не отправили на тот свет, выдернув из убежища столь невероятным способом. Но, если красотка компенсация за их вероломный, сверхрискованный трюк, то зря старались, не на того напали…

Ходячая Виагра плавно покатила тележку, взяв курс на прикроватную тумбочку; чуть погремев столовыми принадлежностями, собрала на подносе завтрак и водрузила на поверхность. Затем без тени сомнений, грациозно, подчеркивая свою неотразимость, уселась рядом с Алексом. При этом каких-либо поползновений к пациенту не замечалось, точно сейчас последует рутинная инъекция.

Согнувшись, Виагра извлекла из одного из ящиков тележки плоский предмет в черном чехле. Расстегнула молнию, обнажая айпод. Включив, подняла фото двоюродного брата Алекса, с которым он не виделся сорок лет; узнал только потому, что двумя годами ранее нашел его портрет в Сети, изумившись несоответствию «оригинала» продукту выдержки временем.

Алекс взглянул на Виагру, казалось, в ожидании разъяснений. Ответом послужил текстовый файл, который, убрав фото родственника, та вывела на экран. Спустя минуту она исчезла, и Алекс задумался, простилась ли она, но так и не определился.


Пожалуй, впервые в жизни он не понимал, что это было, при всей очевидности внешних признаков события. События, инициатор которого, скорее, стремился к прозрачности, нежели наоборот.

Просматривалось следующее. Некий украинский, скорее всего, казенного засола интересант, вылущивший фигуранта из двух убежищ, точно семечки из подсолнуха, и задействовавший технологии, отточенность которых изумляла, на финише операции приоткрыл забрало… Но в чем практический смысл предприятия не получалось вникнуть хоть плачь. Захомутать заложника, пусть во влиятельных российских кругах «приблатненного», но даже символическим актором политики не являющимся? Для коллекции в Музее нереализованных амбиций? В этом смысл? Не меньше Алекса ворожила загадка, кто извне расклада, известного единицам, в его историю вник, после чего установил координаты. Впрочем, его вдруг посетило, схрон под городом боеприпасов, скорее, липучка для подозрений, нежели пояс безопасности, коль был известен десяткам служивым…


Вытащив иглу инфузии из вены, Алекс перебрался в кресло. Взял с собой айпод, активировал.

Трехстраничный текст его удивил незамутненностью идеи и сытным гарниром аргументов. С первых строк Алекс понял, что его контрагент – силовое ведомство, свой флаг, однако, не назвавшее. При этом осанной, спетой за проукраинскую публицистику адресата, себя идентифицировало. Между тем ни сливками, ни лимоном сдабривать напиток вербовки они не стали, изначально обозначив узловые точки конфигурации.

Ломать голову над их приоритетами не приходилось: залог безопасности Алекса Куршина – конфиденциальность его геолокации. Поскольку секретом она быть перестала, то его базирование требует перегруппировки. Самое рациональное – привлечь контрагента в качестве дополнительной линии обороны, понятное дело, включив его в круг посвященных. Необязательно во всех деталях – общая картина сойдет. Не исключено, встреча-другая тему исчерпает.

Кроме того, текст воссоздавал основные контуры события. Оказалось, что врач скорой, отдельная палата, ходячий афродизиак – звенья хорошо подогнанной операции, начало которой положила домохозяйка особняка, подсыпавшая специальный состав в чай Алекса. Между тем отравления желудка не было, а была психотропная атака, практически безвредная для организма, но которая взбаламутила разум. Благо, с такой подвижной психикой, как у объекта, и не такие выбрыки самовнушения возможны.

Так что на всех порошков хватит, хотя главное, конечно, не хворать. Резюме. Завтра ждать гостя. Время, способ явки, пол и личность парламентера умалчивались; запастись терпением и калориями, разговор будет долгий.

Следуя маршрутом, заданным очередным поводырем дел «подземных», Алекс набросился на завтрак. И в явном возбуждении стал еду поглощать, словно его могут с довольствия снять как лицо без вида на жительство и медицинской страховки. Подавив шабаш гипотез, с головой ушел в дела утробные.

Надо же – съедобно, размышлял он, вкуснее, чем в Израиле. Кто бы мог подумать. Казалось бы, медвежий угол, дыра дырой. Хотя, не исключено, шпионы и с питанием подсуетились. С голодухи-то, какой разговор?


На вахте Илана сменил Гай, и они втроем накоротке переговорили. О самочувствии поднадзорного, слава богу, возвращающегося в норму, нелегкой доле тех, кто в поле (на стреме), но главное – об анализе на яд в крови, все еще не готовом.

То, что отравление было целевым, точечным, последние сомнения рассеялись, когда сегодня утром домохозяйка Таня, сообщил Гай, из магазина не вернулась. Собственно, она изначально была под подозрением. По крайне мере, с тех пор, когда выяснилось, что ни Степанов, ни Гай с Иланом не отравились, хоть и потребляли с Алексом ту же пищу.

Какое-то время Алекс раздумывал, не известить ли охрану о первопричине покушения, обнажившейся часом ранее (дабы избежать трений и кривотолков в будущем), но передумал. Из каких дебрей геополитики их подопечный, они не знали, находя его приятелем хозяина, попавшим в некий переплет. Не знал этого и сам Семен Натанович, хоть и представлял социальный калибр своего «квартиранта», взятого, как и он, заговором под защиту. Если отталкиваться от удельного веса его самого – владельца бизнес-империи, хоть и основательно потрепанной Кремлем, то более чем серьезного. Так что в контексте суперсложного шпионского проекта, в поле притяжения которого он (Алекс) с недавних пор угодил, охрана по незнанию могла банально наломать дров. Пойди ситуация вразнос, третьего похищения за полтора года, Алекс понимал, ему не пережить. Пусть идет, как идет…


Шум в коридоре. Дверь в палату отворилась, впуская квартет утреннего обхода, как это водится у врачей, с профессионально поставленной миной безразличия. Увидев крепышей рядом с больным, будто посетителей, глава процессии остановился как вкопанный: «Что это за базар-вокзал! Кто без спецодежды впустил?» Но тут, будто нечто вспомнив, достал из кармана халата какой-то список. Сверившись, сказал: «Ладно, коллеги, на обратном пути зайдем. Посетители – в коридор!» И был со свитой таков, прежде проводив убывающую охрану взглядом.

Алекс не успел и прилечь, когда увидел работягу лет сорока-сорока пяти с ящиком инструментов, прикрывающего за собой входную дверь. Будто нацеливается в санузел (душ с туалетом), но прежде рукой поприветствовал больного.

Алекса кольнуло, но в чем аномалия, он поначалу не понимал. Работяга двинулся в санузел и, зайдя внутрь, даже произвел несколько скрипов, казалось, разводным ключом. Тут Алекс сообразил, что его смутило. Работяга-то он только по затертой униформе. Выглядит же как подтянутый, по-аристократически уверенный в себе господин (постсоветского толка), умудренный нетривиальным знанием. Как говорится, белая кость и в потемках блестит.

Многофункциональный пациент все еще блуждал промеж аллюзий, когда услышал голос визитера, донесшийся из санузла:

– Господин Куршин, не заглянете сюда? Ради вашей же безопасности… Кричать через всю палату – привлечь внимание охранника. Это не в ваших и не в моих интересах…

– Завтра ведь грозились! – возмутился Алекс и опомнился: – Ах, да! Слово шпиона, точно девичья память. Лучше бы девулю – ту, что утром, живого манекена, прислали бы вместо себя. У сочинителей нередко проблема с женскими персонажами, я – один из таких. Посодействовали бы… Кстати, отправлять такую кралю на задание, таящее даже невинный контакт с мужчиной, как минимум, доплата за вредность. С учетом же веяний дня – не обойтись без полиса, покрывающего харрасмент…

– Меня предупреждали, что психотропные вещества чреваты словесным поносом, длящимся до недели. У вас, видать, то же осложнение, – заметил с горечью ряженый сантехник. И зловеще прибавил октаву: – Вы идете или на «помощь» нарываетесь!?

– Э-э, господин парашютист, я как-никак наполовину славянин. Могу ведь, как слышится, так и пишется… Благо накачали божественным ветром, – предостерег Алекс. И без тени сомнений двинулся к обидчику.

Когда Алекс возник в дверном проеме санузла, ряженый резко встал с колен, казалось, со всей серьезностью восприняв угрозу. Алекс же улыбнулся, как бы обращая свой эпатажный отклик в шутку, а может, так подчеркивая смехотворность конфликта, возникшего на ровном месте.

– Извините, господин Куршин, бес попутал, – искренне сокрушался ряженый, – учитывая ваш почтенный возраст хотя бы…

– Вот это – извиняться – вы зря, – не дал договорить не увядающего гонора престарелый петушок, – а то, паче чаяния, перестану воспринимать вас как сторону переговоров. Сморозить глупость, скорее, привилегия человека, чем недостаток. Да и если по-мужски, то рассосать конфликт хватает доброго взгляда, интонации. Большего и не нужно. Куда уместнее – вам представится. А то еще немного – и стенка на стенку сойдемся. Тыл что ваш, что мой крепкий…

Ряженый закивал, будто со всем соглашаясь. Слетал в палату, откуда принес два стула. Прикрыл в санузел дверь, хоть и не полностью. Усадил по-дружески Алекса, уселся в метре напротив и сам.

– Как бы вы не сглаживали мой прокол, еще раз примите извинения, – сухо произнес ряженый, должно быть, желая покончить с неудачной завязкой.

Алекс пожал плечами, транслируя: тебе так легче – ради бога.

Ряженый забурился в карман, откуда извлек нечто сродни полицейскому жетону; посередине трезубец, под ним номер и надпись полукругом. Но предъявлять его не стал – нервически протер бляху о свои давно не стираные штаны.

Алекс снисходительно взглянул на визави, будто входя в положение. До него окончательно дошел масштаб предприятия, реализованного с единственной, весьма сомнительной целью – вытащить из событийной тени фигуру, по капризу обстоятельств угодившую на смотровую площадку большой политики. Но не вследствие головокружительной карьеры, а в качестве психоаналитика, ставшего таковым по прихоти сильных мира сего. Вытащив, всего лишь переговорить, не исключено смутно представляя предмет разговора. Для чего порушить две системы безопасности, одна из которых крупный военный объект. Причем пробить брешь не напрямую, а натравив Кремль на теневое правительство РФ. Все это за тысячи километров от Москвы в условиях ползучей деспотии. Так что недавние оговорка и жест-паразит – невинные недочеты на фоне состоявшего мега-проекта, не допускавшего права на ошибку.

Алекс дружелюбно протянул руку, мимически испрашивая атрибут идентификации. Ряженый поначалу воспротивился, похоже, памятуя ведомственную инструкцию (из рук не выпускать), но все же нехотя бляху передал.

«Government of Ukraine» и низкий, отправляющий к элите номер 54 Алекса не впечатлили – ему и по прочтении электронного послания часом ранее все было ясно. Впрочем, ничего нового – круговорот агентуры в природе, в вихре которого он последние полтора года пребывал. Правда, обозначился и элемент новизны: якого біса он понадобился своим соотечественникам в оригинале, он не представлял. Никак, до рези в деснах.

Тогда почему он пошел на сближение, дав себя подхватить потоку авантюры, а не сдал ходячую Виагру своей охране как лазутчицу? Ведь и без текущего инцидента он жил под тремя отложенными приговорами, двое из которых таили военно-полевое исполнение за «нарушение режима».

Увы, вопрос остался без ответа. Вернул ряженому бэйдж, обретая лик сосредоточенного ожидания. Мол, ближе к делу.

– Как это вас угораздило? – открыл вопросник ряженый, похоже, на самом деле не знавший, о чем говорить.

– Набиваетесь в мои биографы – так вас понимать? – ловко парировал Алекс. – Или в душеприказчики, кому выплакаться смогу?

– Да нет, – бесстрастно, не в пример нервозному прологу, возразил ряженый. Выдержав паузу, столь же неброско объявил: – Предлагаю то, чего у вас нет и не предвидится – свободу, пусть в неблизкой перспективе. Хотя… удиви вы меня, есть шанс уйти отсюда вместе. Рядом и внизу держит периметр группа поддержки.

Алекс поморщился, демонстрируя не то чтобы разочарование, нечто большее – горечь о потерянном времени. Даже осмотрелся, как бы высматривая пути отхода. С учетом крепко сбитой фигуры визави, на четверть века его моложе, не совсем понятно куда. Разве что Гая кликнуть, если пикнуть получится…

– Зря вы так, господин Куршин. Вытащив вас из подземелья, я, как минимум, заслужил право быть выслушанным, – попенял с холодком ряженый. Но, хлопнув себя по коленям, казалось, искал точки соприкосновения, а не раздора.

– Так как мне вас величать – номер пятьдесят четвертый? – вдруг развеселился приднестровский пациент.

– Зачем? Я – Дмитро. Имя распространенное, поэтому по-украински, чтобы ненароком не спутать… Но фамилию не спрашивайте, как и мою должность… Да и не думаю, что это критично – куце представился Дмитро Гончарук, завотделом перспективных разработок СВР Украины.

– Может, подскажите, как вы на меня вышли, господин Дмитро, поверенный по делам Украины в Приднестровье? А то на сухую по душам трудновато, – грустно улыбнулся пациент-хроник епархии тайных сношений.

– В общем, так, господин Куршин. Чтобы сделать заявку на наше покровительство, вам следует разъяснить всего две строчки вашего резюме, конечно же, неформального. В частности, каким образом завязалось ваше сотрудничество с российским президентом, одним из самых закрытых субъектов власти? Второе. Каковы политические задачи движения, на которое вы работаете ныне? Между делом разъясните, как вас к ним занесло.

– Вау, вы, конечно, не притча в языцех – Димон, но удивили не меньше, чем его мем «… но вы держитесь». Какое ухищрение мысли родило идею, что я якобы нуждаюсь в защите? Не выкажи вы осведомленность о моей персоне, признаюсь, смутившую, я бы, поблагодарив за компанию, отправился бы на боковую… – струил по-детски незамутненное удивление пациент.

– Да просто все, – без тени сомнений откликнулся Дмитро Гончарук. – Что вас завлекло в Россию, не важно. Принципиально иное. Вы пренебрегли экстерриториальностью, то есть крепким тылом, который вам дарит страна вашего подданства Израиль, на две трети закрытая. Коль так, то Украина – единственная ниша, где вам можно при необходимости перекантоваться. Предвижу возражения, некогда прописанные в вашей статье: перенаселенная российскими шпионами… Очень даже может быть. Вот для этого и пригодится патронат Банковой, включая смену личности… И последнее. Вид на жительство в Украине вам гарантирован местом рождения – безотносительно предложения, которое из моих уст прозвучало. Но, кажется, человек такого покроя, как вы, не мог этого не знать…

Алекс то чесал затылок, то потешно складывал губы трубочкой и, казалось, заскочил в некий сектор, не покрываемый картами навигации – потерялся оттого. Однако вскоре возникло ощущение, что он не то чтобы затрудняется с ответом, а как бы переоценивает свою драму, открывшуюся с неожиданной стороны.

Гончарук потемнел в лице, должно быть, посчитав, что перегрузил мозг объекта задачей недопустимой трудности. Казалось, он лихорадочно ищет выход, коря себя: преодолев пешком сто этажей, надо же, на последней ступеньке подвернуть ногу!

Алекс продолжал рефлексировать, но проблема была куда проще, чем ее внешняя «иллюстрация». Он в одночасье постиг, что капитально дал маху, некогда просмотрев лайфхак, по сути, лежавший на поверхности. Позволив ему ночные пробежки вокруг склада боеприпасов, заговор приоткрыл ставни для побега. Да, не гарантированного, весьма рискованного, но все же сулившего шансы на успех. Побега в Украину, которая, на его удачу, рассмотрела в его персоналии выгоду, предложив минутой ранее то, в чем он остро нуждается – надежном убежище.

У Алекса не было иллюзий, что его жизнь, некогда под защитой общества здравых ориентиров, увязнув в российском закулисье, стоила недорого. Дешевле не только политической конъюнктуры, газообразно летучей, но и прогнозов рулетки.

Следовательно, в мироощущении Алекса с трезвыми установками соседствовала беспечность. Ее не оправдывали ни отсрочка от уголовного преследования в Израиле, которую ему гарантировала сделка с Кремлем, ни уникальные призы, ему обещанные и частично дарованные, ни возрастная усталость, ни иные соображения. Дав себя втянуть в тайну из тайн российского престола, он вывел себя за канаты общепринятого, обратившись в товар геополитических притирок. К счастью, почти всем акторам возникшей конфигурации пришедшийся ко двору.

Но то была временная востребованность, как и недолговечна любая функция политической кухни, при авторитаризме непроницаемой для общественного контроля. И по-нормальному ему, вдоволь отведавшему адреналина авантюры, давно следовало съезжать с сюжета, служившего триллером поневоле. Из чего вытекало: в Украине, стране-убежище постсоветского пространства, он нуждается больше, чем она в нем, пока, похоже, не зная об этом…

– Дмитро, не представляю, что из этого выйдет, но попробовать можно… – подтянувшись внешне, вполголоса предложил собеседнику Алекс.

Гончарук изобразил жестом: взаимопониманию рад, я весь внимание.

– Я и правда, знаком с российским президентом, – с некоторым воодушевлением начал свое «чистосердечное» Алекс, – и, важно знать, был выдернут в Москву исключительно по его инициативе. Но, откровенно говоря, не вижу, какая вам от этого знакомства польза. До некоторых пор у нас с ним – односторонняя связь, причем весьма экстравагантная: в виде текстов, чья тематика, углы зрения, форма подачи – сугубо на мое усмотрение. Кроме общего пожелания – продолжить качественную публицистику – от помощника президента в мой адрес ничего не прозвучало. Стоило, правда, сачкануть неделю-другую, мне прозрачно напоминали – завязывать с творческим больничным. Очно мы встречались считанные разы, но кроме игры в настольный теннис в прочем замечены не были…

– Не понял. Почему настольный? – нервно перебил Гончарук.

– Я – мастер спорта СССР по пинг-понгу, не знали? – дался диву Алекс, продолжил: – Под контакт с президентом подверстали мои узко профессиональные навыки, так сглаживая кричащую диспропорцию, которую встречи между малоизвестным комментатором-иностранцем и самодержцем всея Руси собой являли. Ну а четыре месяца назад меня похитили…

– Кто? Те, которые опекали бункер в Колбасна? Кто они вообще?– сжался как пружина Дмитро Гончарук, предвкушая момент истины. Если кооперация связки «президент РФ – Куршин» нашла, считал Гончарук, научное обоснование, то физические параметры антикремлевского заговора, нащупанного СВР Украины интуитивно (в основном, на примере схрона для беглых олигархов), до сих пор зафиксированы не были.

– Многого не ждите, – предварил отклик долгой паузой Алекс, – у меня с ними прочные, доверительные отношения. Если в двух словах, то это антиправительственный заговор самобытного постмодернистского толка. Кремль как таковой их интересует постольку поскольку, приоритет – эффективные, высокоприбыльные экономические проекты. Не будь режим ВВП столь одиозен, деморализован коррупцией, они бы интегрировались в механизмы экономики и управления, не помышляя о власти. Движение политизировалось, когда исчезла последняя надежда на реформы. При всем том заговор не исключает перехвата штурвала власти. Но только при наступлении следующих обстоятельств: управленческий хаос или досрочное сложение ВВП своих полномочий, к которому они, так или иначе, подталкивают. Но, пока этого не произошло, подполье довольствуется теми рычагами влияния, которые у него есть. Как мне представляется, таковых хватает… То есть между анархией революционного взрыва и неповоротливой автократией они выбирают последнюю, понимая: при резком транзите власти без новых «девяностых» не обойтись, что для экономики, культ их поклонения, губительно. Потому, в зависимости от конъюнктуры, они то топят режим, то бросают ему спасательный круг. Вот, собственно, и все…

– Ну что, любопытно, очень даже,– констатировал Гончарук. Встал и, обойдя стул, оперся о спинку. Уставился на Алекса, словно гипнотизируя или проводя некий психологический сеанс.

Алекс сморщился, гримасой передавая: как это понимать? С тобой все в порядке?

– Спасибо за экономию времени, господин Куршин, предложенная аннотация впечатляет, – заговорил Гончарук, опустившись на спинку локтями, – писатель есть писатель, но где наш, Украины, интерес, оговоренный в письме-знакомстве? Убей, не вижу!

– А-а, понял! – мгновенно откликнулся произведенный в референты пациент. – Вынь да положь мобилизационные планы Лугандонии и Крыма! Неважно имеются таковые в природе или нет. Это для начала, боевое крещение, так сказать…

Тут входная в палату дверь распахнулась, заставив ряженого выпрямиться – через зазор он видел, кто вошел, как и вошедший его.

– Алекс, где ты? – прозвучал настороженный голос Гая, бодигарда, остановившегося у входа с мобильным в руке и не находившего объект опеки.

– Здесь я, здесь! – засвидетельствовал верность прежним координатам Алекс. Раскрыв дверь санузла, обналичил себя полностью.

– Что ты здесь делаешь, стулья зачем? – еще больше напрягся Гай. – Прихватило, приступ?

– Успокойся, полный порядок, – Алекс замолк, как бы сглатывая слюну. Одолев конфуз, заулыбался: – Представляешь, дружище, единомышленника нашел, – Алекс указал жестом на работягу, – как и я, тридцать лет болеет за «Манчестер Юнайтед». Кто бы мог подумать – Рыбница и «Манчестер Юнайтед»? Спасибо, душу отвел… Хоть какая-то от больницы польза…

Гончарук переложил разводной ключ с одной руки в другую и застыл, услышав «Манчестер Юнайтед». То было единственное, что в диалоге на иврите он разобрал, но знакомое словосочетание запутало его еще больше.

Оставшись один, когда Куршин с охранником нежданно-негаданно из палаты вышли, он лихорадочно соображал, как быть. Контакт Алекса с охранником – наперекор выстроенной схеме – влек немедленную эвакуацию, невзирая на незавершенность миссии, давшейся с таким трудом. Даже если Куршин утаит факт вербовки, две грубые ошибки требовали мгновенного сворачивания операции: вопреки инструкции, группа поддержки не смогла придержать охранника в коридоре, и он зафиксировал неформальный контакт между сантехником и больным, который не мог не вызвать подозрения; огромное напряжение выстрелило и собственной ошибкой Гончарука – перенос стульев из палаты в санузел, которых по нормальной логике там быть не должно.


Оказавшись в коридоре, Гончарук увидел своих двоих парней, чем-то обеспокоенных. С вероятностью девяносто процентов можно было предположить, что предмет их беспокойства – он сам, прикрыть которого у них не вышло. Между тем Гончарук не сомневался, что сбой программы продиктован не их зевком, а чем-то экстраординарным. Как позже выясниться, телефонным звонком, буквально ужалившим бодигарда – он бросился в палату сломя голову. Сейчас Алекс и бодигард на лестничном пролете. Слившись с гаджетом, Алекс односложно отвечает.

В ту ночь Гончарук почти не спал, обсасывая детали операции, оборвавшейся на полуслове, все это на фоне шести месяцев нетривиальных усилий. Но переживал он не горечь поражения, а искрометный триумф. Отправной точкой тому стал перевод диалога на между Куршиным и охранником, как и вся запись предшествовавшей диалогу беседы. Но и до поступления перевода нечто подсказывало ему, что всё на мази. Спинномозговая чуйка не подвела, но она же и прорисовывала: невзирая на глубину проработки проекта, самоотверженность рабочей группы, он пока в цикле геодезических работ. Игра вдолгую, но за прошедший день он, глава проекта, в свой актив записал больше, чем за шесть посткрымских лет.


Глава 13


Балтийское море – Мальмё, Швеция, 27 марта 2020 г.


Алексу казалось, что от слепящего света прожекторов его баркас еще немного и вспыхнет – кромешная ночь за секунду сделалась запредельной иллюминации днем. Источник тому – три плавсредства береговой охраны, зажавшие баркас в клещи; шел он из Гдыни в Мальмё, рулевой – Збышек, контрабандист живым товаров, оба пассажира, Алекс и Степанов, без документов.

При этом травмировано не одно зрение – несколько матюгальников рвут барабанные перепонки. Если отталкиваться от места назначения, то по-шведски, в то время как датский – по другую сторону моста…

Алекс хотел было Збышеку крикнуть «Глуши, на хрен!», когда увидел ухватистых профессионалов в балаклавах, точно саранча, оккупирующих их борт; они же и застопорили движок.

Дальнейшее – трафарет: потуги «границы», установить личность пассажиров, настойчивостью не отличавшиеся, браслеты и сцепка Алекса со Степановым, в очередной раз проспавшего, какая власть во дворе, тьфу, на борту. И лишь затем вялые движения мысли, как перекинуть закольцованную связку на свое судно. Не найдя способа, пограничники Алекса и Степанова расцепили. Но на своем борту вновь потянулись за браслетами.

– Наручники уберите! – заорал Алекс. – Мы похожи на ангелов!? Нам сто двадцать на двоих… Представьте, ваш катер перевернется! Сколько бумаги изведете, отписываясь от двух трупов…

Некто, похоже, старший группы захвата, нехотя махнул бойцам: дескать, бог с ним. Но тут же двумя пальцами изобразил: следите в оба!

Уступка была временной. На причале, при пересадке в микроавтобус, накинули уже персональные наручники, должно быть, доставленные с оказией. Транспорт к месту – заладил дождь.

При знакомстве с очередным в судьбе изолятором, Алекс по обыкновению струил любопытство. Знал, что двух похожих друг на друга не бывает. Почтив своей персоной с десяток, считал себя докой этой узкой «специализации». Но так и не понял, почему любая силовая структура не может обойтись без собственной предвариловки, нередко, позевывающей от безделья.

Попадал он то зазеркалье по-разному, но в последние годы – по пьянке, чаще всего в аэропортах. Предыдущие «заходы» – за правонарушения «белых воротничков», почему-то заканчивавшиеся пшиком или санкциями, с потерей свободы не связанными.

Нынешний – из этого же криминального регистра – незаконное пересечение границы без документов. И не одного шанса под беженцев закосить…

– Слушай, Олег, – нашептывал Алекс Степанову на ухо, – боюсь, у нас проблема: я без понятия, как быть. Не знаю и все.

– Достали! – сорвал с лица непривычную маску Степанов, которую пограничник надел ему на берегу, прежде чем сомкнул наручники. После чего откликнулся: – Сашок, тебе какая печаль? Ты не в красном списке Интерпола, как я. А наши суки клялись: проскочите до Мальмё зеленой волной!

– Олег, остынь. Делу слюной не поможешь, – разбирался с раскладом Алекс. – Никуда не деться: нас обоих отфильтруют. Тебя – как клейменного Интерполом, меня – как не раз проходившего в Швеции паспортный контроль. В худшем случае – отбракуют через программу распознавания лиц. Но! Мы не знаем, какова процедура, и что их закон на сей счет говорит. Не исключено, нас, ничем тяжким не замаранных (ни наркотиков, ни оружия), к обеду выпустят под подписку или переведут в лагерь для перемещенных лиц. Демократия, хоть и больна большевизмом, на антибиотиках пока держится! И то, что Збышека, рулевого, от нас отделили – симптом в пользу моей версии. Похоже, он уже задерживался. И его прямиком в уголовку как рецидивиста. Так что не вешай нос и прикрой хотя бы на сутки рот. Впрочем, с полутора языками – русским и матерным – дело нехитрое. Главное, чтобы нас по разным камерам не развели, имейся здесь несколько. Когда я рядом, ты более-менее …


Функцию изолятора погранслужбы выполнял некий отстойник с двумя лавками вдоль стен – человек на пять с каждой стороны, похоже, аналога для слабого пола не имевший. Лавки своим размером позволяли кинуть кости даже такому крупному мужчине, как Алекс. Что гарантировало минимум удобств, далеко не всегда доступных для арестантов КПЗ.

Со Степановым они буквально валились с ног, но оба, бывалые «экскурсанты» предвариловки, вначале придирчиво обследовали камеру. Обнаружив видеонаблюдение в «лобби» и отхожем месте, обменялись взглядами. Укладываясь, даже не пожелали друг другу «Спокойной ночи!». Знали: на болтовне палятся девяносто процентов новичков. То, что они русскоязычные, знать пока шведам необязательно…

Между тем заснуть Алексу не выходило – раскручивалась хроника его злоключений последних двух месяцев пошедшей зигзагами линии жизни. Полной нервозности и частых перемещений в пространстве.

Контакт с Гончаруком, офицером СВРУ, прервал Борис, как-то прознавший о якобы отравлении подопечного. Через Гая затребовал немедленного соединения с «больным». С первых слов проявилось: Борис полностью в курсе события, но главное – логически объединил подкоп под гостиницу на складе боеприпасов и фиктивное отравлением.

Борис не стал допытываться, что Алексу о каверзе с госпитализацией-обманкой известно, и была ли попытка его завербовать. Должно быть, он знал нечто, исчерпывающее тему. Сообщил только о перебазировании и установленной ему, Алексу, зарплате. Нехилые семь тысяч евро. Уточнил: очищенные от налогов. Оставалось назвать имя бенефициара…

От наслоения ангажементов голова Алекса пошла кругом, но все же не в той степени, чтобы потерять инстинкт самосохранения, нашептавший: инициатива – у лагеря «Б» («А», видно, обозначался Кремль, ну а «В» – новички шпионского треугольника СВРУ). Ошибешься со стороной – грохнут, иллюзиону уже не прибегая.

По выписке из больницы, последовавшей за звонком Бориса, Алекс в особняк Семена Натановича не вернулся. На пару со Степановым они покатили по путям-дорожкам постсоветской территории нужды, нередко тождественной дну общества.

Приднестровье, некогда уникальная ниша, после вторжения в конфигурацию украинской разведки таковой быть перестала. Наоборот, компактность региона, где все знают всех, вследствие утери заговором убежищ, засветившихся у Кремля и СВРУ, скорее, западня, нежели преимущество окраины.

Охранников Гая и Илана сменили давно знакомые, но чуть припорошенные спринтом событий лица – Юрий и Виктор, до недавних пор начальник города боеприпасов и его заместитель, в Новый год лишившиеся не только синекуры, но и права на пенсию. Со слабым самоуспокоением: по собственной воле, но чтобы с трибуналом разминуться…

Пережив крах карьеры, парни не могли не нарадоваться доверию, вновь оказанному прежним работодателем, хоть и теневым. И стерегли ВИПов с огоньком, меняясь каждые восемь-двенадцать часов. Режим – врагу не пожелаешь. Ведь при круглосуточной вахте и у четверых охранников любой сбой – нервотрепка.

Но беда не только в жестком графике – за два месяца сменено три жилища с челночными переездами между Молдовой и Приднестровьем. Переезды не из простых – оба подопечных без документов; кроме того, само жилье то ли брошено хозяевами, «пойдя по рукам», то ли, напротив, сдано без ведома хозяев, как правило, в отъезде. Более благоустроенного жилья, где получалось бы мало-мальски блюсти конспирацию, не было – регион-то экономически неблагополучный, не разгуляешься. Из чего следовало: всесилие московских покровителей имеет свои границы, на чудеса у небес разнарядка.

Тут ко всем неурядицам грянула пандемия коронавируса, которая в считанные недели ввергла правительства в состояние критических дней без перерыва, при полном забвении политической воли – стержень государственности.

Степанов и Алекс, не сговариваясь, затребовали немедленного переезда в адекватное, под сенью европейской традиции место вне пределов постсоветского пространства. Они, прирожденные антиэтатисты, сразу смекнули, куда ветер дует – в низины цифрового концлагеря, массовых увольнений, захлопнутых границ. Европа же, полагал Алекс, хотя бы минимум гражданских свобод придержит…

Здесь не обойтись без отступления. Сроки «вяления» Степанова в приднестровском схроне – относительно обещанного заговором – давно вышли. Но халатность или необязательность здесь ни при чем, напротив, подполье отличалось болезненным следованием слову.

Все подмерзло потому, что процедура европейского паспортного контроля претерпела усовершенствование. Паспорта старого типа с переклеенными фотографиями отслеживались новой, чувствительной к подделкам аппаратурой на раз. Что вывело из обращения фальсификат, исчислявшийся тысячами экземпляров.

Некоторое время пробел заполняли подлинные, на настоящих граждан, паспорта, которые изготавливались и запускались в обращение той или иной национальной службой идентификации, подменявшей фото носителя. Понятное дело, келейно и за сумасшедший номинал, вплоть до двухсот тысяч евро. Однако в девятнадцатом контроль над «приработком» служб идентификации настолько ужесточили, что этот источник «легализации» беглых преступников приказал долго жить. Даже посулы «лимона» игнорировались.

Подполью ничего не оставалось, как зарядить Степанову российский паспорт под чужой фамилией, пока им доступный. Но Олег заартачился, посчитав, что от него хотят избавиться, не напрягая смету и извилины. То есть скормят его пограничникам по принципу «с глаз долой из сердца вон». Сбор снят, на госхарчи!

Распрощавшись с особняком Семена Натановича, надежным и комфортабельным убежищем, Алекс сам задумался о своем будущем, ему казалось, теряющем признаки осмысленности. Кочевой цикл лишь обострил ту проблему. Ведь ко всем рискам «высокого напряжения» в парадигме «Кремль-заговор-СВРУ», прихватившей его с потрохами, добавился новый негатив – сосуществование с местным дном. Вокруг вусмерть пили, до юшки дрались и напропалую собой торговали. В какой-то момент Алекса посетило, что социализм капитулировал столь безболезненно потому, что предчувствовал: новая эпоха сама себя высечет, разражаясь непереносимыми гримасами. И обнищавшие – духом и активами – Приднестровье с Молдовой казались ему символом сарказма истории.

То есть «жилищный вопрос» – это маленькая гирька, которая грозила обрушить миссию, оправдание которой Алекс, пусть не без усилий, но до сих пор находил, особо не кривя душой при этом…

Точкой бифуркации, однако, стал коронавирус, за несколько недель обрушивший порядок вещей, умаляя или выхолащивая приоритеты. Воцарилась вакханалия переучетов и порой казалось, что бум самоогораживания доставляет мировому институту государства мазохистскую усладу; засевшая в глубинах либидо тектоника, поймав ветер перемен, наконец, выплеснулась наружу.

Понятное дело, два незаурядных отшельника не могли остаться от процесса в стороне, притом что их статика будто вписывалась в новый тренд, отличаясь, правда, частыми вторжениями извне. Между тем мириться с полной консервацией, замаячившей на горизонте пандемии, им не улыбалось. Ведь Приднестровье, мятежный, никем не признанный регион, буквально напрашивался быть задраенным, как объятый пламенем отсек на подлодке. Так что рвануть сломя голову, жаренного петуха упреждая – все, что оставалось.

Разъезду с Приднестровьем Алекс в немалой степени был обязан Степанову. Правда, не столько его персоналии, сколько той безумной сумме, которую он отвалил заговору за смену личности и легализацию. При этом Степанов не увязывал свое переселение с Алексом, но обихаживая тему с Центром, он почему-то упоминал имя коллеги по постою через запятую после своего.

Между тем подполье было не готово выпустить Куршина на вольные хлеба, находя его одним из лучших экспертов движения, хоть и весьма узкой специализации – «Базовые мотивации при принятии решений». При этом неизбежный отъезд Степанова – на фоне общей (на грани хаоса) неопределенности – делал содержание лежки на одного нерентабельным, даже с учетом долгоиграющих интересов.

Решение ВВП любой ценой оставаться на президентском плаву девальвировало значимость Куршина в качестве свидетеля монарших прегрешений. Более того, Кремль, скорее всего, эту угрозу и не рассматривал. Ибо, замыслив обнуление, ВВП сжег последний корабль самоуважения. После чего рашизм, чьим духовным поводырем ВВП был, сподобился в генератор перверсий, грозивших торпедировать цивилизацию как таковую. Что и предопределило «справку об освобождении» для Алекса.

После плотных консультаций-притирок обозначился консенсус: подполье организует переезд Степанова в Швецию, включая первоначальный цикл обустройства, шведский ID (рабочий, но поддельный), но прежде – нелегальное пересечение украинской, польской и шведской границ через проводников-контрабандистов; по исполнении задачи, Степанов какие-либо претензии к заговору снимет. Понятное дело, декларативные, но стоившие немало, как любая репутация.

Спрашивается, почему Швеция, страна добротная, но с налетом провинциализма и главное – практически выкорчевавшая отмывку капиталов? Будто гарантированная для Степанова ловушка?

Под диктатом форс-мажора обстоятельств эта проблема даже упоминания не нашла. В известной степени потому, что на конец марта Швеция оставалась единственным островом здравомыслия в море прогрессирующего безумия; ее правительство придерживалось имиджа волевого и мудрого прародителя, воздерживаясь от истеричного локдауна экономики и гражданских свобод. Но куда важнее – противостояло глобальной зацикленности загнать в ангары воздушный флот, приводной ремень современной цивилизации, что сохраняло свободу перемещения.

Алекс без колебаний вступил в секту «Друзей Швеции», прознав, что страна его подданства Израиль первой в мире перекрыла небо, в мгновение ока заделавшись геополитической автаркией. Так что вернуться домой он мог только, присоединившись к тому или иному листу ожидания. Поскольку подполье находило нужным сотрудничество с ним продолжить, сохраняя при выполнении ряда условий прежнюю заработную плату (одно из них – запрет на возвращение в Израиль), то общая неопределенность подталкивала к Алекса к скандинавской опции. Доберется ли домой вообще? Тогда за какие шиши существовать будет? К тому же без паспорта… Кредитки на Большой Ордынке, там и паспорт.

Но упомянутое не более чем сопутствующие плюсы нелегкого решения. В его основе – отрицательный прогноз на свое возвращение в конвенциальную систему координат, случись он «вынырнет». Причем неважно где – в Израиле, Европе, где-либо. Ведь он обречен попасть в шаловливые руки шпионского интернационала, чешущиеся запустить его в сепарационный оборот с момента его исчезновения в Москве.

Предъяви-ка, что на кухне! За ее ширмой тоже… Какой – объяснять не надо.

Так оформился тандем – малоизвестного сочинителя, пленника чужой войны, и ославившегося на весь мир мошенника-мультимиллионера, против себя войну сотворившего.

С немалыми ухищрениями и затратами Центра Степанов с Алексом пересекли украинскую, а затем польскую границу. Не самостоятельно – с помощью проводника «людского ресурса» из Ивано-Франковска, доставившего тандем в Гдыню. Там их дожидался Збышек, еще один контрабандист, сорокалетний мужчина с бегающими глазками и приторными манерами, нанятый Центром для морского перехода в Мальмё.

Необычные беженцы, следовавшие в Скандинавию вдвоем, а не как большинство – табором, Збышека не смутили. Зато Алекса нервировали арабские словечки – отрыжка исхода десятых, которые Збышек непроизвольно вворачивал в свою речь. Пресытившись щербатым говором, Алекс Збышеку бросил:

– На сирийцах миллион хоть заработал?

– Доставлю вас в целости и сохранности! – без запинки ответствовал он, но с тех пор слова-паразиты как промокнуло.

Засыпая, Алекс озадачился: «Интересно, со шведскими копами он тоже сорит арабским?» После чего провалился в ночь, расцвечиваемую прерывистым дождем и какофонией прибоя.


Алекса разбудил бодрящий аромат капучино и приглушенные голоса – мужской и женский. Лязг ключей, скрип отворяемой в камере двери. Ключница в униформе пограничника с электрошокером на ремне и посыльный с картонкой, излучающей помимо кофе, запахи горчицы и сосисок. В левой руке мотоциклетная каска.

К моменту распаковки кейтеринга не только Алекс, но и лежебока Степанов из положения лежа переместился на пятую точку. Глуповатая гримаса у задержанных; оттенки разные, но посыл тот же: не ждали, но приятно.

Надсмотрщица подписала доставщику какой-то талон, должно быть, накладную. Тот, не мешкая, заторопился на выход, прежде попрощавшись. Вскоре она затараторила на неизвестном Алексу, но явно не шведском языке. При этом корень речи будто славянский, но с элементами слащавой тарабарщины, славянским языкам не свойственной.

Алекс свел брови, будто недоумевая, после чего, подавшись вперед, прищурился. Прочитав на жетоне надсмотрщицы «Н. Желчич», изобразил мину удовлетворения: понял, мол. Обменялся со Степановым взглядами в смысловом диапазоне «что стряслось? – все в ажуре». Предложил надсмотрщице перейти на английский. Та поджала губы, передавая разочарование: мол, лоханулась я. Но сразу перешла, принявшись разъяснять, что приняла их за боснийцев. Сообщила: у задержанных есть право на два звонка – семье и адвокату. Аппарат, причем в двух экземплярах, на выдвижной подставке за решеткой. Протяни лишь руку. Но звонить только в ее присутствии, после звонков аппараты она уберет.

У Алекса завис лик мучительных раздумий, получивший развитие в виде разведенных рук: спасибо, не надо. Тем временем Степанов откровенно страдал, не зная, не разыгрывают ли его, безъязыкого, в виде ставки на жертвоприношение. Алекс даже ему украдкой просигнализировал: не дергайся, на мази всё. Но от слова «телефон», как и самого аппарата, при заселении им не замеченного, а ныне – в поле зрения, Степанов возбудился. При этом каменное лицо Алекса почти сразу его осадило. Вскоре Степанов, выпускник курсов молодого сидельца, допетрил: звонок их стокгольмскому связнику, координатору интеграции, смерти подобен, ибо будет мгновенно взят силовиками в разработку. Причем, кто этот контакт такой, за исключением его имени Свен, они не знали. Впрочем, не совсем. Фальшивые удостоверения личности для «гостей», входившие в «зону его ответственности», как минимум, мостик к содружеству организованного криминала.

Натурализованная боснийка пожелала «Приятного аппетита!» и нехотя ретировалась, словно силясь нечто вспомнить, а может, не желая расставаться с «жильцами», ее заинтриговавшими. Между тем о завтраке, столь нестандартно материализовавшемся, они минут пять не вспоминали, пережевывая впечатления от недавнего визита – первой подвижки их дела, будто пока не безнадежного. Иногда переглядывались, казалось, норовя обнаружить в лике визави подтверждение своим мыслям. И, складывалось впечатление, в общем и целом, понимали друг друга без слов.

Придвинувшись к столу, они распаковали завтрак. Чокнулись пластиковыми стаканами с капучино, прежде сбросив крышки. Пережевывая булки с запеченными баварскими сосисками, казалось, продолжали примериваться к тем или иным сценариям, с качеством и способом поглощения пищи не перекликавшимися. Но, покончив со спаренной жвачкой, уже транслировали, чем себя занять. Между делом, прибирая, обменялись шепотом несколькими фразами, семантической расшифровки не получившими. «Гости» дело свое знали туго, памятуя, что изолятор – своеобразная исповедальня наоборот, спроектированная выуживать арестантские тайны через разбросанные повсеместно «клопы».


К сожалению, дело приняло оборот, предсказанный Степановым при задержании. Спустя час в камере объявились двое служивых, на сей раз в полицейской форме с переводчицей славянской наружности. У одного из копов, офицера, в руках цветная распечатка – портрет Степанова с текстовым контентом. Перешептываясь, копы сверились с оригиналом и даже, проконсультировались с переводчицей. Та мимический передала с ленцой: будто, он. После чего перевела:

– Вы, Олег Степанов, 03.09.1964 года рождения, владелец российской компании «Crown Engineering», ныне обанкроченной?

Олег промолчал, но пропечатанная в его лике обреченность казалась красноречивее любых слов. Не откликнулся он и на повторный вопрос, дублировавший первый. Обреченно склонил голову. Собственно, отчаяние мелькнуло в его взоре, едва он заметил женщину-славянку, сопровождавшую полицейских.

Спустя минуту Степанов покидал камеру-обезьянник с сомкнутыми на запястьях наручниках. Он был настолько погружен в свою драму, что не откликнулся на жест солидарности – сжатый кулак сокамерника, от которого за три месяца постоя, как он не раз признавался, почерпнул немало полезного. Все же, опомнившись, уже в коридоре через решетку кивнул, вынырнув на мгновение из своей бездны.

Оставшись один, Алекс Степанову сострадал, потрясенный открытием: существует ли на свете ресурс, способный противостоять всеохватной тирании государства, коль ему проигрывает высокоорганизованный, не знающий сбоев, но действующий за ширмой аналог. Коль так, то каков коррупционный номинал, гарантирующий юридическую неприкосновенность в тяжком преступлении? Семьдесят, сто миллионов?

Алекс уже подумывал об обеде, который во всех острогах подают ровно в час, когда увидел двоих подтянутых ребят рядом с надсмотрщицей, в третий раз за день отпирающей дверь камеры. Окинув их взглядом и не найдя им места в традиционном укладе изолятора, Алекс понял, что предстоит перемещение в пространстве. В общем-то, неизбежное, ибо граница дознания не ведет, передавая кейс полиции. Все бы хорошо, но парни копами не были – Алекс почти сразу это понял. Гражданское убранство здесь ни при чем – в их поведении просматривалось несколько уровней отбора спецслужбы. Копы проще.

Алекс помрачнел, осознав, что его растерянность на причале – предвосхищение близких потрясений, чей ущерб, явный или подспудный, в очередной раз изменит, если не деформирует его судьбу. То, что «приземление» в Швеции в силу ареста будет жестким, он не сомневался, но за рамки конвенциональных неурядиц с законом его логические построения не выходили. Тревожило другое: способ защиты не просматривался – столь преднамеренным казалось их с Олегом правонарушение. Ибо замышлялось Степановым с единственной целью – скрыться от российского ордера на арест, обездоливая тысячи обворованных вкладчиков.

Часом ранее Алекс признавался себе: «коалиция» со Степановым его топит. Ныне же, зафиксировав двоих спецслужбистов, постиг: надо еще посмотреть, кто кого топит. Ведь вторжение в раскрой спецслужбы, цепляющей, причем, не вожака (паровоза), а его, будто статиста – обнуляет шансы первого выкарабкается без крупных потерь. То есть Алекс Куршин, некая валюта спецслужб и политического закулисья, не исключено, куда опаснее для шведских национальных интересов, нежели мега-мошенник Степанов, ни в коей мере перед Швецией не провинившийся. Так что та еще гремучая смесь!

– Господин Куршин, здравствуйте! Как вам в Швеции на сей раз? – прервал розмыслы Алекса визитер, замыкавший депутацию. – Собирайтесь, у вас экскурсия. Надеюсь, вы одеты по погоде.

– Да, конечно, – рассеянно подтвердил Алекс, покорно вставая. Объял взором камеру, должно быть, в поиске верхнего убранства. Обнаружил его в изголовье лавки-лежака. Торопливо оделся и, сгорбившись, в считаные мгновения осунулся. Двинулся к вошедшим, словно на ватных ногах. Подойдя вплотную, протянул для наручников руки. Ответом была усмешка на лицах госслужащих и дружеское похлопывание по плечу Алекса одного из них. Между тем в «Вольво» его заблокировали с обеих сторон, что сводило вероятность побега к минимуму.

В общем и целом, самонадеянность эскорта относила его к ведомству, уверовавшему в свое всесилие. Причем настолько, что оно позволяло себе эпатажные вольности. Дескать, бежать-то куда? От судьбы, то есть от нас, перископ на перископе, не убежишь. Что обескуражило Алекса еще больше. Ведь, оказалось, круги Проблемы-2024, от которой капризом обстоятельств он будто сбежал, докатились и до Скандинавии…


Если Алекс по своей отчизне, некогда СССР, тосковал, то неизменно вспоминая ритмичный стук колес и тепловозную гарь поездов. Потому в своих путешествиях по Европе поезда он эксплуатировал по максимуму, хотя и нередко жалел об этом, находя автомобиль постфактум предпочтительнее.

Между тем ни гари, ни стука колес на железках Европы не наблюдалось, как и заповедных лесов и пестрой экзотики вокзалов. А кружила голову скорость, не оставлявшая места романтике, интиму воспоминаний. В последние же годы в поездах тяготила стерильность – эмоций и помыслов пассажиров, проглатывавших язык согласно купленным билетам, детей включая. Но все же свой роман с железкой он продолжал.

Между тем, оказавшись с эскортом на вокзале Мальмё, Алекс опешил. Концы с концами его задержания не связывались – в выстроенной им логической цепочке место поезду не находилось. Ибо любое этапирование для начала требует постановления суда об аресте на столько-то суток. Предположить, что в Швеции заседание об аресте бывает заочным, не выходило.

Между тем с аномалией Алекс примирился, отнеся свой экстраординарный кейс к прерогативе Стокгольма. То есть столичной контрразведки, стало быть, и столичного суда, географически близкого к ней. То, что в Мальмё, третьем по величине городе королевства, регионального отделения контрразведки не могло не быть, Алекс почему-то не учел. Не встревожило его и то, что эскорт, покинув с ним «Вольво», поднял у себя и подопечного капюшоны курток. Не уколол и указатель на табло платформы «Копенгаген-Хельсинки», встроившийся в слепленную Алексом на ходу схему: «Копенгаген – через мост, рукой подать, Стокгольм – по курсу, полтысячи километров, за три часа управимся. Лишь бы дежурный судья не сачканул на больничный…»

Два двухместных купе на троих показались ему транжирством, но, скорее, польстили самолюбию, нежели насторожили. Он подумал: «Все бы так, как шведы: завтрак из ресторана, купе пять звезд для этапирования». Чуть осмотревшись, завалился спать, повинуясь избитому арестантскому правилу «Сон – самое надежное удо». Да и без оглядки на традицию поспать не мешало: первая половина ночи в баркасе на ногах, вторая – на жесткой лавке изолятора. Поворачиваясь к эскорту спиной, уточнил:

– В Стокгольм, когда прибываем?

– Время есть, разбудим… – отстраненно протянул один из опекунов, переглянувшись с коллегой. Извлек из своей ручной клади пластмассовую коробку.


Глава 14


Стокгольм, Швеция, 28 марта 2020 г. (утро)


Юрий Кирпичев, в миру атташе РФ по культуре, а по факту резидент СВР, с упоением ковырялся в носу. Между тем упражнение в «отоларингологии» для него, выкормыша рабочей окраины, дело обычное, передает растерянность, смятение чувств. Ведь работа укрепрайона шпионажа – кусок хлеба нелегкий. В особенности, когда английский и шведский резидента – на уровне солдатского разговорника. Стало быть, переводчик для генерал-майора – как поводырь для слепого. Но таковых, слава богу, в резидентуре, укомплектованной молодежью, хватает. Да и эка невидаль – безъязыкий! Еще недавно с рабфаком за душой шестой частью света командовали!

Юрий Кирпичев – один из считаных могикан грозного КГБ, протекция самого Крючкова, одноклассника его отца. Невзирая на седьмой десяток и квалификационные дыры, Юрий все еще в строю. Как некий памятник двадцатому веку, унавозившему русскую идею новейшего извода. Сделал свое дело и слушок, похоже, тиражируемый самим Юрием: Кирпичев – знакомец Самого…

Между тем неотесанность персонажа делу не помеха, хозяйство Кирпичева, принято считать, показательное. План по агентуре выполняется, смета – сальдо положительное, перебежчиков – нет. Куда ни смотри – голубое, как скандинавская Балтика, небо, даже о пенсии ни толстых, ни тонких намеков не слышно. Словом контора пишет, бухгалтер деньги выдает… Желающих обменять кроны на промышленные, а то и государственные секреты на подмандатной территории хватает.

Но со вчерашнего дня самонастраивающаяся рутина то ли забуксовала, то ли обрела пробоину. За тридцать пять лет службы Кирпичева столь необычного события, всей материей мутного, ему не припоминалось. Но самое неприятное – не отмахнуться от него и не замести под ковер. Ибо утаивание мутного кейса или даже присвоение ему неприоритетного профиля чревато непрогнозируемым. Ведь контрагент заявляет: в комбинации затронуты непосредственные интересы Кремля. При этом не уточняются, какие.

В подметной идее все не так. На памяти Кирпичева еще ни разу на разведку не выходило частное лицо, решая частную задачу. Причем действует столь жестко и профессионально, что воспринято резидентурой как себе равное. По всему чувствуется, что на той стороне – матерые пацаны, мобилизованные под частный проект. Причем именно частный, поскольку признаков контр-операций «коллег», местных или прочих, замечено не было.

Суть комбинации: обмен шведа Стеллана Юхансона, осужденного в России за преднамеренное убийство, сына гендиректора «Эриксон», на не очень внятного господина. Последний паутине известен, но в той же мере, как и игрок «Луча» Владивосток знаком массовому зрителю (команда второй лиги (ФНЛ). Самое интересное, он – русскоязычный иностранец, ни в России, ни в постсоветском мире последние тридцать лет не обитавший. Вишенка абракадабры – русофоб-очернитель, солидаризующийся со злейшими врагами России.

По прочтении сообщения, поступившего на один из электронных адресов резидентуры, считаным людям известного, Кирпичев поначалу разбирался, как служебный мейл оказался у той стороны. Но, ознакомившись с содержанием предложения, заложенного в секретный бокс – святая святых резидентуры – он хотел пропустить «проспект» через бумагорезку. Настолько его содержание и способ доставки казались несовместимыми, точно голубиная почта и мобильная связь.

В своем ли они уме? Похоже, путают московский Кремль с новгородским или вовсе бузят по приколу… На что рассчитывают, предлагая обмен в Финляндии на условиях самовывоза? Пересечение объектами финско-русской и русско-финской границ – забота принимающей стороны? Нелегально? Но главное, меняют кота в мешке, причем, не на шпиона, а на уголовника с двадцаткой строгача за душой.

Между тем опыт подсказывал генерал-майору: спустить на тормозах прокол системы безопасности резидентуры (засвечены мейл и бокс закладки) не получится. Центр должен быть немедленно оповещен с изложением сути и подноготной дела, сколько бы оно ни казалось безумным, ни на что не похожим. При этом он осознавал: уверенная поступь контрагентов – индикатор глубокого знания ими предмета сделки и точного расчета комбинации. В каждой строчке шпионского «письма о намерениях» сквозило: ваша, резидентуры, функция – передать наверх, главное – не затягивать; да, мы понимаем, что наш проект резидентуру подставляет, но по-другому подтолкнуть вас к ловле нужных мышей не вышло.


Кирпичев колдовал над готовой депешей с чувством, что нечто важное он выпускает из виду. Наконец, его пронзило: реляция в Центр о предложении обменять шведа, сына гендиректора «Эриксон», отбывающего в Мордовии двадцатку, на Алекса Куршина, публициста-русофоба, якобы прихваченного в Швеции частными лицами, ставит крест на его карьере – ветерана службы совкового призыва. Не потому, что неким контрагентом обнажены трещины в фасаде резидентуры, а потому что его, резидента, угораздило влипнуть в подлинно мутную историю. Ведь упоминание Кремля ничего собирательного не предполагает. В контексте кейса Кремль не что иное, как ВВП. С некоторых же пор (после убийства Немцова) имя Верховного все чаще сопровождают околичности при всеобщем понимании, в какие взаиморасчеты угодить можно, если сболтнуть лишнее. Коль контрагент задействовал эту фигуру, либо альтернатив не имел, либо сознательно обострил все риски. Но в результате он, Юрий Кирпичев, пересидевший в своем кресле нескольких директоров, оказался вовлечен в игру монарха, от которой за версту тянет интригой могильника.

Кирпичев вызвал по селектору своего заместителя полковника Глеба Сомова, куратора кейса «Юхансон-Куршин» и автора реляции в Центр. Дождавшись, соединения, сказал:

– Сам подпиши, Глеб. Как понимаешь, спросят в первую голову с меня....


***


Москва, АП (спустя два часа)


– Николай Степанович, полковник Селиванов, СВР. Соединить? – обратилась к Бондареву, советнику ВВП по силовому блоку, секретарша Тамара.

– Селиванов, Селиванов, дай бог памяти… – растерялся Бондарев.

– Он не раз звонил, давно, правда. Год, не меньше… – освежала начальственную память прилежная, ориентирующаяся в административных дебрях секретарша.

– А, этот… Тьфу, соединяй! – прорвало Бондарева, наконец.

– Здравия желаю, Николай Степанович, – бодро поприветствовал полковник.

– И вам не хворать… – скорее пробормотал, нежели озвучил здравницу Бондарев. Казалось, он все еще не определился с личностью собеседника.

– Как понимаете, звоню по поводу из ряда вон… – выдержав паузу, заговорил ветеран тамошнего и здешнего закулисья. – По просьбе Сергея Евгеньевича Нарышкина.

– Ах, да! – казалось, окончательно встроился в нужную рамку Бондарев.

– Сразу к делу, Николай Степанович, отмечу, необычном, хоть и давно вам знакомом… – деловито продолжил Селиванов.

– О Шукшине, что ли? – встрял Бондарев, пролив нотку тревоги.

– Куршине, – деликатно откашлявшись, поправил начальство Селиванов.

– Надо же, – сокрушался Бондарев, – Алекс Куршин. А ведь и трех месяцев не прошло, как я в его деле копался. Подумал еще: хорошо бы в архив. Ан нет – неугомонный… Да, – спохватился Бондарев, – стряслось что?

– Ничего нового: вляпался, как за ним это водится… – сообщил полковник. Тут же оговорился: – Стоит ли продолжать, ценя ваше время? Быть может, Куршин в черном списке? Понять надо… Говорите три месяца… С нашего экрана он исчез с момента его похищения в посольстве, с полгода как.

– Понятно. Вас, разведку, похоже, не оповестили, – откликнулся Бондарев, нечто взвесив. – В ночь под Новый год Куршин о себе заявил, точнее, засветился. Но явно с чужой подачи, до сих пор не ясно, с какой…

– Объявился – у нас? – уточнил полковник.

– Нет, не у нас. Хотя и не совсем… – отвечал, казалось, самому себе Бондарев. – Но не суть, главное – их, подполье, обслуживал, благополучно поменяв покровителей…

– Хорошо, каков его нынешний статус, присутствуй какой-либо вообще?.. – затребовал не столько конкретики, сколько уточнил «срок годности товара» Селиванов.

– Понятия не имею, – недолго думая отбоярился Бондарев.

– Видите ли, Николай Степанович, в свое время вокруг Куршина всякой всячины хватало… – стояла на своем разведка. – Как бы своим действием или бездействием не наломать бы дров.

– Не понял, – недружелюбно проскрипел Бондарев, – что за намеки?

– Наше дело малое – доложить и уточнить… – обходил рифы начальственного гонора Селиванов.

– Суть события – наконец услышу? – шутливо поинтересовался Бондарев, похоже, сглаживая свою бестактность.

– Прихватили его за помидоры в Швеции, и не правительство – частники. Предложили через нашу резидентуру обмен – на некоего Юхансона, шведа, сидящего в Мордовии за убийство. Обмен, естественно, тоже частным порядком. Причем на территории Финляндии и на условиях самовывоза. Оказывается, Куршин без паспорта. Понятно почему: на перекладных где-то затерялся… – обрисовал шведскую главу одиссеи Куршина Селиванов.

– Во как! – присвистнул советник президента. – Скоро на Нью-Йоркской бирже Куршиным торговать будут – стоило ему с Россией подружиться. Резко посерьезнев, спросил: – Что сам думаешь – подстава?

– На первый взгляд, да, классика жанра, – трактовал проблему Селиванов. – Сложно, нагло, хорошо подогнано. Если же принять за аксиому, что реальная биография Куршина известна лишь единицам, то от блеска постановки просто слепнешь; на какие только ухищрения человеческий ум от отчаяния горазд! Но то лишь первое впечатление, ибо выяснилось: Алекс Куршин следовал в Швецию на судне контрабандиста, попавшем под внеплановый рейд. Плыл не один, а с печально известным Олегом Степановым, который нагрел у нас государство и вкладчиков на сотни миллионов. Так вот наутро Степанова как клейменного Интерполом суд Мальмё арестовывает. Отправляют наряд и за Алексом, дабы избрать меру пресечения за нелегальное пересечение границы, но того и след простыл. Предъявив фальшивый полицейский ордер, часом ранее дуэт ряженых вывез Алекса из изолятора погранслужбы. Поиски похитителей и их заложника пока безрезультатны.

Выводы. Являются ли авторы проекта кадровыми сотрудниками разведки или контрразведки непринципиально, так как несомненна их пуповидная связь либо с первой, либо второй, а то и обоими ведомствами. Только у тех есть доступ к глобальному банку данных западных разведсообществ, куда, несложно догадаться, Алекс Куршин внесен, похоже, по инициативе ЦРУ. Профиль, надо полагать, «вхож в Кремль», рекомендация – «под благовидным предлогом задерживать». Схема приблизительно такова, за ней, судя по всему, реально светлая голова. Интересно бы на нее взглянуть…

– Ладно, полковник, – властно перебил Бондарев, – было так или нет, не столь уж важно, но я понял. По крайней мере, узловые моменты. Ответа не получишь, ибо на вскидку дело Куршина зависло между списанием в архив и глубокой заморозкой. Как понимаешь, после десятого марта (предложение Терешковой обнулить каденции ВВП), поменялись акценты. Но справки я наведу, сразу скажу, при случае. Ты однозначно прав: лучше перестраховаться. Понадобишься – перезвоню. До тех пор меня не тревожить. Что еще? Все? Тогда бывай, Пинкертон!


***


На следующее утро, 29.03.2020 г., Огарево, резиденция Президента РФ


Бег трусцой пленэр президент не привечал, предпочитая беговую дорожку в помещении, а с недавних пор – и вовсе испытывал к джоггинг предубеждение. С тех самых, когда между Россией и братской Беларусью черная кошка пробежала в лице Александра Лукашенко, фанатика утренних пробежек, в своей сути – многоликого Януса, некогда сморкавшегося в платок добрососедства, ныне – вытирающего о ковер вековой дружбы двух народов резиновые сапоги. Словом, бег – хобби попрошаек и ренегатов…

Сегодня, однако, президент вновь на «заброшенной лыжне» в окружении двух десятков «теней». Провокатор тому не воспоминание о спортивных сборах, а сногсшибательная новость – есть от чего затосковать. Вот и президент, человек с норовом, с малых лет его второе я, тоску бегом вышибает, до седьмого пота.

Странным образом возмутитель монаршего равновесия – опять Лукашенко, хронический бузотер Pax Russica. Довыпендривался до того, что не чувствует под собой страны. Белорусам же Батька так осточертел, что они его мысленно стерли. Был герой пенсионеров и дам второй молодости, да сдулся. В ноль, космическую пыль. Помножен Беларусью на ноль. Но это еще полбеды, предел наглости – дела президентские пустил на самотек, не удосуживаясь проводить соцопросы. Ими пришлось многими ухищрениями дирижировать из Москвы. Чтобы в итоге онеметь: прежний электоральный баланс 80х20 в пользу бессменного президента, дорисовываемый приблизительно на 15%, ныне диаметрально противоположен – 20х80. Это, если без административных и прочих «шлиц», чей максимум 20%.

Самое ужасное – Лукашенко даже не в курсе, какой социальный сдвиг уже не стучится, а ломится всей махиной в общую с Россией дверь. За ней – некогда неприступная крепость самодержавия, которую Старший Брат рачительно по кирпичику возводил. А лимита из Копыся своей беспечностью может одним махом, как карточный домик, ее обрушить. Он, остолоп, роет даже не яму, а настоящую братскую могилу. Ладно бы для себя и ближайших соратников – Старшего Брата упрямо тащит в фамильный склеп.

А сколько бесстыдства и двуличия. Плюс самомнения элитной проститутки. А как банкует, на тылы не оглядываясь! У янки, смертельных врагов, и то меньше апломба!

Трагедия в том, что не дозрел до понимания, что такое власть, насколько капризен ее норов. Ему, демагогу, невдомек, что любая угроза абсолютизму требует немедленного, на дальних подступах, выкорчевывания. Здесь не бывает наобум или от случая к случаю, это ежесекундная, длиною в жизнь, вахта, не знающая устали и догматов. Это знамение судьбы, посвящение Бога.

Еще это ответственность перед близкими, которые с момента твоего воцарения на престоле переводятся в заложники по умолчанию. Ведь в таких странах-зверинцах, как Россия, Беларусь в день икс близкие в лучшем случае идут под суд. А пойди все вразнос, подумать боязно…


Президент отряхивался в предбаннике черного входа, казалось, действуя машинально. Наконец сообразил: лучше ветровку и спортивную амуниция снять и переодеться, нежели гонять туда-сюда капли на одежде. Оглянувшись, сигнализировал охране: ветровку помогите.

Как это у ВВП, копуши, водится, переоблачался он долго, может, даже дольше обычного – не отпускала статистика независимых соцопросов Беларуси. Но самое прискорбное – не выстраивалось, с какой стороны заходить и кого в республике держаться. Ведь при электоральном крахе истеблишмент может сковырнуть Батьку, как таракана и присягнуть первому попавшемуся харизматику. Тогда фронда Хабаровска и Шиеса, едва себя воспроизводящая, получит импульс небывалой мощи. В итоге славянская весна за считанные дни раздробит хребет «суверенной демократии», вспучивая асфальт содружества до самого Пекина. Си, не забыть, позвонить…


– Владимир Владимирович, в приемной Бондарев Николай Степанович, – раздался голос заведующей секретариатом.

– Нарышкин где? – уточнил президент.

– На одиннадцать ему назначено… – разъясняла заведующая. – Сейчас десять, где-то в пути. Раздельно ведь планировали…

– Минут через пятнадцать, я пока не готов, – определился президент.

Президент придвинул к себе чашку с чаем, услужливо наполненную официанткой, а другой – загрузил статью из электронной версии «Франкфуртер Альгемайне» о волне коронавируса, накрывшей север Италии. Но погружаться в текст не стал и планшет отодвинул. Его вдруг посетило: не нагрузить ли Суркова помимо украинского еще и белорусским направлением, где в ближайшее время будет жарко? Что убьет двух зайцев: отвлечет Суркова от работы на подполье, у которого, президент не сомневался, Вячеслав на первых ролях, и усилит государственной значимости проект. Но, взвесив все плюсы и минусы, отказался от затеи. Поручать судьбоносную для режима операцию перебежчику, путь феноменальных талантов, соратники не поймут. Да и не случись отсрочка с референдумом по Конституции (мать твою, коронавирус, за ногу!), давно бы Слава в «Матросской тишине» чалился…

Тут ВВП озадачился: собственно, зачем Бондарев разведен по времени с Нарышкиным, главенствуя в расписании приема? Ведь теневые соцопросы – это проект Службы внешней разведки. Бондарев знаком с ним лишь шапочно и сомнительно, что в курсе белорусского электорального кризиса вообще; план мероприятий Нарышкина только в пути и неясно, есть ли в нем рациональное и реализуемое.

Так и не разобравшись, Президент двинулся в свой кабинет. Но прежде чем бросил в микрофон селектора «пусть Николай Степанович заходит», подумал, что Бондарева он пригласил все-таки не случайно. Наверное, вынашивал нечто поверх координирования белорусской повестки. Хотел Бондареву поручить. Дай бог памяти…


– Коля, ты разобрался, почему в статистике по коронавирусу от страны к стране такие перекосы, оставляем за скобками разную плотность населения, его мобильность и географический фактор… – после обмена любезностями озадачил президент своего советника по силовому блоку, будто от медицины далекого…

– Да врут они все, изгаляясь друг перед другом, кто кого больше обдурит. С десяток методик подсчета. Китайские цифры – просто курам на смех. Те, похоже, делят реальные цифры на сто, а то и на тысячу, – транслировал не столько компетентность, сколько здоровый скепсис аналитика Бондарев.

– Только мне, как быть? Что не эпидемиолог, то своя точка зрения. Даже НИИ шарахаются из стороны в стороны, не в силах определиться. Оттого любым способом отлынивают. Ощущение, будто все здравоохранение, точно крысы, бросились врассыпную… – сетовал на извечную беду трона – нерадивость подданных – монарх. Продолжил в задумчивости: – Главное, референдум по Конституции поставили на прикол. А виной всему израильтяне, запустившие эпидемию паники, куда страшнее коронавируса. Вот что значит, главу государства по судам таскать. И Биньямин, потеряв самообладание – было от чего – запаниковал. Европу же хлебом не корми, дай посоревноваться в мягкотелости. Кинулись наперегонки, кто раньше объявит у себя карантин. Словом, вновь Израиль набедокурил…

Тут президент задумался, казалось, разбираясь со своими чувствами и движением мысли. Казалось, он норовит высмотреть наводящие на мысль знаки. Будто вышло – ВВП устремил на Бондарева большой палец, артикулируя:

– Вот что Николай Степанович, в мое время за неисполнительность – даже в мелочах – песочили и не по-детски. Я даже специальный блокнот вел, где шифровал весь комплекс заданий – текущих, средне- и дальнесрочных, перепроверяя себя каждое утро. Если даже поручение буксовало, что в разведке сплошь и рядом, в нужный день и даже час я начальству докладывал, будучи порой в курсе, что тема из повестки ушла и даже закрыта…

Зная особенность своего шефа в дурном расположении духа нудить, Бондарев несколько раз кивнул и даже изобразил приличествующий моменту пиетет. При этом лихорадочно соображал, из какой неучтенной скважины пульсирует начальственный гнев, ведь какие-либо «задолженности» за собой не припоминались.

– Три месяца палец о палец ты не ударил, я даже исходную дату помню – 1 января, – продолжал водить смычком по нервам Бондарева президент.

– Выходной же был… – взывал к справедливости обескураженный подчиненный.

– У тебя, силовика, выходной – скорее, роскошь, чем привилегия, – эксплуатировал начальственные штампы ВВП. – Главная беда твоя в том, что ты и столь приметную дату не помнишь…

Тут Бондарева проняло: в первый день Нового года некто шокировал АП и ФСБ звонками, информировавшими: Алекс Куршин и Олег Степанов нашли пристанище в подпольной гостинице на территории контингента российских миротворцев в Приднестровье. Кто такой Алекс Куршин в АП, кроме Бондарева, никто не знал, не считая, разумеется, Отца нации. ФСБ Куршин был знаком сугубо фрагментарно – по похищениям в Москва-Сити и из посольства Израиля.

При этом в налете на гостиницу-призрак контрразведку в первую очередь интересовал Олег Степанов, сумевший их, настоящего монстра, переиграть. Пусть некоторые в Конторе и понимали: без запродавшейся дирекции перевод Степанова под домашний арест вряд ли был возможен.

– Так точно, Владимир Владимирович. Разумеется, – непривычно зачастил словами Бондарев. – Алекс Куршин. Да, он. Всем бы память, как у вас… Хотел доложить…

– А есть, что? – сел на своего излюбленного конька «Скепсис» президент.

– Как всегда, Куршин в своем репертуаре, – оживился Бондарев. – Силен на сюрпризы. У них, умников, это в крови… Ну да ладно. Последние три месяца пропущу, отмечу только: каких-либо статей под его именем за этот период не выходило. До позавчера. Так вот, статья эта такая, что всем статьям статья! Сразу двух УК, нашего и шведского! Их статья – незаконное пересечение Куршиным шведской границы. Наша – предумышленное убийство…

– У тебя все в порядке, Николай Петрович? – сомневался в здравомыслии персонала президент. – Кто кого убил? Надеюсь, не Куршина? Он убить не мог, это точно.

– Прошу прощения, Владимир Владимирович. Тут обычных слов мало. За фантазией Куршина – влипать в истории – не угнаться, – уверял в своей вменяемости советник по силовому блоку. – Подробностями нагружать не хочется. Одна другой глупее…

ВВП с кислым видом помотал головой, передавая: как с вами нерадивыми работать?

– Хорошо, попробую начать с итогов и членораздельно, – робко предложил Бондарев. Набравшись духа, продолжил: – По мне, узловых моментов двое: Куршин похищен очень крутыми парнями, частниками, предлагающими его обменять на сына гендиректора «Эриксон», который надолго присел у нас за предумышленное убийство. Во-вторых, он внесен в глобальную сеть западных разведсообществ как лицо, которое при пересечении границ рекомендовано задерживать.

– Распоясались партнеры в хлам, скоро наших спортсменов красть будут… – пробубнил себе под нос президент.

– Что вы сказали, Владимир Владимирович? – невольно придвинулся к монарху придворный консультант, не расслышав.

– Сказал я, вернее, спрашиваю: гуляя как трофей туда-сюда обратно, Куршин, чем с той стороной делился? Эхо доносилось или чего-нибудь серьезнее?

– Озадачили вы меня, Владимир Владимирович, – выдержав паузу, откликнулся Бондарев. – Нет, изумили. Благодаря вам дошло: это же надо – всё от всех скрывать? Ведь даже крох компромата – при столь частой смене хозяев – он не обронил. В том числе на них нам. Во дает, цензор от рождения!

– Всем бы брать с него пример, заметь, Коля, иностранец, – удовлетворенно хмыкнул президент. И будто, между прочим, уточнил, у кого концы нынешнего инцидента с Куршиным. После чего объявил якобы главную причину аудиенции: политический кризис, стремительно вызревающий в Беларуси.


Глава 15


Финляндия, 30 марта 2020 г.


Он спал так сладко только в семьдесят седьмом, в первую после демобилизации ночь, и полтора года назад, угодив после запоя в реанимацию, накануне Одиссеи. Между тем контур внешнего мира то и дело обнажался, захлопываясь, правда, почти сразу. Первая вспышка – в коридоре вагона, точка обзора – инвалидная коляска. Затем новый ракурс – чуть припорошенная снегом платформа, пересекаемая на тех же колесах; объявления на незнакомом, похоже, из угро-финской группы языке. Чуть позже пересадка во внедорожник, петляющая в заснеженных горах дорога, жизнерадостное солнце, финская в устах эскорта речь.

Время зависло в дневном измерении, отрубив предыдущую ночь, точно ее изъяли календаря. Впрочем, пассажира она интересовала постольку поскольку, разок другой о себе напомнив в качестве шалуньи-потеряшки.

Наконец день намылился на боковую, умаляя окрестности, но разжижая сон; Алекс просыпался. Горы, шоссе, рукав автостоянки, ели в снегу. Незнакомый эскорт и водитель вяло переговариваются. Непривычная расслабленность среды и чувств. Постепенное осознание: ты похищен. В очередной раз. Кто похитители, неизвестно. Строить догадки, причем, смысла нет. Не считая очевидного: крутые профессионалы и, надо полагать, очередной хищник, вгрызающийся в сочные бока «Проблемы-2024».

Алекс открыл глаза, одновременно косясь в сторону соседа. Ничего нового – та же спортивная вальяжность извода предыдущих опекунов, похоже, передавших его по этапу.

Место назначения тогда, каково? Хельсинки, как гласил указатель на вокзале Мальмё? Болтают-то пацаны по-фински. Или… этого еще не хватало… Не в «Кресты» ли? От Хельсинки рукой подать. Стоп! Хельсинки на море, Балтика. Здесь же горы, глушь…

– Приветствую, как самочувствие? – уверенно поприветствовал надсмотрщик, дружелюбно прикоснувшись к плечу проснувшегося.

В Алекса уперлась пара пытливых, но будто позитивных глаз. Образ знакомый – припорошенная культурным слоем удаль, роднящая секьюрити с тандемом похитителей в Мальмё. Лицо, как и у коллег, закрыто противоэпидемической маской.

У закулисья – золотые времена, подумал он, грабь, похищай, не хочу; у жертвы даже кляпа не видно.

Алекс отвел взгляд, не выдержав энергетики соседа, его изучавшего. Впрочем, все в пределах нормы. Ведь прежде кулю, поваленному инъекцией, кем он был, вряд ли можно было. При этом, отворачиваясь, Алекс невольно объял взором водителя, заинтригованного пробуждением клиента. Отметил: оба парня – тренированные профессионалы, как и их предшественники, похоже, ныне на вольных хлебах. В общем, есть удальцы в скандинавских селеньях…

Тут донесся шум неясного источника, откуда-то сбоку. Оба секьюрити, как по команде, повернулись на звук. Взгляд Алекса проследовал туда же, чтобы обнаружить будто просеку, выходящую на автостоянку. Тем временем раздражители тишины множились, из неясного гула трансформируясь в подобие топота, сопровождаемого интенсивным дыханием. Только чьим, озадачился Алекс. Вокруг – безмолвие зимнего леса без всяких признаков жилья и даже коммуникаций, не считая узкого шоссе. Такая удаленность от цивилизации ему не припоминалась. Разве что на маршруте Осло-Берген, примечательном десятками туннелей, географически – в тундре.

Если бы сосед не выскочил из авто, Алекс посчитал, что он все еще в наркотической полуяви взорвавшегося воображения: на стоянку влетел гужевой транспорт – сани, приводимые в движение упряжкой собак с погонщиком. Между тем его не покидало ощущение, что сцена – хорошо продуманная психотерапия наоборот, дабы волю «клиента» подчинить без остатка. Ибо предубежденность Алекса Куршина к домашним животным прописана в несколько его романах.

Секьюрити вернулся к внедорожнику с курткой на меху и шапкой ушанкой, должно быть, из запасов погонщика. Но забираться внутрь не стал – взмахом руки пригласил Алекса вылезти. Струя дружелюбие, но без всяких разъяснений помог Алексу облачиться, прежде освободив подопечного от легкого пальто, которым тот обзавелся в Приднестровье. Ведь в Москва-сити был похищен, можно сказать, в одном исподнем.

Все же действие медикамента на линию поведения Алекса присутствовало – он бессловесно проследовал к упряжке, повинуясь первому же приглашению, хоть и необычному: «Добро пожаловать в наш рай!» (рай, будто границ не имеет). Его мозг бесстрастно фиксировал, как второй секьюрити закупорил просеку внедорожником. Разумеется, после того, как упряжка продвинулась внутрь массива. Усаживаясь в сани, Алекс заметил дорожный указатель «Вуокатти 8 км». Впрочем, понимания, где он, это не прибавило, разве что подтвердило: он в Финляндии, единственной европейской стране, в которой прежде не бывал.

До места назначения они добирались добрый час с одним техническим перерывом для кормления собак. Мысли и ощущения «клиента» перемещались в весьма экзотичной парадигме: примерная стоимость их эксклюзивной вылазки по тарифам «Томаса Кука», смакование девственно чистой природы и благодарность своим гонителям за добротное убранство в нешуточный мороз – порядка минус десять.

Когда лес стал мало-помалу редеть, будто возвещая скорое жилье, Алекс насторожился, выдавив себя, наконец, из капсулы медикаментозного благодушия: невзирая на шумы, производимые упряжкой, откуда-то по курсу доносился лай, казалось ему, целого собачьего питомника.

За мгновения он преодолел нетривиальное расстояние между глуповатым торчком и паникой. Разворачиваясь к секьюрити, крикнул по-английски:

– Что за фигня!? В какую хрень меня тащите!?

Второй секьюрити, взяв ладонь Алекса в руки, шутливо шлепнул по ней и добродушно рассмеялся. Между тем вербального ответа от обоих охранников не прозвучало. Они только с иронией во взоре переглянулись. Повинуясь секундному затмению, Алекс хотел было выпрыгнуть из саней, когда примерз, задыхаясь, от удавки, наброшенной одним из бодигардов. Он даже не зафиксировал, каким, настолько упражнение было молниеносным. Удостоверившись в эффективности «лекарства», сузившего планы «клиента» к выживанию, бодигард, знакомый Алексу как водитель, удавку ослабил, но снимать не стал. Придирчиво осмотрел шею Алекса и назидательно хлопнул визави по плечу. Дескать, живи пока.

Костоломам финской заливки было невдомек: попытка Алекса соскочить с саней – отзвук кинофобии, подхваченной им в детстве и, похоже, усугубленной транквилизатором.

Вскоре упряжка въехала в безлесное, порядка квадратного километра, пространство, на котором были разбросаны строения фермы по выращиванию, как показалось «гостю», служебных собак. Так завершился, возможно, самый протяженный день в судьбе Алекса Куршина, большую часть которого (порядка сорока часов) он вследствие инъекций проспал.

Между тем через час у одного гражданина Швеции были взломаны телефон и электронная почта, которые, на взгляд некоего интересанта, могли быть задействованы в похищении Алекса Куршина. Взлом искомого не обнаружит, но объединенную бригаду хакеров и расследователей это не смутило. Поиск был расширен, а точнее, углублен. Вскоре в ареале обитания гражданина обнаружат еще два телефонных номера, зарегистрированные на иных пользователей. Время от времени они активировались по местам его работы и жительства. Взлом одного из них выстрелил контактом, показавшимся перспективным. Установив личность абонента, старший поисковой группы с тремя помощниками выехал к нему. Без оглядки на 4.00 ночи.


***


Сундбиберг, Большой Стокгольм, 31 марта 2020 г. 05.00


Ларс Альсер, владелец бюро нетрадиционных изысканий, мгновенно понял, что за ним пришли; ему хватило незначительного скрипа и тени, мелькнувшей коридоре. Ибо забраться в его жилище по силам только профессионалу, причем наивысшей пробы. Отключить мудреную сигнализацию и усыпить овчарку перед домом, ее не всполошив, высший пилотаж так называемых активных мероприятий теневого сыска.

Пришли – это в том самом терминальном смысле, поскольку в нише, занимаемой Ларсом и его «гостями», визит без звонка равносилен объявлению войны на истребление.

Ларс потянулся к тумбочке за «Глоком», хоть и почти не верил в удачный исход. И впрямь, на полпути его остановила команда:

– Стой, где лежишь!

В спальне зажегся свет, обнажая, помимо хозяина, двоих визитеров, судя по их воинственному виду, и правда, непрошеных.

– Одеться можно? – обратился к интервентам Ларс.

Ответом стал неопределенный жест, похоже, старшего ячейки, совершенно седого мужчины в районе пятидесяти. Оба визитера без масок.

Двусмысленный жест седого и неприкрытые, явно не скандинавские лица «гостей» сокрушили Ларса. До него дошло, что ему отведено жить ровно столько, сколько интервентам технологически необходимо. Упираться бессмысленно, выигрыш – лишние минуты, адская боль пыток обесценит все смыслы. Малейшее сопротивление – и «коллеги», заплечных дел мастера, вытащат условную бормашину. Столь эмоционально они пропылесосены изнутри. В их каждом движении – каинова расчетливость палачей, хорошо ему знакомая. Все, что остается, это поиграть. Втянуть главное…

– Вы пришли за русским? – нарочито разборчиво спросил Ларс – как реакция на сильный акцент интервента, приказавшего не рыпаться.

Легкое замешательство на лице седого, несколько расцветившее лицо социопата, излучавшего насилие одним внешним видом.

– Алекса Куршина я имею в виду, – подсказал без намека на услужливость Ларс, самый дорогой частный детектив Швеции, знаменитость скандинавского закулисья. Корифей, который от кейса Стеллана Юхансона долго отнекивался как априори гнилого, но через не могу согласился, когда его сыну, подающему виды программисту, «Эриксон» предложил должность, от которой было не отказаться.

Похоже, жест предусмотрительности застал седого врасплох – он вновь промолчал. Но спустя секунду-другую произвел резкое кругообразное движение. Давай, мол, душу не томи!

– Куршин в Финляндии. Даже я не знаю, где, – сообщил Ларс.

– Коль так, то назови мне хоть одну причину, зачем ты мне нужен, – подтвердил наихудшие предчувствия Ларса седой.

– Не знаю, – разъяснял Ларс, – не означает невозможность его достать. Куршин – у партнера, с которым я сотрудничаю много лет. Конспирация, чтобы никто не мог до объекта дотянуться. Проблема другая…

– Какая? – насторожился предводитель костоломов, коих к тому моментов в спальне собралось трое.

– Мой партнер сориентирован под обмен, то есть безоговорочную капитуляцию той стороны, – на глазах обретал уверенность Ларс Альсер. – Иными словами, пойди что не так, его действия непредсказуемы…

– И? – многозначительно встрял седой.

– Обмен – это отказ от всех претензий, Нет обмена – взаиморасчеты не погашены, и заложник – обуза обуз… – разъяснил людоедскую логику своего бизнеса Ларс.

– Что ты предлагаешь, не пойму? – терял терпение седой.

– Пока не знаю… Навскидку – имитировать обмен. Как понимаете, без меня, моей отмашки партнер менять не будет.

– Одевайся! – приказал после некоторых раздумий седой. После чего указал подручному проверить тумбочку.

– Одеваться, во что? – затребовал уточнений Ларс, у которого, казалось, исчезла вмиг щетина.

– Мне все равно, – под нос пробубнил седой, и словно опомнился: – По погоде. Финской. Чтобы копов не всполошить…


***


(Спустя три часа) 31 марта 2020 г. 08.00, Район Вуокатти, Финляндия


Алексу казалось, что страх затолкался в трахею, оставив соломинку, пока спасающую от удушья. Но отверстие временное, рано или поздно стихия его поглотит. Вопрос дней, не больше.

Никогда прежде его не подминал животный ужас – бог миловал. Дважды, несясь в пропасть, он, успев открыть глаза, выруливал к жизни; благодаря «анальгетику», принятому на грудь, испугаться не выходило.

Теперь он с ногами, привязанными к стойкам кровати, украдкой смахивал со лба пот, силясь скрыть от охраны приступ паники. Одновременно двигал извилинами, пытаясь вникнуть, какое чудо-юдо втащило его в свою жаровню. Монстр этот – категории и дерзости антикремлевского подполья, которое изъяло его из режимного объекта, словно стрельнуло пробкой шампанского. При этом скандинавы, в отличие от москвичей, первый же его потуг соскочить подавили. Со звериной серьезностью.

Алекс, как человек искушенный, понимал, что только исходящие Проблемы-2024, своим необъятным ресурсом, могли запустить реакцию, когда в европейской стране по щелчку фактически взломан изолятор временного содержания, его похитители безнаказанно перемещаются в пространстве и даже пересекают границы. Он, рядовой комментатор, мог быть в очередной раз востребован только мистическим приворотом этого безумного явления. Иные источники «призыва» логически не монтировались.

Между тем в настоящей конфигурации, увековечившей право ВВП на российский престол, каких-либо активов за Алексом не числилось. Наоборот, его резкая критика мухлежа президента с обнулением обесценивала его акции при дворе до отрицательных величин.

Кроме того, с недавних пор он функционально бесполезен. Ведь Проблема-2024 упразднилась, уступив место Факту-2036. То есть, окажись он на враждебной для ВВП стороне, куда проще его, нежелательного свидетеля, грохнуть, наплевав на вовлеченность в кейс трех разведок, нежели мудрить с похищением.

Следовательно, условная микросреда Алекса Куршина, до недавних пор герметически закупоренная, кем-то взломана. Цель, однако, неясна: то ли высмотрели в его раскладе уникальный шанс поживиться, то ли фактор слона в посудной лавке…

Сухой же остаток таков: он в воронке, скорее всего, частного похищения, по статистике в двух случаях из трех заканчивающегося умерщвлением заложника. Исполнители: скатившиеся к махровому криминалу профессионалы, реализующие некий заказ. Концепт предприятия: торговля уникумом Алекса Куршина по цене полотен Да Винчи. При этом инициаторы не в курсе, что товар не столько переоценен, сколько утерял котировки.

Так что, пока эти ребята не сорвали с лиц маски, сжигая за собой мосты, кровь из носу их разговорить, а лучше протоптать дорожку к их патронам. При этом не давать себя снимать или подтверждать свою личность речью.

– Привет, парни! Доброго всем дня! – бодро поприветствовал охрану Алекс, точно мучительных рефлексий и не бывало.

Настороженные кивки, причем синхронные.

– Я вижу здесь и плита и холодильник, – продолжил на ноте дружелюбия Алекс. – И, по-моему, в холодильнике полный комплект. Предлагаю себя в качестве шеф-повара. Понятно, временного… В вашем возрасте, ребята, питание всухомятку – залог болячек после пятидесяти, – Алекс вытянул руку к изножью, надо полагать, предлагая себя развязать.

Надсмотрщики на мгновение, точно по команде из-вне, застыли и словно приценивались к услышанному. Не переглядывались даже. Но вскоре губы одного из них, соседа Алекса по поездке, и, похоже, старшего связки, пришли в движение, нечто шепотом озвучив. Второй, известный как водитель, нехотя двинулся к Алексу и, подойдя, вплотную, взыскательно, будто взывая к благоразумию, его осмотрел. После чего неторопливо развязал, сделав паузу между правой и левой ногой, которые крепились к спинке кровати раздельно.

Спустя полчаса Алекс накрывал с вдохновением стол, точно трапеза – в ознаменование юбилея. При этом малейших признаков холуйства или работы на публику не замечалось. Будто вдруг воспламенился красотой процедуры, о совершенстве которой долгую жизнь не подозревал.

Заподозрив неладное, старшой связки предложил Алексу трапезничать в одиночку. Они, мол, с коллегой вторая смена. Впрямь, нож, даже столовый, и вилка – реально холодное оружие. Причем завтракали церберы тоже поодиночке. Пока старшой завтракал, второй цербер не выпускал подопечного из виду. И наоборот.

Утруждать себя уборкой церберы не стали, оставив использованную посуду на столе. Алекс хотел было перенести ее в мойку, но старшой его остановил. Чуть подталкивая в спину, провел к кровати. Виртуозно извлек из-за спины наручники и пристегнул левую руку Алекса к металлической спинке.

Постояв в растерянности с полминуты, Алекс ступил на тропу наименьшего сопротивления – сел. Бесцельно покрутив головой, зевнул, притом что сегодня будто выспался. Должно быть, сделали свое щедрые дозы снотворного, коими двое суток его потчевали похитители.

Он вновь затосковал, осознав, что недавняя вылазка за завтраком безрезультатна – церберы избегают контакта, не переговариваясь даже между собой. Слово-два не больше. Тут взгляд пристегнутого упал на телевизор, почему-то без приставки. Алекс оживился, хоть и не отдавал себе отчета, почему.

– Ребята, телевизор вам не помешает? – сама невинность предложил заложник.

Знакомая тяжесть мысли и подбородков.

– А то мы здесь увянем от тоски, – с детской непосредственностью продолжил Алекс.

– Он вряд ли работает. Откуда здесь кабель? – едва выцедил из себя шеф связки, словно был уверен в подвохе спросившего.

– Пару национальных каналов должны быть в любом случае. Вон и провод, куда-то на крышу… – стоял на своем заложник, чьи очи предательски заблестели. Тем временем Алекса колотило – некое откровение вздымалось из его недр. В какой-то момент оно обрело очертания мысли: лишь бы надыбать фильм. Какой и для чего, он пока не знал, но свято верил в правоту своего предчувствия.

Экран вспыхнул, и несколько нажатий, сделанные водителем, выявили наличие спутниковой тарелки, а более внимательный осмотр – приставку на подставке под телевизором. Водитель передал пульт шефу, тот несколько раз его перекрутил и задумался. Перевел взгляд на Алекса и его изучал. Встал с кресла и, сделав несколько резвых шагов, остановился посредине комнаты. После чего плавно бросил Алексу пульт, не предварив действие ни словом, ни знаком. Но, узрев отменную реакцию заложника, изловчившегося поймать пульт свободной от наручников рукой, присвистнул и даже покачал головой.

Как ни парадоксально, но за миллисекунду до фиксации пульта рукой, в низшей точке полета, Алекса пронзила разгадка идеи, подспудно вызревавшей: Джейсон Борн – прекрасный сюжет для разводки церберов. Потому, заимев «смычок труженика дивана», он лихорадочно поскакал по каналам. Задерживался причем исключительно на киноканалах, коих, в общем-то, было немного.

К кинопоказу подтянулись и церберы, не подозревавшие, что исподволь втягиваются в затейливое шоу, чья сюжетная линия пока известна его режиссеру лишь в общих чертах.

Тем временем Алекс продолжал листать каналы, а точнее, скакать по ним. Ибо после первого «обзора» запомнил расположение кино-контента. Коллеги по просмотру даже покосились в его сторону разок-другой: давай, мол, определяйся. При этом старшой задержал на ретивом киномане взгляд. Было от чего: дорвавшийся до забавы заложник своей концентрацией смахивал скорее на альпиниста, нежели на беспечного любителя зомбоящика.

Наконец Алекс сделал выбор, остановившись, судя по первым кадрам, на боевике голливудской сборки. Отложил пульт и свободной рукой нервически теребил губы и нос, словно ушел в сюжет с головой. Казалось, кривая действа, воспроизводится на его лице.

Вдруг Алекс вскочил, как ошпаренный, возглашая:

– Какие халтурщики! Сколько честной народ дурить можно!? На кого рассчитана эта туфта!? Метание ножей, втыкающихся исключительно в кадык? Погони на скоростных шоссе против движения? Даже такой знаменитый продукт, как тетралогия об агенте Джейсоне Борне – поделка, да и только! Возьмем «Ультиматум Борна» – бой специалиста с Джейсоном в Танжере. Если в боксе раунд три минуты, две из которых – маневры и защита, то, как прикажете отнестись к пятиминутной схватке нон-стоп при одновременном задействовании всех конечностей, голых причем. Вот вы, ребята, сразу видно, спортсмены, убежден, вам это шулерство давно поперек горла!

Могло показаться, что застывшие точно композиция в камне стражники чуть кивнули.

– Вот и я говорю, – продолжил заложник, отметивший про себя: английский соглядатаев, похоже, достаточен, чтобы его насыщенную терминами речь понять. – Мир киношников – это жулье, паразитирующее на доверчивости неискушенной публики. Или возьмем серию «Эволюция Борна», где Мэтта Деймона заменил Джереми Реннер. Помните, как после двух атак беспилотников Джейсон, наконец, вспоминает о чипе-маячке, некогда ему вшитом Конторой. Так вот, скажу вам, как человек, сам чипированный, где у меня чип лично, я ни бум-бум. Во-первых, вживление было под полным наркозом, во-вторых, у тебя три-четыре ложных разреза, чтобы запутать носителя, да еще все скрыто искусной пластикой. Но главный обман Голливуда не в этом. У чипов нового поколения – двойная функция. Да, локация самого объекта, но не менее актуально – радиоактивное загрязнение среды, точнее, твоего непосредственного окружения. У русских, по крайней мере, так. Меня как-то в Польше уколотые сопляки прихватили – до сих пор не понял, зачем. Ведь и кредитки не было. Не забыть их вопли: то ли зажигательная малая ракета, то ли бомба… Право, лучше бы меня поджарило… До последнего вздоха не забыть…

Алекс осекся и в мгновение ока увял. Не вербально – всем своим массивным и разудалым естеством. Вклеившись взором в экран, словно вырезал себя из момента: мол, в моем хозяйстве переучет, не кантовать.

У коллег по видео сеансу тем временем наблюдалась резкая активизация образа. Лихорадочный блеск глаз, суетливость, не свойственная еще минуты назад, ерзания. Недолго, однако. Старший цербер резко выпрямился и, сигнализировав компаньону «принимай бразды», выскочил наружу, надевая на ходу «Аляску» и лыжную шапочку. Компаньон при этом диспозицию не поменял. Собственно, какая надобность? Браслеты-то на месте, а клиент и вовсе слился с матрасом. Похоже, подхватив от объекта минор, водитель ушел в себя, мрачнея.

Спустя полчаса старшой вернулся, внося сумятицу в пресную атмосферу, тон которой задавал самый идиотский боевик, когда-либо Алексом увиденный, но дивным образом сдвинувший для него ширму инфернальной неизвестности. Приказав компаньону одеваться, он расстегнул на Алексе наручники, после чего забросил их себе в карман. Зашарил по полу глазами, вгоняя компаньона и подопечного в смущение: собственно, что можно было на голом полу потерять? Этим интересом оказались ботинки Алекса, которые он предусмотрительно прислонил к печке для просушки. Открыв дверь, старшой выбросил их наружу. Не пустись он в объяснения, то, наверное, Алекса изрядно смутил.

– Послушай, ты какое-то время здесь поживешь. За тобой приедут, надеюсь, скоро. Шоссе отсюда километров двадцать пять. Но знай: даже в ботинках по заснеженным горам тебе не добраться. Забрал я обувь – чтобы искушения не было. Не с концами – она у Лукаса. Это ему я бросал – он снаружи. Лукас будет к тебе наведываться – провизия и питье. Одна беда: ни на одном языке, кроме финского, он не говорит. Надеюсь, объяснишься… В общем, полагаю, ты все понял правильно, – черты толкователя устава киднеппинга отяжелели, передавая горечь разочарования. Алекс невольно съежился. Когда же морок соприкосновения с потусторонним улетучился, он обнаружил себя в гордом одиночестве в центре помещения, в котором будто прожил половину суток, но по ощущениям совершенно незнакомого. Может, потому, что до конца дня его не покидало ощущение, что он заново родился.

Алекс пробыл в кататоническом провисе некоторое время и, должно быть, притомившись, по-стариковски пошаркал к креслу. Но, усевшись, кардинальной смены образа не претерпел, транслируя вялость чувств и мысли. Он не представлял, куда прерывистая его драмы заведет, хотя и отдавал себе отчет: фаза кризиса миновала. Ему даже перехотелось узнать, в какой очаг людских коллизий его занесло. Зато нечто толкало смаковать одиночество, отгораживаясь от всего и вся. Впрочем, никто на оное и не покушался. То ли в силу дефицита среды общения, то ли по иной причине.

Наконец из своего погружения он вынырнул, переродившись. Пусть с опозданием, но его настигло: он не только построил дом, посадил дерево и написал книгу – обрел куда большее. Бросив вызов бренности бытия, на бесконечности крутых виражей удержался. То был суперприз, которым его наградило Время, в очередной раз продлившее с ним контракт.


***


(На следующий день) 1 апреля 2020 г. Собачья ферма, район Вуокатти, Финляндия


Алексу катило – мысли и слова кружили танец сочинителя с тех пор, как он вчера обнаружил в письменном столе толстую тетрадь в линейку с ручкой.

Если живописание своей Одиссеи он начал в декабре восемнадцатого, в общем-то, от нечего делать, разнообразя одиночество, то сей момент, вернувшись к начинанию, был ведом иным – музой. Ему это до чертиков нравилось, невзирая на утерю не менее трети сюжета, который восстановлению не подлежал. Ибо пролог сочинялся по следам событийного уникума, вбирая его токи, ароматы, энергетику. Такое едва ли поддавалось реставрации, хотя бы в силу его возраста.

Алекс как-то предложил Борису, пресс-секретарю подполья (как он его про себя величал), выкрасть его комп у кремлевских, но тот сделал вид, что такого вопроса и не прозвучало. Должно быть, посчитал, что даже аналитиками мечтать не вредно…

Между тем с момента его «заезда» в бункер-гостиницу на литературный труд времени у Алекса не оставалось. Засосала разработка и огранка политтехнологий, которые он прежде только комментировал. Оказалось, его подход к прикладной политике идеально вписывался в тактико-стратегические устремления подполья. В какой-то момент своего сотрудничества с заговором он сообразил: его идеологическая близость к их политической программе – одно из главных соображений, стоявших за его похищением. Крючок манипулирования президентом, кем он в какой-то мере был, – соображение факультативного свойства.

Инструментарий политического закулисья, в который он погрузился с головой, удачно сочетался с функцией арбитра подполья – весьма затратное по времени, но невероятно увлекательное занятие. Особенно с учетом анонимного «судопроизводства», когда фабула конфликта подается в полутонах и обезличена, при этом суть события как на ладони.

Подполье нахваливало Алекса Куршина, не столько пришедшегося ему ко двору, сколько привнесшего в их ряды особого засола радикализм, который базировался на взаимодействии двух начал – выверенного анализа и беспримерной дерзости.

Между тем за минувшие сутки Алекс перевоплотился – из сухого аналитика и политтехнолога в одухотворенного, преданного призванию литератора. Того, кто пройдя все мыслимы университеты, испытал озарение, приоткрывшее перед ним: настоящее счастье – это не оглядываться на писанные и неписанные законы, тщась их приспособить, а скользить по склону воображения, расцвечивая по большей мере черно-белый мир. Стало быть, ради этого волшебного переворота стоило испить чашу Одиссеи до дна. Чтобы раз и навсегда определиться: гладкоствольных истин не бывает, самореализация мужчины – это коррида, не знающая сезонности и пауз. Такова цена просветления.

На гребне порыва ему захотелось невероятного: заиметь обратно свой компьютер, оставшийся в «Башне Федерации» и, должно быть, инвентаризованный в рамках расследования неудавшейся попытки его похищения. А вместе с ним и первую часть романа, который ему сей момент до скрежета зубов захотелось дописать.

Он понимал, что успех такого предприятия равносилен снятию грифа секретности с убийства Джона Кеннеди, но нечто ему подсказывало: шансы есть, хоть и небольшие.

Тут ему вспомнился Николай Бондарев. Скорее всего, потому, что он, младший чин АП, сулил шансы установления с ним телефонного контакта, правда, неизвестно какие. Прежде, однако, предстояло выкарабкаться из очередной в судьбе клетки…


Алексу казалось, что неким образом включился телевизор, привнесший новые звуки в округу. До недавних пор таежную тишину нарушал только собачий лай, хоть и спорадический. Он непроизвольно взглянул на экран, но ничего там не увидел. Не проживи он на ферме двое суток, то на шумы, ему казалось, двигателя, скорее всего, внимания не обратил. Мало ли какие в хозяйстве механизмы.

Двигатель затих, и вскоре зазвучали голоса, отсвечивавшие напряг, коллизию. Язык Алекс не определил, впрочем, нечто отдаленное, будто ассоциировавшееся с его воинской службой, промелькнуло.

Алекс похолодел, с некоторой задержкой сообразив, что его похищение, хоть и взяло вчера отгул, но безболезненно рассосаться не могло. Пехоту похищения он вчера с панталыку сбил, но чудодейственная вольная – откуда той взяться?. Не для того несколько звеньев киднеппинга собой рисковали. Да и рывок охранников бегством не назовешь, по факту, он по-прежнему изолирован – без спецтранспорта отсюда не выехать. Только, как объяснить волнение речи пришельцев, взбудоражившее атмосферу?

Заложник приоткрыл входную дверь и сразу соприкоснулся с переменой демографии: у входа на ферму – квинтет явно нетривиальных личностей, взявших хозяина фермы в кольцо. Четверо – ярко выраженные иранцы, замыкающий пятерку – скандинав. Все гости умеющие и, казалось, любящие за себя постоять. Скандинав, похоже, за переводчика – иранцы то и дело посматривают на него, ведущего с хозяином фермы диалог. Иранец лет пятидесяти, будто старший по статусу, озадачивает скандинава вопросами, которые тот переводит допрашиваемому, отталкиваясь от растерянного, если не потерянного вида последнего.

Тут собачник живо жестикулирует в сторону гостевого домика, обители Алекса. Взгляды визитеров (некоторые, развернувшись) устремляются туда же и… натыкаются, должно быть, на объект их интереса, выглядывающего в приоткрытую дверь.

Опешив, Алекс дверь захлопнул, но спустя считаные секунды предпринял нечто вразрез ожидаемому – объявился на крыльце в одних носках, похоже, в намерении выказать почтение посланцам то ли Дьявола, то ли Госпожи Удачи, на тот момент на полпути к домику.

Алекс дожидался визитеров в некоем отречении, казалось, человека, который, выполнив свою миссию на Земле, бесстрастно принимает вердикт неизбежности. Трое иранцев даже вопросительно взглянули на предводителя, который по мере движения изучал какое-то фото, сверяясь, как представлялось, с оригиналом, стоявшим на крыльце. За метров пятьдесят до домика предводитель остановился, приказывая своей свите сделать то же самое.

– Ты Алекс Куршин? – по-русски обратился предводитель, вогнав адресат в волнение. Не дождавшись ответа, стал наводить справки: – В доме есть кто? Те, кто были, где?

Алекс промолчал и на сей раз, бросив все силы на решение ребуса: как соотносится безупречный русский предводителя при едва заметном акценте с его иранской внешностью; да и по лицам свиты, будто той же крови, угадывалось, что с русским они тоже на короткой ноге.

Так и не открыв рот, Алекс с глупейшей миной в духе «Простите дурака!» распахнул входную дверь и точно швейцар пригласил депутацию внутрь. Обрел отклик: двое иранцев в мгновение ока оказались на крыльце, откуда, достав пушки, осторожно проникли внутрь. Когда же основной контингент поравнялся с крыльцом, то разведка уже докладывала звеньевому на все еще не идентифицированном Алексом языке. Надо полагать, об успешном прочесывании тридцати квадратных метров.

– Тебя что, пытали, раз ты язык проглотил? – разбирался с предысторией события предводитель. – Обувь и верхняя одежда твоя, где?

Алекс застенчиво кивнул на потупившегося собачника, стоявшего рядом со звеньевым. Установив виноватого, звеньевой прошипел скандинаву, требуя собачнику перевести: «Одежду и обувь – сюда!» Услышав претензию, собачник добрую минуту нудил, что верхней одежды не брал, более того, куртка гостя – его собственность, а обувь уже несет обратно, парни плохие попутали. Он здесь ни при чем. На «Заткнись!», озвученное звеньевым по-русски, перевода не потребовалось.

Вскоре иранцы, обступив предводителя, начали держать совет, возбужденно общаясь на своем языке, который, понял Алекс, ничего общего с фарси не имел. Казалось, перед ними дилемма, а может, несколько. Тут Алекс стал возвращаться в норму, сбрасывая корсет опупения, в который раз его сковавший на путях-дорожках Одиссеи. Озадачился: собственно, что за хрень перекатная с ним происходит? Кто эти очередные охотники за скальпами, будто озабоченные его перспективой подхватить пневмонию? Не пора ли эту навязчивую публику чем-то многоэтажным обложить, в некие каналы плоти зазывая? Хотя бы так облегчить душу, изгоняя муть, застилающую разум.

Алекс хотел было крикнуть «Эй, вы там!» и т.д., когда увидел, что, распределившись по двое, иранцы вяжут руки скандинаву и собачнику. Последний дернулся, но, получив тычок под дых, согнулся в три погибели, и в его обездвиживании отпала необходимость. Все же перед посадкой в вездеход, транспорт, на котором прибыли иранцы, собачника связали.

Алекс словно сомнамбула поплелся вслед за звеньевым, пригласившим его взмахом руки в вездеход, но, не проделав и трети пути, остановился как вкопанный. Анемичное лицо вспыхнуло, зрачки расширились – жизнь застучала в нем вновь; он рванул к гостевому домику аки спринтер мимо иранца, замыкавшего квинтет на пути к вездеходу. Тот явно не ожидал такой прыти и лишь успел вытащить руки из карманов куртки и то постфактум. Но, пробежав метров тридцать, Алекс остановился и, найдя глазами звеньевого, помахал ему со словами: «Минута, я забыл!» Почему-то по-английски.

Понятное дело, в невинность мотива охотники за скальпами не поверили, и ближний иранец, а за ним еще один бросились за Алексом вслед. Нагнали они его, однако, только у крыльца, когда Алекс, заскочив в гостевой домик, уже вернулся обратно, размахивая тетрадью перед собой.


Звеньевой придирчиво изучал каракули Алекса, перелистывая туда-сюда-обратно четверть сотни листов, которых тот выдал на гора за сутки. При этом с неким изуверством во взоре и облике посматривал на него, казалось, в попытке вникнуть, что от этого фрукта можно ожидать. Алекс же внятных мотивов не испытывал, мысленно капитулировав перед неподъемностью задачи, кто его новые опекуны-похитители, следовательно, какая фантасмагория его в очередной раз «приютила».

Звеньевой перевернул тетрадь и, распушив листы, проверил, не припрятано ли внутри что-либо материальное. «Второго дна» не найдя, он вернул тетрадь Алексу. Тот торопливо засунул предмет во внутренний карман меховой куртки – «сувенир», доставшийся ему от путешествия на собачьем ходу. И опешил: сосед протянул ему руку для знакомства, чего никто из его предшественников не практиковал. Алекс хоть и не сразу, но откликнулся, трусливо сунув руку в клешню звеньевого.

Шум двигателя заглушил произнесенное соседом слово. Алекс потащил руку обратно, но сосед, буравя его взглядом, ее не выпускал. Рот соседа вновь открылся, но на сей раз Алекс разобрал: «Казбек». Алекс заморгал, передавая растерянность, но представляться не стал, должно быть, помня, что Казбеку его имя известно. При этом стал угодливо кивать, то ли вымаливая свою руку обратно, то ли так завершая процедуру знакомства.

В этот момент один из бойцов Казбека, болтавший со своим коллегой, вдруг перешел на русский: «Да я его маму…». Тем самым, сам того не ведая, замкнул смысловую ось, прорисовавшую Алексу: четверка – самые что ни на есть чеченцы, с собратьями которых он как-то пересекся в армейской командировке более сорока лет назад. Оттого за давностью лет воспоминания о чеченском языке выветрились.

Алекс про себя чертыхнулся за оптико-этнический обман, с ним сотворившийся. Ведь вероятность перемещения по Финляндии граждан РФ выше, чем граждан страны-изгоя Ирана. Более того, неплохо зная Большой Стокгольм, Алекс не раз сталкивался с целыми кварталам чеченцев, населявших пригороды мегаполиса. Неудивительно: Швеция – крупнейший хаб беженцев. А кому, как не чеченцам – многовековой нации-мученице – не предоставлять убежище.

Поскольку ноги его кейса росли из Швеции, то СВР было достаточно одной эсэмэски, чтобы активировать нужную ячейку, внедренную по чеченской линии. Что и произошло с весьма впечатляющей сноровкой и продуктивностью (несложно было соотнести расстояния Скандинавии с задачей выследить партизанский схрон в гуще финской тайги, в который его заключили, и изумиться).

Но вот незадача. К работодателю этих сорвиголов, как-то просочившихся в Скандинавию сквозь фильтры шведской контрразведки, Алексу совершенно не хотелось. Не соблазняла даже перспектива вернуть себе фрагмент романа, застрявший где-то в Москве, который подмывало дописать. Не потому, что на новый круг ада, который ассоциировался у него с современной Россией, не было сил, потому, что восстановление кремлевского ангажемента с нравственных позиций не оправдывалось, притом что перебежчиком к оппонентам Кремля он стал поневоле. Как-то в подпитии он в ближнем круге сказанул: «Останься я последним на Земле мужчиной, а вдова брата – последней женщиной, ни при каких условиях спать бы с ней не стал». Кроме того, страна, где с недавних пор ректораты обязывали докладывать об антипатриотических настроениях студентов, а директоров школ – о школьниках-экстремистах (а разве есть другие?), не могла восприниматься иначе, как государство, захваченное группировкой попаданцев из деспотичного прошлого. Стало быть, совершенно непригодное для жилья.

При этом за скобками события оставалась версия возможной мести монарха, которого не могла не возмутить статья Алекса, раскрывшего тайну из тайн президента – план обнуления каденций. Так что, следуя этой гипотезе, вполне вероятно, что квартет – спецгруппа, которая этапирует его в российскую психушку, где за год-второй до кондиции овоща доведут.

«Стоп!» – приказал себе Алекс, пресытившись шабашем предположений и домыслов. Повинуясь мимолетному порыву, озвучил:

– Если ваша цель подбросить меня до ближайшей остановки, то премного благодарен. Случись, одолжите мне пятьдесят евро, и вовсе хорошо. Надеюсь, мы в Финляндии, и этой суммы до Хельсинки хватит… Как только до дому доберусь, верну. Адрес только оставьте…

Казбек окатил Алекса затяжным липким взглядом, словно открыл у соседа неведомую прежде черту. Взгляд – иезуитский, глубоко порочного социопата. Алекс невольно вздрогнул. Ему вспомнился сокамерник в пятигорском КПЗ в году эдак восьмидесятом, показавшийся завсегдатаем точек социального презрения. Попал Алекс туда из-за ресторанной драки, как это водится в том формате, случайно. Но, окунувшись в совковое дно, дал зарок: никогда больше! любой ценой!

В совке получилось, в прочих координатах – не вполне. Но ныне, казалось ему, совок свой пробел не только восполнил, но и воспроизвелся в лице чеченцев, напомнивших урода из пятигорского КПЗ. Того, кого Алекс всю жизнь старался из памяти выскоблить.

– Это юмор у тебя такой, Алекс? – наконец откликнулся после «обзорной» церемонии Казбек, залапав Алекса нездоровым вниманием. Почесав за ухом, принялся расставлять метки события: – Ты хоть понимаешь, в чьи руки попал?

– Не мешало бы узнать, – сама искренность признался Алекс. – Умираю от любопытства, кто вы такие.

– Ты глухой или дурака строишь? – сквозь зубы уточнял Казбек. – Мы-то тебе зачем? Похищали тебя?

– Если ты о тех, кто меня притаранил сюда, они мне без надобности, – вносил коррективы Алекс. – Были да сплыли. Разобрался с ними сам…

– Интересно, как? – насторожился Казбек.

– Как бы это проще… – принялся изъясняться Алекс. – Понимаешь, у меня профессия такая – лапшу на уши вешать. Иными словами, дурить людям голову, подбирая нужную дозировку вранья и правды. Так что вся проблема была – чтобы те парни английским нормально владели…

– Ясно, – после выразительной паузы откликнулся, оказалось, совершенно седой предводитель, снявший на миг лыжную шапку. Обмозговав нечто, заключил: – Правильно люди говорят: все, что западнее Карелии – одни лохи.

– Все же, чьих вы будете и я вам зачем? – требовал предъявить командировочное удостоверение у охотников за головами подопытный заложник.

– Знаешь, ты не похож на догадливого человека, как о тебе отзывались, – выдвинул свои претензии заложнику Казбек.

Алекс хмыкнул, то ли так фиксируя новизну мысли, то ли в ознаменование своей капитуляции. И длительное время хранил полное молчание. В немалой степени потому, что прочувствовал пружину интриги, которая вот-вот разразится откровениями; как бы не встрять против течения! Да и очередной «примерки» удавки не хотелось. К тому же, у самого шоссе Казбек его жестко схватил за плечо, сигнализируя: ему – не оборачиваться, своей пехоте – исполнить какую-то команду.

Алекс расслышал звуки сопротивления на задних сиденьях вездехода, длившегося, однако, несколько секунд, причем из двух источников, Венчали их краткие стоны и некая возня, будто валится некто, а его подхватывают.

Он оцепенел, кляня свой главный порок – легкомыслие. Ведь за налоговые прегрешения (один из его мотивов принять ангажемент Кремля), он мог уже отсидеть половину, а то и две трети срока, ныне претендуя на условно-досрочное. Освободившись, вести жизнь рантье-бонвивана, поплевывая на мир условностей и предрассудков, а не проживать, как ныне, жизнь своих литературных героев, персонажей смоделированной под запредельные лишения судьбы. Не потому что это физически и морально преодолевалось с трудом, а потому что жизнь сподобилась в сплошную карикатуру, кафкианскую абракадабру.

В какой-то момент Алексу захотелось перенестись в транзитную зону фильма «Терминал», заделавшись Виктором Наворски. Надо полагать, изгойство последнего – некая позитивный ориентир, ступенька вверх в сопоставлении с той воронкой, всосавшую Алекса по подбородок.


***


(Те же сутки) 1 апреля 2020 г. Медицинский центр Соткамо, Финляндия


Для Соткамо, финской глубинки, два пациента без сознания с признаками тяжелого отравления неизвестной этиологии, да еще без удостоверений личности – событие из ряда вон. Необычна и предыстория события: обнаружены на автобусной остановке гостиничной зоны Вуокатти. Стало быть, подброшены зряче, с прицелом вызова амбуланса прохожими. Район-то многолюдный.

Не возникни проблема их идентификации, а, следовательно, страхового полиса, больных переправили бы в региональный центр Каяани, как тяжелый случай. А так, придержали расходы и без того зашкаливавшие из-за космических цен на процедуры реанимации. Как и сократили бумажную волокиту – спутник задействования муниципальной сметы для бездомных.

Интенсивна терапия с атропином кризис погасили, но поражение центральной нервной системы оказалось необратимым; после выхода из коммы основные когнитивные функции, включая речь, у обоих пациентов не восстановились. Нарушена была и координация движений.

Спустя месяц больных, признанных стопроцентными инвалидами, определяли в специализированный хоспис в качестве лиц, нуждающихся в круглосуточном уходе. Но тут вышла заминка: с небольшим интервалом их личности были, наконец, идентифицированы.

Оказалось, старший из них – Ларс Альсер, владелец, стокгольмского бюро частного сыска с репутацией зубра деликатных дел в весьма влиятельных кругах. Его хватился сын, корифей IT, спустя три недели спустившийся с изыскательских небес на бренную землю: родовое имение взломано, овчарка умерщвлена, телефон отца на прикроватной тумбочке, сам он как под землю провалился. Местоположение отца неизвестно и его секретаршам, утверждавших, что внезапное погружение с концами – повседневность шефа, обретающегося в стратосфере тайн мира сего. Потому они и не забили тревогу.

На прогон фото Ларса Альсера по всем базам данных полуострова ушла неделя. Высветилось: совпадение есть, Ларс Альсер – пациент Медицинского центра Каяани, Финляндия, до сих пор не идентифицированный.

Не менее любопытен эпизод чудодейственного воскрешения из безвестности второй жертвы – Раймо Ярвинена, владельца фермы по разведению собак. Впрочем, куда более предсказуемый, нежели установление личности Ларса Альсера. Ведь на теле Раймо врачи зафиксировали пару десятков собачьих укусов, в основном многолетней давности.

В рамках доследственной проверки отделение полиции запросило региональный департамент, но не общий отдел, а точечно – сектор служебных собак. Командиру подразделения человек на фото знаком не был, но он на всякий случай вывесил изображение на доске объявлений. Спустя неделю на него обратил внимание штатный дрессировщик. Присмотревшись к чертам больного, он узнал в нем Раймо Ярвинена. Виделся он с ним считанные разы, заезжая на ферму посоветоваться о проблемах дрессуры; некогда даже склонял начальство купить у Раймо собак, но, узнав, что у того отсутствует банковский счет, оставил затею.

Обзаведясь у дрессировщика координатами фермы, оперативники обнаружат в жилище Раймо около двухсот тысяч евро наличными, надо полагать, многолетняя выручка за проданных для упряжек, прочих нужд собак. Но главный сюрприз будет впереди: бывалых служак изумит отсутствие у Раймо не только базового школьного образования, но и удостоверения личности. Несколько преклонного возраста свидетелей, откликнувшись на радио-объявление, покажут: отец Раймо, потеряв безвременно ушедшую жену, запил в горькую, мало-помалу взваливая заботы о ферме на плечи подростка. Вскоре тот бросит школу, а похоронив спустя несколько лет и отца, сделается дремучим отшельником.

Оперативников удивят пустые вольеры с распахнутыми настежь дверцами, похоже, освобождавшиеся от животных впопыхах. Их озадачит и гостевой домик со следами постояльцев, но – из-за открытой двери – загаженный птицами, стало быть, не суливший отпечатков пальцев. При этом в какие-либо умозаключения эта информация не облечется.

Для оживления расследования закажут экспертизу анализа крови, взятого у жертв по поступлении в Медицинский центр. Та, однако, как и сам анализ, отравляющих веществ не обнаружит. Таким образом, факт отравления, как и его источник – инъекция в шею – сомнений не вызывали, больные – неизлечимые калеки, но событие преступления, получалось, отсутствовало.

Во второй половине действа Ларса заберет из больницы сын, прежде покрыв расходы на госпитализацию через многопрофильный страховой полис, и поселит его в одном из гериатрических центров Стокгольма; Раймо Ярвинена, никем не востребованного, по ходатайству социальной службы поместят в местный хоспис, где спустя два месяца от коронавируса он умрет, что, впрочем, не остановит иск больницы по изъятию его двухсот тысяч в качестве (внимание!) частичной компенсации медицинских услуг.

В какой-то момент, просветлившись энтузиазмом, оперативники примутся отрабатывать следы вездехода, на котором предполагаемые злоумышленники, как оказалось, дважды добирались до фермы, но ни у одного транспортного средства на гусеничном ходу, зарегистрированного в округе, с имевшимся образцом совпадений не выявят. Выходило, что вездеход доставил и увез тягач, а видеокамер на единственном обслуживавшем район шоссе не было.

Еще одно и на сей раз последнее оживление в расследовании вызвала телефонная кляуза, поданная поздним вечером 01.04.2020 г. в отделение полиции Вуокатти местным аптекарем на неких подозрительных личностей. С его слов, в аптеке отоваривался криминального вида, восточных черт мужчина, приобретавший йод и пластырь, как показалось аптекарю, для врачевания пореза над правой бровью, по внешним признакам – от ногтя и совсем свежего. В джипе покупателя дожидались аналогичной, не конвенциональной внешности трое друзей и якобы один преклонных лет европеец, как казалось аптекарю, подавленный.

На чем в своих оценках основывался аптекарь, неизвестно, поскольку, с его слов, лица всей пятерки, как и полагалось, укрывали противоэпидемические маски, но, так или иначе, его донос зарегистрировали. При этом, установив, что номер джипа шведский, полиция даже не стала проверять, кому он принадлежит. Когда же спустя полтора месяца оперативники в поиске любой зацепки наткнулись на упомянутый эпизод, то от слова «шведский» возбудились – Ларс Альсер-то швед. Не долго, однако, ибо джип, оказалось, уже списан, его владелец – старуха из Афганистана, беженец из волны пятнадцатого.

На этом глава оперотдела поставил в полицейском расследовании точку, оперативное дело закрыв. Интересантов, как и доказательной базы ноль. Висяки же пенсии не помеха.


Глава 16


Бочаров ручей, Сочи, 9 мая 2020 г.


Реши некто Алексу насолить, то поселить его в субтропиках – стопроцентное попадание. Переев за три десятилетия Средиземноморья, повышенную влажность он на дух не переносил. Более того, в последние годы при всяком удобном случае менял свой приморский город на континентальные координаты, заделавшись фанатом европейских озер. Но именно это – перебазирование Алекса Куршина из не давшейся ему Скандинавии в регион Сочи, дачу ВВП «Бочаров ручей» – и произошло. В райский уголок, предмет зависти очень многих, но в июле-сентябре удушающе неприветливый, как и все влажные субтропики.

Понятное дело, никто счетов с Куршиным не сводил (надо же наказание – королевские палаты посреди райских кущей), как и о почестях, речь не шла. Задачей предприятия было другое – припрятать ходячий компромат подальше от столицы, гадюшника околовластных интриг. В полутора тысячах от Москвы шансы на то были выше.

Да и обставили все основательно – ввели в штатное расписание дачи синекуру – инструктор по спорту, закрепив ее за вновь прибывшим. Староват для проповедника здорового образа жизни, конечно, но былая спортивная удаль и сквозь жирок проглядывает. Вдобавок пример для подражания коллективу – ежеутренние пробежки по периметру, прежде никем не практиковавшиеся.

Май – идеальный месяц для акклиматизации в субтропиках – тепло, но до отупляющей парилки еще несколько месяцев. Все же встроиться в местную экосреду – сосновый бор – Алексу даже недели не хватило. От повышенного содержания озона не мог разомкнуть ни утром, ни после сиесты глаз. Не меньшая проблема – очередная «эмиграция» со всем набором интеграционных прелестей «можно/нельзя/не принято». Поди запомни…

Новый «заезд» в Россию, как и предыдущий полуторагодичной давности, предварял «лист ожидания», на сей раз, правда, полосы препятствий на лояльность не включавший; весь апрель ушел на преодоление парада самоизоляций, во что сподобилась Европа без комплексов и границ образца двадцатого года. Мало того, что Алекс без паспорта, проездные документы обесценены пандемией, в считаные дни разбившей Содружество на феодальные княжества, практиковавшие единственно внятную политику – территориальный остракизм. Впрочем, окна для репатриации функционировали, имейся, разумеется, паспорт и тройной тариф на билет.

Между тем проблема трансграничных перемещений обозначится для Алекса не сразу. Ведь прежде следовало определиться, какой лыжни Одиссеи держаться. К его удивлению, чеченцы его не только никуда не упекли, но и дали понять: отказ взять курс на Москву, будет понят. Хотя, конечно, разумнее держаться отчего дома с прицелом на бонусы, обещанными ему прежде и в стадии планирования…

Не очень-то доверяя их слову, облекаемому в блатную семантику и, не исключено, перевирающему намерения кремлевских, Алекс крепко задумался. К утру второго апреля определился: куда ни смотри, именно Москва вытащила его из таежного мешка, хоть и невольно в него и засадила (на тот момент Казбек вкратце обрисовал, в какие игрища закулисья его, Алекса, угораздило). Между тем российский вектор, если и таил интригу, то такую: какой коэффициент облома/летальности поджидает его миссию на сей раз? Былое оправдание переезда в Россию – экранизация одного из его сюжетов, СВР ему обещанная, с течением времени скукожилось до немого укора его репутации трезвого аналитика. Проблема здесь не в трех-пяти миллионах долларов, очень серьезной сумме по любым меркам, а в том, что имена бенефициара и его могущественного покровителя скрыть бы не удалось. Пусть к коррупционному перетягиваю каната кинематографу не привыкать, но в том гадюшнике президент, протаскивающий иностранца-русофоба, засветиться не мог. Так что, выходило, единственный задел его первой вылазки в Россию (не считая изданных книг) – это сюжет нового романа, который по большому счету, он мог, ничем не рискуя, выдумать сам. Ясное дело, в том или ином эквиваленте.

При этом полноценных альтернатив новой оферте президента не выстраивалось – недоступность паспорта, пылившегося на Большой Ордынке 56, минимизировало перспективу Алекса прибиться к родному берегу. Ибо, заяви он в ближайшем диппредставительстве Израиля о его утере, как в течение суток, сомнений у него не было, попал бы в оборот очередного эмиссара шпионского интернационала, который кинулся бы его заталкивать в обнуленную Россию обратно.

Ссылаясь на пандемию, консульство заволокитело бы просьбу о восстановлении паспорта до полного истощения налички, случись сыну удалось бы ее, вопреки всем барьерам, передать. Ко всему прочему, страна его подданства сделала все возможное, чтобы Алекс Куршин, ярый антиэтатист, задрав воротник, от нее подспудно отмежевался. Именно от Израиля пошла взрывная волна панической атаки глобального института государства, который при небольшом дуновении стихии – как не знающий письменности дикарь – заметался, круша свою основу – частную инициативу, реализуемую посредством матрицы свобод.

Так, буквально в течение первого же на свободе дня он определился: на повторный флирт Кремля отвечает взаимностью, вновь сдавая в аренду свою руку и сердце. Сыграло свою роль и обещание Казбека снабдить его проездным документом, почему-то воспринятое им как договоренность с консульством передать его израильский паспорт.

Засим охотники за головами с ним расстались, сдав на поруки (что в прямом, что в переносном) прелюбопытному персонажу – аппетитной, полной соков дамочке слегка за сорок. Этнической карелке из Петрозаводска, простой как ситец, но своей непосредственностью вгонявшей Алекса в благоговейный трепет.

С Катей у него срослось с первого взгляда, едва чеченцы его доставили по предписанному Центром адресу в Хельсинки, бывшим ее, спящего агента, квартирой. Причем именно срослось, а не вспыхнула искра божья. Визуально соприкоснувшись, они казались двумя частями разорванной надвое ассигнации, соединение которых скрепило одноразовый контакт, но платежным инструментом длительного пользования оная быть не может.

С физиономии Алекса не сходила едва различимая улыбка, передававшая то снисходительность неясного смысла, то налет снобизма. Тем временем, Катя струила неотрывное внимание к визитеру, выглядывая из-за корпусов чеченцев, заполонивших прихожую. Пресытившись назойливыми разъяснениями, стала их вежливо спроваживать, кивая в одобрении, должно быть, озвучиваемых Казбеком инструкций.

Когда чеченцы ушли, испепелив прихожую дурными взглядами, Алекс сменил имидж человека-всезнайки на лик тихого страдальца, попавшего в ловушку женских прелестей. Уставился на Катю в восхищении, казалось, аборигена колонизатором, и, возникло ощущение, готов так стоять до утра, забив на все на свете. Но не вышло. Преодолев провис, Катя задвигалась по квартире. Бессловесно помогла Алексу пристроить верхнюю одежду и заговорщицки пригласила проследовать за ней на кухню.

Между тем ни завтрака, ни приготовлений к нему не последовало, а продолжились погляделки. Похоже, истосковавшись по гендерному теплу, оба запали на первый телесно привлекательный образ. Вполне вероятно, стимулом тому был типаж Кати – женщины-нетто, отталкивающейся только от очевидного и вдобавок не отягощенной образованием, кругозором.

Скоро Катя неуловимым движением позовет за собой, что отзовется совместным перемещением в спальню с заходом в ванную комнату на полпути. В ванной она исполнит роль не только гида, но и банщицы. Похожим образом распределятся их ролевые функции и в спальне.

Ближайший месяц вберет в себя пантомиму плотских ритуалов, предваряющих соитие, сами утехи, циклы сна урывками и редкие беседы, мало отличимые от монологов, авторства вестимо какого…

От взрыва либидо, несообразного возрасту, Алекс постройнел, притом что напрашивалось наоборот. Ведь из соображений безопасности с ежеутренними пробежками пришлось завязать.

Между тем постигшее Алекса затмение ополовинило его как личность: роман заброшен, новости – одни заголовки, все чаще – мины скуки и безучастности на лице. Их редкие беседы через раз кончались размолвками – следствие еще одной одержимости Кати – привязанности к телевизионному трэшу версии росгостелевидения. Если одна половина суток в той или иной мере вбирала в себя воздыхания, ритуалы и практику дел альковных, то вторая принадлежала собирательному «Пусть говорят/Давай поженимся», вгонявшему Алекса в тихое безумие. При этом Катя, особь чувствительная, а временами смышленая (хоть и типаж Эллочки-людоедки), гасила звук до минимума и даже звала Алекса к просмотру, переключаясь на иной контент.

В какой-то момент, разговорив Катю, Алекс испытал прилив любопытства – контрастом возобладавшему в нем образу праздного, а то и жвачного существа. Оказалось, что, подсев на российскую телекартинку, Катя записалась в Общество финско-российской дружбы и даже стала в нем активисткой. Псевдопатриотической трескотней ее поначалу зомбируют, после чего втянут в сотрудничество. Будет оно не обременительным, стремясь к функциональной простоте: время от времени, но не чаще трех-четырех раз в год к ней по звонку связника станут заезжать некие личности, причем обеих полов, как правило, со странностями, помесь криминала и хиппи. При этом встречались и постояльцы нормативные – нередко этнические финны, прочие скандинавы.

В ее рассказе Алекса взбудоражат несколько деталей, на его взгляд, аттракция не только для сочинителя, но и в общепознавательном смысле. Переварить их было непросто, без советской школы абсурда, Алекса «воспитавшей», едва ли.

Речь шла о следующем. Катя эмигрировала с матерью в возрасте девяти лет, ныне с трудом вспоминая свою школу, да и саму жизнь в Петрозаводске. Спустя восемь лет мать скоропостижно скончается, что выбьет Катю из традиционной для эмигранта колеи. Невзирая на свободный финский и бесплатное муниципальное жилье, некогда ее матери выделенное, врастать в местные реалии Катя (Катти по-местному) не станет. Ощутив смутный зов непонятно чего, найдет себя в культуре, которую едва ли могла знать. Как итог, собственность финских властей – ее квартира – станет перевалочной базой российской разведки. Причем без малейших затрат с ее (разведки) стороны, ибо источник доходов Кати – пособие национального страхования и алименты на сына.

Но это еще не все. Сын Кати, двадцати одного года, урожденный Финляндии, по-русски говорящий с трудом (по отцу финн, по матери карел), в своем вызове местным ценностям пошел дальше матери: в девятнадцать, списавшись с центром вербовки из Санкт-Петербурга, переедет из лоснящегося от благополучия Хельсинки в страну распятого здравого смысла Лугандонию, где вступит в ряды сепаратистов. Ему не только не пришлось уламывать мать – нашел в ее лице верную союзницу его за гранью риска предприятия; не раздумывая, та благословит сына на крестовый поход русского мира; уже два года они общались исключительно эсэмэсками, понятное дело, по-фински…

Откровение сослужит Алексу хорошую службу: торчок помрачения Катей резко пойдет на убыль, возвращая в рамки нормальности – к работе над романом и чтению. Но в целом то открытие их микроклимат не омрачит.

Тем временем приближался момент истины. Связник Кати сообщит Алексу, что паспорт на подходе, два-три дня не более, но паспорт российский, естественно, под другой фамилией. Алекс задумается и, взвесив все за и против, откажется. Попасться на границе по поддельному паспорту, то есть за преднамеренное, в составе преступного сообщества, преступление, означало, ко всему прочему, загреметь в списки пожизненного запрета на въезд в ЕС. При этом, не исключено, такой запрет уже наложили шведы, выловившие его со Степановым в прибрежной зоне Мальмё точно пескарей. Но ту санкцию с хорошим адвокатом можно было переиграть, напялив на себя обноски беженца, особенно, в контексте похищения, которое последовало за его задержанием. Российский же фальшивый паспорт, засветись он на финском погранконтроле, при объединении с эпизодом Мальмё, ставил на карьере Почетного туриста, одном из смыслов существования Алекса, жирный крест. При этом ломившейся за оное срок он в расчет не принимал, скорее всего, потому, что свой нынешний цикл – комбинация домашнего ареста и заложничества (без малого два года) – от казенного дома он не отличал.

Возможно, реакция Алекса была бы иной, не знай он, каким оглушительным провалом для Кремля закончился кейс Скрипалей. У их отравителей – Чепиги и Мишкина – оказались паспорта одинаковой серии, а адрес из учетной каточки – штаб-квартира ГРУ. Кроме того, в мире разведки принято пользоваться чужими, наименее токсичными паспортами (США, ЕС, Канада, Австралия), в чем немало преуспел Израиль, бесстрастно подделывающий проездные документы ближайших союзников.

Ничего этого разъяснять связнику Алекс стал, но заверил: он готов перейти финско-российскую границу нелегально. Скорее всего, подустав от слалома злоключений, он понял: его выбор – даже не меньшее из зол, а самое оптимальное из них. И, не исключено, посчитал свою связь с Катей гранатой с выдернутой чекой. В комнате, где вот-вот заложат выход.


Алекса перевезли через границу в рефрижераторе со свежей говядиной 30.04.2020 г., прежде снабдив ватными штанами, телогрейкой и респиратором. Контрастом предприятию заоблачного риска он был спокоен и даже, обосновавшись в схроне, заснул. В немалой степени потому, что минувшей ночью почти не спал, мысленно прощаясь с Катей и силясь скрыть от нее отъезд, следовательно, захлопываемый навсегда роман. Накануне связник подыграл ему в этом, неким образом вникнув, какая между постояльцем и хозяйкой квартиры клокочет страсть. Оттого о деталях отъезда – один на одни.

Алекс проснулся уже по ту, российскую сторону границы – разбудили команды и объявления громкоговорителя. Он раздвинул туши в полной уверенности, что дверь вот-вот отворится и «свобода… примет радостно у входа».

Приняли, но только в Выборге, а точнее, в его промышленной зоне, в полузаброшенном ангаре и спустя два часа. Алекса вновь удивит военная форма прибывших по его душу – сержанта и капитана; прямая параллель с подполковником, доставшем его на военном борту в Приднестровье. Да и на ночлег они станут в воинской части, будто в офицерском общежитии. Но непринужденность действий эскорта, без намека на заговорщицкий подтекст, подсказывала, что к подполью они ни с какого боку – регулярная армия. Как назавтра Алексу показалось, его новые кураторы вместо Николая Бондарева. Ибо капитан, переодевшись в гражданское, сопроводит его по маршруту: в/ч – Пулково – Аэропорт Сочи – Бочаров ручей. При посадке на сочинский рейс он предъявит некую цидулку с фото подопечного, смотревшуюся справкой об освобождении или предписанием для этапирования. В «Бочаров ручей» он его передаст охране дачи, присовокупив к «описи» объемный чемодан, дожидавшийся капитана в камере хранения сочинского аэропорта. Содержимое чемодана – скарб Алекса Куршина из «Башни Федерации», включая куртку шпионской почты, подброшенную ему Мариной у ступенек берлинского суда, и, не верилось Алексу, его лэптоп с тем самым единственным и, казалось ему, дороже всей его недвижимости файлом «Текст». Претенциозного титула, но таким уж вышел.

Очумев от удачи, Алекс сольется со строками, в тот день игнорируя обед и ужин. Освоив последнюю, начнет перекладывать свою «таежную» тетрадь, письменное продолжение «Текста», на «ноты» компьютера, но уже без прежнего фанатизма. Спустя неделю порыв оборвет звонок коменданта резиденции, который протрубит полную готовность. Сообщит: девятого ожидается Первый и не один – со свитой. Ничего подобного (последний визит – всего месяц назад) прежде наблюдалось. Так что марафет по всему периметру, в особенности, на участке дебютанта, конечно, командированного на дачу не зря. Ведь спорт у президента после супружницы России – его все.

На тот момент Алекс уже знал, что назначенный на девятое мая грандиозный парад, детище ВВП, из-за карантина отменен. Стало быть, приезд президента на дачу для отдыха или банкета в праздничный день вполне предсказуем. Но и от ремарки коменданта не отмахнуться: два визита за месяц президента в «Бочаров ручей» – слом шаблона. Следовательно, не столь уж невероятна цель пообщаться с конфидентом тет-а-тет. Не зря же, презрев все риски и издержки, его, Алекса Куршина, столь лихо из темных подвалов закулисья дернули.

То был стык гипотезы и домысла, но при дефиците знаний, как устроен президентский уклад, ничего иного Алекса не посетило. Так что все, что ему оставалось, это запастись энергией позитива. В общении с человеком, чьи возможности шире пандемии, не лишнее.


Алекса дважды обыскали, между делом заменив его маску и измерив температуру. Анализ на коронавирус он сдал еще в день прибытия, к его удивлению, оказавшийся отрицательным (дно Приднестровья, автопробег по Украине и Польше, изолятор Мальмё, ж/д Швеции и Финляндии, финско-чеченская сборная криминала – все это за несколько недель).

Под опекой охранников президента, менявшихся местами, как игроки голландской сборной семидесятых, он ерзал. Подустав от организационной суеты, подумал: «Неужели за двадцать лет ему это не надоело – круглосуточные, включая сортир, бычки».

Рации всех четырех бодигардов затрещали, наполняя спортзал какофонией неприятных звуков, напоминавших, скорее, хаос сигналов, нежели человеческую речь. Строй дозора вновь претерпел перемену – двое сдвинулись к входу.

Дверь распахнулась, впуская президента со старшим Ротенбергом, оба в спортивной униформе. По два охранника впереди и сзади. Алекс неуклюже дернулся, но продолжил греть скамейку; то ли пиетет обездвижил его, то ли тотальный дефицит оного. Тут десять пар глаз вклеились в сидящего. Он неуверенно встал и буднично двинулся к теннисному столу – туда, куда следовал президент.

– Как поживает товарищ тренер? К сожалению, без рукопожатий – мне даже сжатым кулаком запрещено… – произнес ВВП, остановившись в пяти метрах от Алекса Куршина, наверное, самого парадоксального в мире популяризатора спорта, по меньшей мере, на тот момент.

– Спасибо, хорошо, – кротко откликнулся Алекс.

– Восстановились? – последовал очередной вопрос вежливости, похоже, Алексу таковым не показавшийся. Он неопределенно пожал плечами. Все же после краткой паузы откликнулся:

– Не дождутся.

Аркадий Ротенберг нахмурился, передавая недоумение: дескать, о ком это он? Если о покаянной России перед МОК, прочими институтами спорта, то ладно. Непохоже, однако… Президент между тем хмыкнул, будто удовлетворенный ответом, заключавшим такой же подтекст, как и сам вопрос, для третьих лиц не предназначавшийся. Впрочем, на этом ритуал приветствий себя исчерпал – ВВП решительно двинулся к столу, тем самым объявляя тренировку открытой.

Обретя направление цели, Алекс не медля заступил на должность и, к своему удивлению, почти сразу подобрал ключик к Ротенбергу, в считанные минуты влившемуся в процесс.

На волне энтузиазма, подхватившего видавших виды стажеров, Алекс увлекся и сам. Казалось бы, случайный спортивный опыт – источник конфузов и недоразумений, но, наблюдая за согласованностью реакций президента и его стародавнего приятеля, Алекс невольно любовался. Они, казалось, являли единый организм, у которого все звенья максимально синхронизованы; общались преимущественно мимикой и энергией зрения, из вербального, в основном, междометия и, довлело чувство, что эта взаимность – вне границ необъятной власти, которой один из них облачен, феномен, возникший задолго до того, как один угодил на обложку «Тайм», а второй – в реестры «Форбс». Именно этим – дивным чувством локтя и взаимного притяжения они не с некоторых пор, а, похоже, с младых лет дорожат. Объяв это, Алекс искренне им позавидовал; сам он за свою разудалую, многих превращений жизнь не только друзьями, но и приятелями не обзавелся.

Микросреда, спаянная десятилетиями, за неполный час вобрала в себя и хваткого инструктора, не возникало сомнений, пришедшегося ей ко двору. Для ВВП открытием это не было, не более чем новый штрих в пользу некогда сделанного выбора, Ротенберг же, струя приязнь к незнакомцу, казалось, все чаще озадачивался: собственно, кто этот тренер такой, и почему праздничный расслабон берет начало не с бассейна с парилкой, а будто с нового хобби монарха, о котором он, его наперсник, ни сном, ни духом? Пусть затейник и сотворил из пляжной развлекухи настоящее спортивно-развлекательное представление…

– Товарищ тренер, на перерыв мы заработали? – схватив мяч рукой, сама игривость поинтересовался президент.

– Да, конечно. Более того, тороплюсь отметить: прогресс налицо. Пусть для спортсменов-профессионалов быстрое ориентирование в новом виде предсказуемо, – предельно серьезно, словно не восприняв шутливый тон ВВП, откликнулся Алекс.

Аркадий Ротенберг, заслуженный тренер, доктор педагогических (спортивный профиль) наук, озадачился: так люди спорта не изъясняются, за исключением узкого сегмента людей науки, как он. Как следствие, с недоверием уставился на затейника, чья персона с каждой минутой его все больше интриговала.

На лице президента обозначилась некая дилемма, впрочем, просуществовавшая несколько мгновений, не больше. Будто определившись, он взял за локоть приятеля, доверительно говоря:

– Аркаша, иди-ка ты в бассейн пока без меня. Мне с нашим чудо-тренером и заодно экспертом по спортивному арбитражу, переговорить нужно.

Ротенберг пожал плечами, после чего, обмотав вокруг горла полотенце, удалился без слов.


Выразительным жестом президент распустил дозор, который, следуя некому правилу, умалился из восьми в одного молодца, отдалившегося от монарха на максимально возможное расстояние – противоположный конец зала. ВВП еще раз призвал язык знаков, кругообразным движением зазвав Алекса усаживаться – у ближайшей к ним стены два стула.

– На «ты», может? – сказал президент, усаживаясь. Адресат при этом был неочевиден, будто мысль, случайно соскочившая с языка.

Алекс едва заметно развел руками, казалось, передавая: хочешь так, пожалуйста. Почему-то мелькнуло чувство, что условности этикета – их последняя забота.

– Хотелось бы услышать: что вас подтолкнуло уже дважды пойти на связь с теми, кого вы нещадно критикуете, – огорошил, взяв варяга за рога, президент.

– На «ты» так на «ты», – то ли попенял, то и уточнил многопрофильный консультант.

Президент застыл, похоже, восприняв ремарку как выпад, неподобающее амикошонство. Но все же совладал с собой, должно быть, сообразив, что инициатор «на ты» он сам.

– Вам лучше у себя самого спросить, перевернув проблему с ног на голову, – вторым заходом принялся изъясняться Алекс. – Какая разница, почему я здесь? Куда важнее, зачем понадобился и отвечаю ли ожиданиям. Закрывая не очень щепетильный ракурс, замечу: свою жизнь, висевшую как флажок на шахматных часах, я благодаря переезду в Россию на полтора года продлил, избавившись от пристрастия к спиртному. И, думаете, я не представлял, сколькими партерами эта экспедиция аукнется?

– Я не об этом, – мягко заметил чемпион Ленинграда по дзюдо, прежде улыбнувшись от слова «партер». – Насколько тебе наша жизнь не в жилу? Никуда не деться, ты русофоб, пусть с претензией на объективность. Судя по твоим произведениям, тебя коробит от России…

– Не знаю, вам, мастеру спорта, лишнее объяснять, что дерзновения высшего порядка нередко малообъяснимы, – покачав головой, пустился в размышления Алекс. – Ради чего спортсмены многие годы себя истязают? Если взглянуть трезво, то во имя пропуска в клуб одержимых, откуда их выбрасывают в определенный день, причем безвозвратно. Зачастую цена членства в клубе – набор травм, порой невосполнимых. При всем том желающих «поломаться» пруд пруди. Теперь Эрнест Хемингуэй. Написал ли он большую часть своих произведений, не заглядывая регулярно в глаза смерти? В восемнадцать из него извлекли двести осколков, воплотившихся, в конце концов, в десятки рассказов. Не думаю, чтобы он когда-либо о том опыте жалел, – Алекс запнулся, чуть подумав, продолжил: – Такие вот дела… Признаться, для меня самого мой ответ стал сюрпризом, но он, кажется, настоящий, истине побратим… Да, маленькое уточнение: термин «русофобия» эксплуатируется российскими СМИ по большей мере не к месту, в девяносто процентов случаях – ни к селу, ни к городу. Ненависть – слишком сильное и глубоко нерациональное чувство, нынешней европейской поведенческой традиции неприсущее. Фобии – это не про сегодняшний Запад. Русские от Европы демографически далеко, их там просто не знают. Туристы не в счет. Даже радикальный ислам, с его кровавой жатвой, пока не удостоился у европейцев фобии…

– Уж позволь мне судить, кто кого ненавидит и насколько! – скорее шипел, нежели произносил президент. – Откуда тебе, знакомому с Европой через стекло автомобиля, знать?

– Я и не спорю, Владимир Владимирович! Мой и ваш опыт несопоставимы. Масштабом и качеством, – невозмутимо, само спокойствие ответствовал Алекс Куршин. Как бы спохватился: – А что, если не секрет, произошло?

– В смысле? – вскинулся президент.

– Зачем меня, перебежчика, пусть поневоле, немало потратившись, из скандинавской мышеловки вытащили? – искренне озадачился Алекс. – Почему-то кажется, возникла особая, не поддающаяся прогнозированию причина.

– Причина… – задумался президент. – Конкретной быть не могло, если закрыть глаза на столь забавное обстоятельство – попытку шантажировать главу ядерной державы. Всегда считал, безбашенные только у нас… – президент расплылся в широкой улыбке. – А хотя вру! Была причина: в настольный теннис захотелось поиграть – зудело аж! А в таком тонком деле как досуг, как и с дантистом, держишься проверенной стороны.

Алекс и президент рассмеялись, Алекс – заразительно, ВВП – ехидно. Оживление в монаршем углу имело последствия. Охранник, ошивавшийся у противоположной стены, прищурился, озаботившись переменой: мол, не кроится ли за новым фасадом подвох? Заглянул в спортзал и старший дозора, но, запечатлев веселый нрав у обоих объектов, аккуратно прикрыл дверь.

– Из Белоруссии тревожные новости… – внезапно посерьезнев, задал повестку встречи президент, подтверждая закономерность чудодейственного вызволения конфидента.

– Какие там могут быть новости, Владимир Владимирович? Лукашенко разводится?– ступил на скользкую дорожку пикировок Алекс, впрочем, в который раз…

– Он что, женат? – дался диву президент.

– Лукашенко – динозавр, унаследовавший парткомовские предрассудки, – рядился то ли в биографы, то ли в пресс-секретари белорусского батьки Алекс. – Оттого разводиться не стал. Не уверен, помнит ли свою супругу в лицо. Четверть века как от нее дернул, но целый взвод охраны за ней по пятам…

– Да бог с ней! – властно оборвал конфидента монарх. – В Беларуси предкризисная ситуация. Негласные электоральные замеры предсказывают Лукашенко разгром. Отрыв – сенсационный: двадцать на восемьдесят. А он в ус не дует…

– Ах, вот оно что… – после выразительной паузы откликнулся Алекс. – Да, новость из ряда вон. Это – настоящий грузовик с гексогеном под фундамент союзного государства. Ведь оное – сочленение персоналистских режимов, взаимосвязанных, общего вектора развития. При соотношении сил 80х20 социальный взрыв в Беларуси неизбежен, независимо от конфигурации кризиса. При этом Лукашенко отступать некуда, кресло президента – его единственный оберег не угодить под белорусскую вышку, которую он, идиот, до сих пор не отменил. Когда же Минск займется, славянская весна – вопрос времени. Согласен, проблема та еще, не отмахнуться. Есть, правда, у российского трона и козырь, недоступный Лукашенко.

– Какой? – торопливо спросил президент, следивший за пассажем конфидента, точно вратарь за игроком, бьющим пенальти. При этом успевал то выказать согласие, то протест.

– Да я все о том же, – вздохнув, принялся излагать свой рецепт Алекс. – Когда припечет, Лукашенко, естественно, рванет на восток, больше некуда. Как представляется, президент РФ убежище ему предоставит. Но, сделав это, вольно или невольно импортирует зерна мятежа. Ибо низверженный автократ – это не только те или иные юридические тяжбы с его родиной, но и живой пример судеб тираний. Взбаламуть массовый протест и Россию, последний шанс Луки – ловить попутку до Пекина. Боюсь, на первом же китайском пограничном переходе ее развернут обратно. Мораль проста: что Москве, что иному авторитарному режиму Лукашенко, словно бензин в брандспойте пожарника. А все потому, что в шкале глобального соотношения сил он – голь перекатная. Ему нечего ни Пекину, ни тем более Западу для обеспечения своего убежища предложить. Чего не скажешь о президенте России, держателе одного из мировых системообразующих активов – ядерного чемоданчика. Передача его даже не прозападному, а умеренному, центристских воззрений политику – платформа переговоров не только личной неприкосновенности его самого, но и ближайших родственников…

– Товарищ тренер! – злобно прервал президент. – Одно дело, когда ваши фантазии испытывают бумагу на прочность, другое – нервы главы суверенного государства! Хапнуть или даже взять в долг наш суверенитет персонам разы вас круче не удавалось!

Алекс принял вид человека, которому указали на ошибку, которую совершить зазорно, и он готов хоть сквозь землю провалиться. По движению его глаз могло даже показаться, что он ищет сумку, намыливаясь на выход.

Президент вскинул голову, казалось, в позыве добить смутьяна-полемиста, но застыл с полуоткрытым ртом. Его опередил конфидент, как представлялось, минутой ранее разжалованный.

– Господин президент, вы, вообще, уловили, о чем я? Я о том, что белорусский кризис неминуемой развязки – тектонический сдвиг с потенцией снести две диктатуры сразу. Даже если эффект домино для Москвы не наступит, то сам пример последнего фермера-рабовладельца на Земле, пустившегося в бега, ополовинивает твои, Владимир Владимирович, шансы сторговаться с Первым миром об убежище. Ведь, куда ни смотри, Минск и Москва, при всей нестыковке масштабов, некий монолит, оппонирующий в Европе западному порядку вещей. Да, Лука всего лишь приставка к комплексу устрашения, но элемент задающий масштаб, стало быть, важный психологический бонус в склонении Европейского Содружества пойти на сделку о юридической неприкосновенности президента РФ…

– Стоп! Наш разговор о Беларуси, с какого бодуна «неприкосновенность»? – недоумевал ВВП.

– Да с такого! – повысил голос конфидент. – Не подскочи в том краю, Беларуси, сейсмоактивность, гнил бы я в финской тайге с прошлой недели как сакральная жертва очередной гениальной, но тупиковой в своей умозрительности операции…

– Тебе откуда знать, кто, о чем и как думает? – возразил в полголоса, но более чем веско президент.

Алекс замолчал, как бы прицениваясь к реплике, и продолжил как ни в чем не бывало:

– Ну, потому что у автократа феноменальные рефлексы выживания, нутряное распознание опасности. Это отнюдь не метафизика, а материальный, точнейших измерений механизм. Этот механизм, не подвел тебя, Владимир, и на сей раз, прорисовав реальную, склонную к экспонентному росту опасность. С кем ее обсудить? С аппаратом, деградировавшим до того, что отождествляет средней руки дзюдоиста, хоть и небесталанного как личность, с Россией, ее вековой историей? Разумеется, нет! Привлечь местных либералов? Не пойдет: гонор душит. Но куда больше – соображения безопасности трона и сакральность скипетра! Иностранец же, варящейся в соку попоек, но ориентирующийся в психологии автократа, самое то!

– Стоп, повторяю еще раз: неприкосновенность здесь при чем?! – возмутился, казалось, искренне президент.

– А я не знаю, – с детской непосредственностью откликнулся конфидент. В той же тональности, недоумения, продолжил: – Не понимаю, что я здесь делаю. Мне невдомек, почему более полутора лет назад я был вначале в правительственной резиденции, а затем в «Башне Федерации» поселен, с предварительными расходами на вскидку миллион евро. Если причина не в моей статье трехлетней давности о категорической невозможности оставаться президенту по выходе в отставку в России, аналогов не имевшей, то я решительно не понимаю, каким ветром меня в «Бочаров ручей» задуло. Партию в пинг-понг ценою в миллион евро поиграть?

– Чего ты мне мозги компостируешь? – взъерепенился президент. – У тебя мысль скачет похлеще теннисного мяча! Ответь мне: какого хрена президенту России бояться сложения полномочий? В стране, где власть, в отличие от Запада, это власть, где у главы государства зашкаливает рейтинг, где действует указ о юридической неприкосновенности, кстати, мною подписанный?

– Самого президента и надо спросить, – сбросив октаву, таинственно проговорил конфидент. – Надеюсь, он ответит, почему российские суды – реплика советского телефонного права, являя собой тотализатор беззакония? Почему рейдерство – даже не экономическая реальность, а отдельная отрасль экономики? Почему в России политику или миллиардеру легче сесть, чем наемному убийце? Заодно не забыть разъяснить: откуда у школьного друга президента, виолончелиста третьего ряда, несколько миллиардов долларов, прокрутившихся в офшоре за пару лет. Почему у прочих приятелей по советскому детству, людей неглупых, но далеких от предпринимательства, миллиардные активы. В том числе пролить свет на элитную недвижимость, предоставленную ими одной олимпийской чемпионке, близость к которой приписывается хозяину Кремля. В итоге внести ясность, каким образом гарантии неприкосновенности приживутся в правовой пустыне по имени Россия. И хоть как-то вывести их, гарантий, номинал, будь он больше нуля, разумеется. При этом держим за скобками гипотетическую проблему президента-отставника: его возможные теневые активы, злыми языками оцениваемые в сотню-вторую миллиардов американских талонов. Разом представляем, какая схватка, аналогичная «притиркам» хуту и тутси вокруг них разгорится. Конечно, имейся такие…

Подводим итог. Пока г-н Лукашенко не закопал нескольких своих конкурентов, а его московский коллега не построил коммунизм для отдельно взятого клана, именуемый crony capitalism, никакие отставки им были не страшны. Тут вполне уместен вопрос: вас, президентов, кто-либо вынуждал цинично и безоглядно забить на заповеди, измазавшись с ног до головы кровью и коррупционным дерьмом? Вследствие чего загнать себя во внесезонную берлогу без права на золотой возраст, прелесть перемены мест, семейный уют! При этом выбрать себе в единственные компаньоны, не выговорить даже, оплывший от праздности, склеротичный нуль. Неужели тогда, в дебюте карьеры, ничего не ойкнуло, предостерегая: сколько бы безнаказанность не пьянит, закон остается законом; жги его не жги, втаптывай его в землю не втаптывай, он дивным образом воскресает во всей исполинской мощи, воздавая по максимуму глумящимся над собой. Так вот, достигни мы здесь просветления, ты перестанешь включать «я не я и хата не моя», приняв за аксиому: Россия, страна правового нигилизма, быть убежищем для увязших в коррупции, прочем надругательстве над нормой монархов быть не может. Поскольку Первый мир общепризнанный проводник права, а российский президент держатель одной из закладных человечества, то его юридическая уязвимость этим векселем уравновешивается, что выстраивает перспективу полноценного обмена. Каким образом? Путем досрочного сложения президентом полномочий с передачей пульта Апокалипсиса здравомыслящему устраивающего российские элиты и Запад политику, – Алекс сглотнул, должно быть, от переизбытка «смазки» вдохновения. Продолжил: – Далее. Поскольку ЦРУ так молниеносно среагировало на попытку моего похищения полгода назад, то имеются основания полагать, что моя идея о европейской гавани президента РФ по выходе в отставку у той стороны отторжения не вызвала. Следовательно, они видят в моей персоне связника, их устраивающего и соответствующего уровню такого рода переговорам…

Алекс запнулся, почувствовав на себе тяжелый взгляд. Когда он поднял голову (вещал-то он в пол), то оказался в поле необычных, прежде неизведанных ощущений. Визави словно растворился, его физическое пространство заняла пара глаз, налитых, нет, не треснувшими капиллярами ненависти, а запредельными нагрузками схватки, знакомой лишь роженицам, спортсменам, ну и сошедшимся в смертельном бою. Сей момент рождается новая реальность, прежде воспринимавшаяся ВВП интуитивно, как нечто действенное, но внутренним законом отторгаемое, но, оказалось, не навсегда. В том сгустке замечалось и презрение – не размытое, к превратностям мироздания, а адресное, к соседу, не столько сотворившему низость, сколько к гонцу дурных вестей.

Президент встал и, не произнеся ни слова, отрешенно потопал на выход, чуть прихрамывая. Его сумка осталась под стулом, в то время как при предыдущих встречах с конфидентом он всегда уносил ее с собой.

Алекс обуяло чувство одиночества, которое по мере удаления президента вытеснялось страхом неизвестности. Ведь свою гипотезу, пусть основательного замеса, он впервые обрушил на ее адресат, реальное действующее лицо, какого-либо приглашения и даже намека – поделиться ею – от него не дождавшись; человек этот знаменит не только своей непредсказуемостью, но и опаснейшим пороком – злопамятством.

Алексу захотелось догнать ВВП и извиниться за бестактность, но некая сила тому помешала. Он откинулся на спинку стула в полном опустошении, словно всецело отдал себя некоему делу. Готов был запрокинуть голову, когда президент остановился у двери, распахнутой охранником, и на треть оборота к Алексу повернулся. Ракурс мог быть прочитан как приглашение присоединиться к президенту, хоть и в той же мере – как сигнал охране разобраться с бывшим конфидентом.

Вскоре Алекс обнаружил себя стоящим в центре огромного зала, обретшем, ему казалось, космический объем. Президент убыл, смазав последние мгновения своего присутствия; Алекс не мог вспомнить, прощался ли ВВП, психанувший аки девица, как и говорил что-либо президенту при расставании он сам. Прочих мыслей и чувств не проявлялось, за исключением холодного осознания того, что его роман будет обязательно дописан. Необязательно им самим.


Конец второй книги


Хаим Калин


Ашдод декабрь 2019 – ноябрь 2020 г.


.





.