КулЛиб электронная библиотека 

Избранные произведения. Том III [Андрэ Нортон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Андрэ НОРТОН ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ Том III


РОГ ЮОНА (роман)

Пересказ французского рыцарского романа, датированного примерно 1220 годом, повествующего о рыцаре Карла Великого, который победил самого короля эльфов Оберона.

Приключение первое

Глава 1

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК КОРОЛЬ КАРЛ ВЕЛИКИЙ СОЗВАЛ ПЭРОВ ФРАНЦИИ
Все изменилось после гибели Роланда и других благородных и храбрых герцогов и лордов, павших вместе с ним в последней великой битве с сарацинами. Король Карл Великий глубоко задумался о будущем своего королевства. Его мысли были суровы и трезвы, ибо думал он о несчастьях и бедах, теперь могущих обрушиться на его народ сейчас, когда эти великие герои пали смертью храбрых в беспощадном бою.

Посему он решил созвать к себе на Двор всех высших лордов и пэров, оставшихся в живых, чтобы держать вместе с ними совет о будущем Франции. Однако из могущественных Двенадцати, что некогда возвели его на трон и поддерживали его впоследствии, остался лишь герцог Неймс из Байи.

Король обязательно прислушался бы к его совету, ибо герцог Неймс был товарищем по оружию и сотрапезником тех, кто пал на поле брани с Роландом, Оливье, Ожье-Датчанином, а также с остальными великими воинами.

Когда все пэры и лорды собрались перед ним, король Карл Великий поведал им о постоянно мучивших его мыслях и опасениях. Он сказал им следующее:

— Сейчас наше королевство — юдоль неизбывной печали и лишений, ибо его достойнейшие и великие рыцари стали кормом для воронов на горных тропинках. Нет больше с нами великого и храброго Роланда, как не услышим мы голоса и любезного Оливье, который, не задумываясь, дал бы нам мудрый совет. А я — уже глубокий старик, и непосильное бремя прожитых лет лежит на моих хрупких плечах.

Как изменится Франция и что станется в пределах ее границ, когда я сложу меч и корону перед неумолимым ликом смерти? Вот вопрос, на который вы должны ответить мне теперь.

Он повернулся к Неймсу и молвил:

— Я называю тебя моим преемником, ибо время тяжелым облаком нависло над моими плечами и короной, а ведь в дни моей молодости я почти не ощущал его, легкого, как пушинку. Теперь же оно тяжелой свинцовой тучей кружится над моими сединами.

Да, у меня есть двое сыновей. Но ни одного из них я не могу подвести к тебе со словами: «Это тот, кто займет мое место на троне».

Ибо младший из моих сыновей, Луи, еще совсем неопытный и неиспытанный жизнью юноша, и он не может стать королем в столь беспокойном возрасте. Что же касается моего старшего сына Чариота, он уже успел доставить мне много горестей в прошлом. Разве он не дал волю своему необузданному нраву и не сразил сына Ожье, чем едва не привел всех нас к краху? Поэтому, если ты думаешь, что хорошо бы оставить Чариота в стороне, несмотря на то, что я души в нем не чаю, то я скажу: «Нет». Ибо королевство подобно недавно обузданному жеребцу, поводья которого должна держать сильная и опытная рука.

Теперь вам следует все это хорошенько обдумать, и от вашего слова зависит моя воля.

Промолвив эти слова, король удалился во внутренние покои, а пэры в полном замешательстве воззрились друг на друга. Ибо никто не желал высказаться первым, поскольку прекрасно понимал, что всякое необдуманное слово окажет ему скверную услугу.

Однако у герцога Неймса не было причин бояться кого бы то ни было, поэтому он поднялся и заговорил. Все старательно вслушивались в его слова.

— Уж коли наш король соизволил поставить перед нами сию задачу, давайте же поведем себя так, как пристало пэрам Франции. Король высказал свое искреннее беспокойство принцем Луи. Он всего лишь юноша, который еще не подвергался суровым испытаниям, равно как еще неведома ему тяжесть кольчуги. Также он не знает, как правильно повести себя с врагом в открытом бою. Тем самым он не подходит для того, чтобы повести в бой рыцарей. И так будет до тех пор, пока он не обретет мудрость зрелого мужчины.

Но принц Чариот — старше своего брата, и он уже побывал в бою. Верно, он совершал много глупостей и зла, но как молодой человек сможет обрести жизненный опыт и мудрость, не совершив при этом хотя бы несколько ошибок и неправедных поступков? К тому же с тех пор принц, наверняка осознал ошибки своей горячей и пылкой юности и теперь научился обуздывать себя и управлять собой, как того требует рыцарская честь. И еще, он — принц королевских кровей, и если мы осмелимся пренебречь им, то после смерти короля Карла Великого не видать нам мира на этой земле. Ибо у него всегда найдутся последователи, которые будут сражаться вместе с ним до последней капли крови. И тогда в стране воцарится хаос. Начнется чудовищная война, когда брат будет сражаться против брата, а отец — против сына. И она положит всем нам конец.

Поэтому, ради нашего мирного будущего, я убедительно прошу вас, милорды, избрать Чариота преемником на трон после нашего досточтимого короля.

Пэры и лорды несказанно обрадовались такому предложению, поскольку почувствовали в словах герцога истину. Даже самые тугодумы среди собравшихся одобрили его слова. Так что они отправили одного из них к королю и с надеждой стали ожидать возвращения своего повелителя, на этот раз, узнавшего об их решении. И очень скоро король вернулся в зал заседаний.

И тогда герцог Неймс во всеуслышание объявил о решении пэров, а именно о том, что принц Чариот станет королем после своего отца. И теперь, за этот кажущийся нескончаемым день, Карл Великий выглядел намного радостнее и веселее, нежели раньше. Ибо он действительно очень сильно любил своего сына, и гордился, что пэры избрали Чариота, которого, из-за его прошлых грехов, многие в королевстве просто ненавидели.

Среди лордов, присутствующих на совете, находился граф Эмери, в жилах которого текла черная кровь предателя, как и у дважды проклятого мерзавца Ганелона (из-за измены которого погибли Роланд и его верные рыцари). И этот Эмери был таким же подлым негодяем, как и Ганелон. Однако он, как и все, не скрывал своей радости, и очень учтиво обращался к тем, кто мог бы понадобиться ему впоследствии для каких-либо целей. И он настолько глубоко скрывал в своей душе злобу, что большинство пэров и сам Карл Великий в свое время назначили его наставником принца Чариота.

Лишь один из великих лордов всегда подозревал, что именно Эмери научил юного принца большинству его порочных деяний. Этого лорда звали герцог Севин, который мудро и честно управлял богатейшими герцогствами Бордо и Аквитанией. Хотя герцог Севин давным-давно почил в бозе, Эмери ненавидел его и поныне, и с еще большей силой, и, понимая, что не сможет отомстить мертвому, он замыслил негодное дело против двух юных сыновей благородного герцога — Юона и Жерара. И негодяй тайно поклялся про себя, что приведет обоих юношей к разорению и позорной смерти.

И с этой змеиной ненавистью в мозгах, он поднялся, и с неизменной улыбкой, обратился к королю со словами:

— Ваше величество, молодым людям надобно многому учиться в этом жестоком мире, а тому, кто будет управлять государством, должно учиться вдвойне. Посему, пока я еще его наставник и советник, то неплохо бы было предоставить молодому принцу во владение герцогство. Так, научившись управлять малым, он впоследствии сможет управлять и большим.

Король, оценив столь мудрый совет, благосклонно кивнул, и его примеру последовали пэры. Однако герцог Неймс молча барабанил пальцами по широкому подлокотнику кресла, ибо он некогда дружил с ныне покойным герцогом Севином и был наслышан от того о глупости Эмери. Поэтому теперь он чувствовал, что все совершили непоправимую ошибку.

Вдохновленный благосклонной улыбкой короля, Эмери продолжал:

— Есть одно действительно очень богатое и могущественное герцогство, и поэтому оно подходит любому принцу. Вероятно, вы помните, ваше величество, что конфисковали его в пользу государства у его лордов, затеявших мятеж. Так давайте же предоставим его принцу Чариоту для его испытания.

Король искренне изумился, ибо уже не помнил никакого мятежного герцогства. И осведомился:

— Назови имя того герцога, который осмелился восстать против нас.

Эмери быстро и с готовностью отвечал:

— О, мой король, я говорю о Бордо, которое конфисковано вашим величеством, из-за чего Юон и его брат Жерар, которые теперь правят там, не являются к вам ко Двору, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, поскольку их земли находятся в вашем распоряжении, как и в распоряжении закона Франции.

Тогда герцог Неймс встал с такой поспешностью, что чуть не опрокинул кресло. Когда он заговорил срывающимся голосом, лицо его почернело от гнева:

— Правда состоит в другом, ваше величество. Когда горячо любимый нами Севин ради благого дела отправился в Рай, его сыновья были еще зелеными юнцами, неопытными как в суждениях, так и в бою. Долгие годы герцогством управляла от их имени герцогиня Эклис. Она безумно любила Севина и его сыновей, очень похожих на него в молодости. Посему она не смогла вынести, чтобы они ушли от нее или подверглись какой-либо опасности. Поэтому они и не появлялись при Дворе по причине своего нежного возраста и великой материнской любви к ним. И они не совершали никакого восстания против вашего величества. И в доказательство моих слов, надо послать за ними в Бордо, чтобы призвать обоих к Вашему Двору!

Пока Неймс говорил, Карл Великий отчетливо вспомнил герцога Севина и призадумался о том, что сыновей такого достойного отца нельзя считать мятежниками без основательной на то причины. Поэтому он призвал к себе двух верных рыцарей и приказал им:

— Немедленно отправляйтесь в город Бордо и разыщите там сыновей герцога Севина и его супругу, герцогиню Эклис. И от моего имени попросите их прибыть ко Двору, чтобы они смогли засвидетельствовать мне свое почтение. Также убедитесь, что на землях их отца все обстоит в соответствии с законами Франции. Хорошенько запомните, как они принимают вас у себя и оказывают ли соответствующие почести посланцам короля. Потом как можно скорее возвращайтесь сюда и сообщите, как вас приняли.

И рыцари вместе со своей свитой поскакали прочь, а ненависть графа Эмери против Юона и его брата усилилась еще больше. И он тайно замыслил план по их уничтожению.

Глава 2

КАК ЮОН ПРИНИМАЛ ПОСЛАНЦЕВ КОРОЛЯ, А ЭМЕРИ ЗАМЫШЛЯЛ ГИБЕЛЬ
Когда рыцари, выполняющие по приказу короля роль посланников, добрались до славного и честного города Бордо, они поскакали прямо к центральной башне замка, где жила со своими сыновьями и устраивала приемы герцогиня Эклис. В то же самое время юные лорды только что возвратились с охоты и пока еще стояли во внутреннем дворе замка, каждый держа у себя на запястье кречета, со спутанными лапками и специальным колпачком на голове.

А когда стало известным о прибытии людей короля, Юон выступил вперед, чтобы от души поприветствовать их. Его рука протянулась к старшему из рыцарей, чтобы помочь тому спешиться; тем самым молодой человек выказывал ему почтение, словно самому королю. Герцогиня Эклис с Жераром тоже радостно приветствовали их, принимая их со всеми почестями, так что приятно удивленные подобным приемом рыцари тихо переговаривались друг с другом:

— Похоже, окажись на нашем месте его величество король, эти лорды из Бордо приняли бы его не с большими почестями, чем нас.

Когда они освежались и умывались после долгого путешествия, им казалось, что нигде они не чувствовали себя более комфортно. И только спустя некоторое время, когда рыцари немного отдохнули, Юон осведомился о цели их поездки и зачем Карл Великий послал их в Бордо. И старший из рыцарей тотчас же поведал все:

— Наш великий властелин и король Франции Карл Великий желает, чтобы сыновья герцога Севина прибыли к нему и присоединились к его Двору, дабы познакомиться с их братьями пэрами и подтвердить, что на их землях торжествует закон.

Герцогиня Эклис поспешно ответила:

— Если его величество король считает моих любимых сыновей виновными в том, что прежде не обнаружил их у себя при Дворе, то пусть он со всей силой обрушит свой праведный гнев лично на меня. Ибо когда мой любезный супруг герцог Севин удалился от меня в небесное королевство звезд, он оставил меня всеми покинутой, в отчаянной скорби и страхе, и только мои дети утешали меня все это время. Их детские личики всегда напоминали мне о моем возлюбленном супруге, и я бы просто не вынесла, если бы им пришлось уйти из-под моей опеки хотя бы на час. Однако теперь, когда они вышли из нежного возраста и возмужали, я больше не вправе управлять их жизнями посредством моих ревнивых женских страхов. Только дайте им дождаться Пасхи, чтобы мы еще раз вместе смогли отпраздновать Воскресение Господа нашего Иисуса Христа, и тогда я уступлю их королю, чтобы они смогли стать его людьми во всем, каким и был для его величества их благородный отец.

Юон тотчас же встал, его миловидное лицо озарилось радостным светом от гордости и удовольствия. И он молвил посланцам короля:

— Отправляйтесь к нашему королю и передайте ему, что его распоряжения для нас — это огромная честь, и мы как можно скорее выедем из дома, чтобы прибыть ко его Двору, но, повинуясь последнему желанию нашей любезной матушки, мы отпразднуем Христово Воскресение вместе с ней. А в память о нашей встрече примите этих жеребцов благородных кровей из Оркни, которые верой и правдой будут служить вам как в самом пекле сражения, так и на мирных дорогах. Вместе с ними примите эти рыцарские плащи, что перекинуты через их седла. К ним же пристегнуты дорожные кошели.

Для посланцев короля, ни один человек не мог бы удостоится большей чести. Королевские рыцари воистину были поражены и озадачены столь щедрыми дарами благородного лорда. И с нескрываемой радостью и весельем облачились они в превосходные ярко-алые плащи и вскочили на боевых коней. Прежде чем снова миновать ворота Бордо, они рассыпались в многочисленных благодарностях.

— Лорд Юон, — говорил по возвращении старший рыцарь, — еще подросток, но в своей учтивости и благозвучной манере разговора подобен принцу. У него очень красивое лицо и осанка, и достойнее его я еще не встречал ни одного лорда во всей Франции, если не считать нашего любезного Роланда в молодости. А его брат Жерар похож на него, хотя в нем еще не чувствуется силы воина, но это все потому, что он моложе своего брата. Оба засвидетельствовали вашему величеству самое горячее почтение и заявили, что страстно желают прибыть ко Двору, чтобы показаться Вам. Только они останутся с матерью до окончания Пасхи, чтобы исполнить ее последнюю просьбу.

При этом посланники короля показали великолепные подарки, и король был поражен и приятно удивлен столь высокой честью, которой молодой лорд удостоил его рыцарей. И поэтому, прежде собрав лордов и пэров, он дал обет:

— В те далекие дни, когда лорд Севин из Бордо был нашим сотрапезником и товарищем по оружию, мы его любили как нашего единокровного брата. Он был достойным человеком во всем, что касалось доброй воли и высокой чести, и теперь, похоже, он оставил на этой земле двух сыновей от своей плоти и крови и воспитанных в его духе. Ибо молодой лорд Юон отнесся к моим посланцам, как относился к ним и его отец, воздавая в старые добрые деньки соответственные почести тем, кому они предназначались.

— Такие молодые лорды станут украшением нашего благородного собрания. И я клянусь, что когда они прибудут сюда, Юон будет провозглашен пэром Франции, и при этом его законными владениями станут Бордо и Аквитания. А Жерар станет членом нашего Двора. Это даст ему возможность для продвижения.

Все лорды и пэры согласились со словами короля, кроме Эмери, который, предвидя столь плачевный конец своим надеждам по уничтожению сыновей Севина, осознал, что должен готовить заговор заново. И в темных закоулках его дьявольского ума начал вызревать новый зловещий план.

Он с неимоверной быстротой покинул королевский зал заседаний и направился в покои принца Чариота, где обнаружил королевского сына, бездельничавшего в компании нескольких молодых рыцарей и увивающихся за ним поклонниц. И тут Эмери пал перед принцем на колени, вцепился в полу его плаща и начал громко взывать о справедливости.

Принц, весьма удивленный отчаянными воплями Эмери, отослал остальных прочь и потребовал от графа объяснений причины подобных едва ли не безумных действий. И тут Эмери выказал всю черноту своего подлого сердца словами, вырвавшимися из его перекошенного от злобы рта.

— Видите ли, принц Чариот, ваш отец, введенный в заблуждение затаившимися врагами, приглашает сюда, ко Двору, этого изменника Юона из Бордо и его брата Жерара. И еще наш король обещает пожаловать Юону герцогства Бордо и Аквитанию, которые по праву должны принадлежать вам. В то же время Жерара король обещает принять ко Двору, где тот сможет тайно действовать во зло его величеству и вам. Как только они окажутся при Дворе, они обязательно будут действовать против его величества, ибо этот Юон и его брат произошли от скверной родословной, а меня они ненавидят так сильно, что даже осмелятся навредить вам, а поскольку наша с вами дружба — ни для кого не секрет, то весьма удобно уничтожить человека при помощи его господина. Поэтому я предупреждаю вас, пока не поздно, принц Чариот: если эта парочка привнесет в королевский Двор черное зло, которое придет вместе с ними, то никто на свете, и даже его величество, не сможет уберечься от их подлых козней.

И от слов Эмери принц Чариот ощутил в сердце глубочайшую тревогу, ибо он знал, что во Франции его недолюбливают, а большинство лордов просто ненавидят его за скверные деяния, совершенные им в прошлом. Итак, если Юон с Жераром начнут плести против него тайный заговор, то очень многие прислушаются к ним. Поэтому с все возрастающим страхом и ненавистью Чариот стал умолять Эмери поведать ему, что нужно предпринять, чтобы защититься от этих братьев из Бордо.

И Эмери посоветовал Чариоту вооружить и снабдить резвыми конями своих людей для секретной встречи с ним, Эмери, где-нибудь вне города. Лучше, чтобы эти люди вообще никого не знали, чтобы они не смогли заключить какую-либо сделку с Юоном и Жераром до того, как братья доберутся до королевского Двора. Чариот сразу согласился на подобное предложение.

Глава 3

КАК ЭМЕРИ С ЧАРИОТОМ СИДЕЛИ В ЗАСАДЕ, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО
После окончания пасхальных празднований Юон с Жераром стали готовиться к тому, чтобы сдержать обещание, данное королю. Избрав из своих людей самых достойных рыцарей и оруженосцев, они облачили их во все самое новое: от шлема до шпор, одев в доспехи, сделанные руками самых искусных мастеров. Молодым людям хотелось, чтобы их свита выглядела во Дворе лучше остальных. Однако сами Юон с Жераром не надели кольчуг, а у младшего брата даже не было портупеи для меча. Ибо они рассчитывали провести путешествие в мире и безопасности, полностью полагаясь на королевское покровительство. Братья знали, что отправляются в путь под протекцией самого короля.

Тем не менее Юон надел портупею, роскошно отделанную золотом и серебром, которую носил еще его отец и в мирное и в военное время. С нее свисал превосходный меч с лезвием, выкованным в далеких и неведомых восточных землях Демонами Ночи (так называли простой народ этой страны). Этот меч часто бывал спутником их отца в кровавых битвах и рубил врагов еще до великих завоеваний Карла Великого. Как уже говорилось, Юон не стал надевать кольчугу, а отправился в путь налегке — в плаще и накидке.

В связи с отъездом из Бордо любимых сыновей герцогиня Эклис пребывала в печали и скорби, поскольку с первого часа их рождения они еще ни разу не уходили от нее дальше, чем могли видеть ее глаза, а сердце несчастной женщины переполняли дурные предчувствия, ибо она все время думала обо всех возможных несчастьях, могущих случиться с ее детьми, когда те будут находиться вдали от нее. И чтобы не бросать тень на великолепие их поездки к королевскому Двору, она скрывала свои слезы под плотной вуалью.

Когда свежим погожим утром братья выехали за городские ворота, Жерар не пришпоривал хорошенько своего коня, чтобы тот мчался быстрее, а ехал медленным шагом, напоминая человека, весьма неохотно отправляющегося на тяжелое задание, поэтому Юону часто приходилось натягивать поводья, чтобы не обгонять брата. И когда Юон не выдержал и насмешливо заметил брату, что тот ползет, как улитка, Жерар поразил его неожиданным ответом:

— Брат, боюсь, что из нашего путешествия не выйдет ничего хорошего. Давай лучше вернемся в Бордо, да поскорее!

Юон громко расхохотался и выкрикнул Жерару, что тот так и остался хнычущим младенцем на руках матери, однако брата не рассердила эта насмешка. Он лишь еще раз оглянулся и очень долго смотрел на удаляющиеся башни и крепостные стены Бордо.

— Беда сопровождает нас, — продолжал он. — Да, брат мой, великое несчастье выйдет из этой поездки. Ночью мне приснился сон, что я еду по этой самой дороге, а из кустов на нас выскакивает разъяренный леопард со сведенными от города челюстями. Он сбросил меня с коня наземь и своими могучими клыками вырвал из меня душу, и я умер. А вот тебе, брат, удалось избежать его ярости. Я видел это так отчетливо, словно это случилось не во сне, а наяву, поэтому я и принял этот сон, как предостережение с Небес о том, что нам не следовало бы ехать этой дорогой…

Но Юон отрицательно покачал головой.

— Вполне вероятно, что это предзнаменование ниспослал нам Дьявол в искушение, дабы вынудить нас повернуть обратно и тем самым не выполнить долг перед королем. Ведь этим мы нарушили бы свое слово. Не думай об этом, а лучше посмотри, какой прекрасный день! И какая красота вокруг. Впереди лежит ровная дорога, а позади нас — дюжина храбрых рыцарей и еще целая свита народу. И все они служат нам верой и правдой! Так что выбрось из головы эти дурацкие страхи, Жерар. Все это глупости, да и думать о них не пристало знатному рыцарю!

Поэтому Жерар замолчал. Но в глубине своего сердца он разгневался на брата, что тот так беспечно пренебрег его предостережением. И еще он долго размышлял, как отважен и бесстрашен Юон, которого совершенно не волнует будущее, и с какой легкостью он отнесся к его предупреждению. И еще, все любили и хвалили Юона, а к нему, Жерару, относились, как к малому дитяти и не воспринимали его всерьез.

С наступлением сумерек они повстречали весьма почтенного аббата из Клуни, который тоже держал путь к королевскому Двору. И оба брата очень обрадовались этой встрече, ибо аббат приходился им горячо любимым дядей. Поэтому братья присоединились к его свите, и эту ночь прекрасно провели в аббатстве, где решил остановиться на ночлег аббат.

На следующее утро после небольшого отдыха они снова двинулись в путь вместе с дядей и ехали до тех пор, пока не достигли вершины холма, откуда они увидели, что дорога покато спускается вниз по самой кромке густого лиственного леса. Внезапно Юон приостановил коня, и остальные, немало удивившись его поступку, последовали его примеру.

Тогда Юон указал всем на яркие отблески солнечного света, виднеющиеся среди деревьев, как если бы там передвигались люди, облаченные в доспехи. Все пребывали в нерешительности, ибо не знали, что скрывалось перед ними в лесу.

Будучи людьми не военными, аббат со своими монахами и мирянами отступили к краю дороги, и священник честно произнес Юону:

— Благородный сэр, я и мои спутники — мирные и безобидные люди. Если впереди в засаде сидят какие-нибудь злодеи, то, безусловно, у них недобрые намерения по отношению к вам, едущим в доспехах и с мечами по бокам. Посему, поскольку я не могу вступить с кем-либо в бой, нам здесь же придется разделиться и дальше ехать разными путями. Ибо, если я пролью кровь, даже защищая свою жизнь, то этим совершу самый страшный грех. А ты, сын мой, человек борьбы и воспитан, чтобы сражаться.

Как только аббат произнес эти слова, из-за деревьев выехал рыцарь с низко опушенным забралом. Он пришпорил коня, и остановился прямо посреди дороги, заслоняя ее для всех, кто спустился бы с холма. И стал спокойно ожидать.

Юон внимательно оглядел эту преграду из рыцаря и его коня и обратился к брату:

— Негоже нам бояться любого человека из плоти и крови, ибо в мыслях наших нет даже повода к вражде. На тебе нет ни доспехов, ни меча, и каждому понятно, что ты путешествуешь с мирными целями. Поэтому сейчас ты спустишься в долину и спросишь этого рыцаря, что ему нужно от нас.

И Жерар повиновался. Он спустился к лесу, и, натянув поводья коня, храбро обратился к рыцарю:

— Благородный сэр, что вам угодно от нас, кто не вступал ни в какие раздоры ни с кем? Я — Жерар из Бордо, а вон там — мой брат Юон, герцог этого же города. Мы едем ко Двору Карла Великого по личному приказу самого короля. Поэтому не задерживайте нас, если вы не законный представитель короля и не находитесь здесь по его требованию.

Рыцарь с закрытым забралом на самом деле был королевским сыном — принцем Чариотом. Однако он и не помышлял называть Жерару свое настоящее имя. Вместо этого он презрительно-гневным тоном ответил юноше:

— Безрассудный юнец, известно ли тебе, что я — сын герцога Тьерри, которому неоднократно наносились оскорбления из вашего дома? И вот теперь я здесь, чтобы навсегда положить конец нанесенным ему обидам, и я убью тебя и того заносчивого петушка, что расселся наверху и осмеливается называться герцогом Бордосским! Ибо все земли Бордо по праву принадлежат мне!

Поскольку гневный голос рыцаря не предвещал ничего хорошего, Жерар осознал, что ему надо бежать. Но его конь оступился, и Чариот мгновенно очутился против беззащитного юноши с копьем наперевес.

Сталь глубоко вонзилась в нежную плоть Жерара, и он тяжело упал с коня на утрамбованную тысячами копыт землю. Из его бока потоком заструилась кровь, и он застонал от нестерпимой боли. Поэтому он не услышал, как Чариот громко произнес:

— Вот так я поступаю со своими врагами. А пока ты валяешься здесь, я разделаюсь с другим Бордосским псом!

Но Юон услышал этот крик, и его сердце чуть не лопнуло от ярости при одной только мысли, что его юный и совершенно беззащитный брат принял смерть от руки этого замаскированного убийцы. Тело Юона напряглось так, что кости затрещали. Его глаза налились кровью от гнева, и весь мир перед ним стал ярко-красного цвета, как кровь, все еще истекающая из хрупкого тела Жерара.

Глава 4

КАК ЮОН УБИЛ КОРОЛЕВСКОГО СЫНА И ОТПРАВИЛСЯ КО ДВОРУ В ПОИСКАХ СПРАВЕДЛИВОСТИ
Когда он увидел своего любимого брата, лежащего в огромной луже крови, ярость настолько овладела Юоном, что он теперь не думал ни о ком на свете, кроме подлого мерзавца, убившего невооруженного мальчика. Выхватив меч, так долго служивший его отцу, герцогу Севину, Юон поскакал вниз, чтобы сразиться с неизвестным рыцарем.

Чариот, увидев своего противника, несущегося на него столь опрометчиво и отчаянно, зловеще усмехнулся. На Юоне не было доспехов, а из оружия — один лишь меч, так что принц предвкушал очень легкую победу. Он приготовился, и, выставив копье вперед, поскакал навстречу молодому человеку, чтобы поскорее разделаться с ним.

Однако Юон, в отличие от своего несчастного брата, был опытным бойцом, и, поняв, что враг собирается пронзить его острием копья, он взял в руку плащ и швырнул его прямо на копье Чариота, одновременно уклонившись всем телом в сторону. Поэтому копье Чариота запуталось в складках плаща Юона, и тому удалось удачно проскочить мимо врага, если не считать того, что острая сталь пронзила его накидку и легонько оцарапала ему бок.

Пока Чариот пытался вновь выставить копье и вытащить меч из ножен, Юон нанес сокрушительный удар, оказавшийся столь резким и мощным, что принц свалился с коня и умер еще до того, как его тело покатилось по дороге.

Юон даже не удосужился поднять забрало поверженного противника, чтобы посмотреть на того, кого он убил. Вместо этого он отыскал глубокую рану на боку Жерара и, разорвав свою льняную накидку на части, стал перевязывать ужасный разрез, из которого по-прежнему хлестала кровь. С трудом остановив кровь, он приподнял стонущего брата, осторожно посадил его в седло и пошел рядом с конем из лощины, оставив принца одиноко лежать на дороге.

Очень скоро Юон присоединился к рыцарям и сопровождающим их людям. Им нужно было поторапливаться и скакать без промедления, чтобы товарищи убитого рыцаря не успели выйти из леса, чтобы разделаться с ними. И, предчувствуя нападение, все облачились в доспехи.

Но когда они снова добрались до свиты аббата из Клуни, тот помолился и попросил их мужаться и не унывать, ибо видел все происшедшее с вершины холма. Тем временем из леса вышли какие-то люди и унесли незнакомца. И никто из них не последовал за Юоном.

Сердце Юона все еще переполнял гнев, а на душе было черным-черно, когда он смотрел на белое как мел лицо и обмякшее тело брата. И, полный дурных предзнаменований, он обратился к своим спутникам:

— Будь проклят король Карл Великий, если это он замыслил это деяние! И если он тайно вознамерился положить конец роду Севинов, то он глубоко заблуждается! Ибо пока я жив и крепко стою на ногах, а рука моя достаточно сильна, чтобы поднять отцовский меч, я отомщу за этот подлый поступок. И я открыто заявлю королю прямо в лицо, что теперь думаю только о мести. Ибо такому предательству нет прощения. Ведь получается, что нас пригласили ко Двору, чтобы убить! Нас заманили в лапы смерти!

Почтенному аббату нечего было сказать, чтобы умерить гнев Юона, который всякий раз, когда он смотрел на Жерара, становился сильнее. А бедняга снова стонал и громко выкрикивал имя Господа нашего Иисуса Христа. Настолько нестерпимой была его боль.

Тем временем граф Эмери выбрался из засады в лесу и приказал своим людям принести тело мертвого принца и, положив его поперек седла, привязать к нему. Затем он вскочил на коня и, взяв под уздцы коня с мертвым принцем, направился к королевскому Двору, сопровождаемый своими людьми и рыцарями из окружения Чариота. По пути он тщательно обдумывал великое зло, которое теперь сможет причинить Юону из-за этого убийства, и как посильнее вызвать ярость короля против молодого человека из Бордо.

Первыми добрались до Двора Карла Великого Юон и его свита. И прямо перед королем они пронесли носилки, сделанные из копий и плащей, с лежащим на них стонущим от боли Жераром.

Все собравшиеся пэры и придворные, да и сам король были весьма озадачены подобным прибытием, но Юон смело подошел к подножию трона и громким голосом разорвал воцарившуюся тишину:

— Неужели это и есть справедливость короля Карла Великого?

Услышав этот гордый выкрик, король почувствовал, как гнев приливает к его горлу, ибо еще ни один человек не осмелился предстать перед ним так со времен его юности. Он уже было собрался быстро ответить на подобную дерзость, однако сперва решил узнать причину столь странной выходки. Поэтому, к всеобщему удивлению всего своего окружения, король произнес очень спокойным голосом:

— Ну, полно, полно, юноша. Что привело тебя сюда и почему ты так громко взываешь о нашей справедливости? Кто ты и кто этот юноша, которого ты принес на носилках?

— Ваше величество, — с гордым достоинством ответил Юон. — Я — сын герцога Севина, Юон Бордосский, которого вы призвали к себе своим декретом. А это — мой брат Жерар, который лежит перед вами, истекая кровью, ибо, не имея ни оружия, ни доспехов, он был подло ранен полностью вооруженным рыцарем.

Неужели вам доставило удовольствие то, что нам устроили засаду и напали на нас? Если это так, то смотрите и радуйтесь, благородной король!

С этими словами Юон разорвал накидку, в которую был завернут Жерар, так что все смогли лицезреть окровавленные повязки на его ране, напоминающие собой огромные рубиновые браслеты.

Затем Юон вытащил меч и положил его перед собой. В свете факелов и светильников все увидели стальное сверкающее лезвие, на котором тускло поблескивала кровь Чариота, уже успевшая свернуться.

— И еще посмотрите сюда, ваше величество. Это капли крови убийцы, который теперь мертв от моей руки. Ибо все мы, из рода Бордо, всегда оплачиваем долги, и особенно — такие!

Карл Великий смотрел на Жерара, а Юон тем временем просил его отнестись со всей справедливостью к юноше, пребывающему в столь плачевном состоянии. И теперь гнев короля обратился не на Юона, а скорее на тех, кто совершил столь подлое деяние. И когда король вновь заговорил, то его слова прозвучали, как твердое обещание.

— Ты говорил запальчиво и дерзко, лорд Юон. Но, можешь не сомневаться, окажись я на твоем месте, я бы тоже распалился от гнева. Так знай же, что это деяние такое же подлое в моих глазах, как и в твоих, и тот, кто совершил это, будет отыскан; а если тот, кто замыслил это — не тот, кто поразил твоего брата, он будет сурово наказан! Слушайте все, собравшиеся здесь! Эти юноши прибыли сюда по моему велению, и все, что касается их, касается и меня. Тем самым, они будут мне, как сыновья, и вы должны относиться к ним, как к моим сыновьям. А теперь приведите сюда самых искусных лекарей, и пусть они осмотрят раны лорда Жерара. И сделают все, чтобы ему стало легче!

Как приказал король, так и поступили. Вскоре лекари сообщили, что Жерар будет излечен от ран.

Зато Чариот никогда уже не излечится, и Эмери думал только о том, как обратить гибель принца себе на пользу.

Глава 5

О ТОМ, КАКОЕ ЗЛО ПРИНЕС ЭМЕРИ СВОИМ ЛЖИВЫМ ЯЗЫКОМ
На закате того же дня в королевский город прибыл граф Эмери, ведя за поводья коня с трупом его хозяина на спине. Проезжая через ворота, Эмери издавал жалобный вопль горя, и ему вторили его спутники. Услышав эти стенания, жители города высыпали из своих домов и тоже зарыдали при виде столь печального зрелища. Эмери направился прямо к королю, и застал того за кубком вина, сидящим в окружении Юона и своих пэров.

Представ перед королем, Эмери отвязал тело принца, и оно соскользнуло на пол, громыхая доспехами. Мертвый Чариот упал прямо к ногам своего отца. И тут граф-изменник закричал как можно громче, чтобы все услышали его:

— Посмотрите же на труп принца Чариота, которого предательски убили! Да, он убит, мой король и лорды, и убит этим негодяем, который осмелился восседать здесь с вами на почетном месте! И имя его — Юон Бордосский!

Юон, пристально посмотрев на тело, понял, что оно принадлежит рыцарю, тяжело ранившему Жерара, а потом павшему от его меча. И он изумился словам Эмери, ибо он непредумышленно убил Чариота. Посему теперь он довольно спокойно произнес:

— Ваше величество, труп, лежащий здесь, принадлежит тому самому неизвестному рыцарю, который ранил моего брата, и которого я убил в наказание за то подлое деяние… Мой брат был не вооружен и…

Но пока он говорил, Эмери упал на колени и снял с головы убитого шлем, так чтобы все собравшиеся смогли увидеть лицо покойного. Из горла короля вырвался горестный крик. Он души не чаял в Чариоте, и вот теперь его любимый сын лежал подле его ног, убитый в полном расцвете своей молодости.

— О, сын мой! — крик короля прогремел через анфиладу залов и пронзил сердца всех, кто слышал его, ибо глубину королевского горя нельзя было высказать словами.

— Да, это ваш сын, ваше величество. И здесь, рядом с вами находится этот лживый Юон, которого вы лелеете, а он убил Чариота. Мы охотились в лесу, чем так любил по обыкновению заниматься принц, и выпустил сокола за добычей, и, помнится, очень вознегодовал, когда птица вернулась, так и не настигнув свою жертву. Тогда мы поскакали за ней, и случайно сбились с нашей дороги, и выехали на другую, где как раз проезжал этот подлый молокосос. И надо же, сокол принца сидел у него на запястье. Когда принц Чариот потребовал отдать ему птицу, этот самый Юон вместе со своим братцем набросились на него и разделались без…

От подобной лжи Юон поначалу лишился дара речи. Но вскоре он взял себя в руки, снял перчатку и швырнул ее прямо в лицо графа, угодив ему в лживый рот.

— Ты лжешь! — вскричал юный лорд из Бордо, когда, наконец, вновь смог заговорить.

Но Карл Великий незаметно указал стражникам схватить герцога, что они и сделали, быстро заломив его руки за спину, несмотря на его отчаянное сопротивление.

— Отрубить голову этому убийце! — проревел король.

И стражники так и поступили бы, но герцог Неймс резко остановил их, сказав:

— По законам рыцарства и дворянского сословия, мы не можем так поступить с этим юношей. Он назвал Эмери «лжецом» и тем самым потребовал от него доказательств правдивости его рассказа. И он должен доказать это своей жизнью. Пусть Судьею обоих выступит наш Господь Бог. Таково его право, и ни один земной король не может его у него отнять!

От гнева Карл Великий был мрачен, как туча, но он увидел, что все пэры и лорды придерживаются того же мнения, что и Неймс. И несмотря на ярость по отношению к Юону, он понимал всю серьезность возникшей проблемы. Посему король был вынужден согласиться. Однако он сделал это весьма неохотно, и с черной ненавистью в сердце.

— Пусть они сразятся, согласно обычаям рыцарства, — медленно промолвил он. — И возможно Бог справедливо поступит с убийцей. Но также пусть все теперь запомнят, что если кто-нибудь из двоих умрет до того, как признает свою вину в этом деле, то оставшийся в живых незамедлительно будет изгнан из королевства, чтобы никогда не возвращаться!

Все присутствующие громко вскричали от подобной несправедливости, ибо все прекрасно понимали, что любой может быть убит в самом разгаре боя так, что у него не будет времени на признание. О чем Неймс прямо заявил королю, но все оказалось тщетным, поскольку воля Карла Великого в этом вопросе была непреклонна, и ни один человек не сумел бы переубедить его.

Первыми ушли Юон с Неймсом. Молодой человек попросил Неймса продержать его в безопасности до утра, когда он встретится с Эмери в смертельном поединке. Граф тоже покинул Двор, а король скорбел над телом погибшего сына.

Глава 6

КАК ЮОН ПОБЕДИЛ ЭМЕРИ В БОЮ, И КАК СУДЬБА РАСПОРЯДИЛАСЬ С НИМ ПОТОМ
Ранним утром во владения герцога Неймса, приютившего Юона, явились оруженосцы юноши и разбудили его. Они облачили его в свежее белье, а поверх его надели кожаную кольчугу. Затем герцог принес Юону превосходные доспехи, изготовленные его лучшими умельцами их секретным способом. В них юноша чувствовал себя настолько легко и свободно, словно их вообще не было. И вот, одетый таким образом, Юон устремился на место поединка, восседая на боевом коне цвета свежей крови. Справа от него скакал сам герцог Неймс, а вперед выехал его оруженосец, неся разукрашенный перьями шлем и щит.

Когда Юон ехал на поле боя, все изумлялись его юности, и миловидности его лица. При этом зеваки негромко переговаривались о том, что даже королевский сын не смог бы сравниться статью и достоинством с герцогом Бордосским. Эти тихие голоса дошли до ушей Карла Великого, помпезно восседающего на самом видном месте, и гнев на убийцу сына еще сильнее обуял короля.

Эмери прибыл на место поединка в полном душевном спокойствии, ибо он считал Юона зеленым юнцом, не умеющим обращаться ни с копьем, ни с мечом, который не сможет противостоять такому опытному бойцу, как он, проведшему много лет в кровопролитных сражениях. Однако когда он проезжал мимо королевского Двора, его конь внезапно спотыкнулся, поэтому граф, небрежно сидящий в седле, чуть не свалился наземь. И все, кто наблюдал за этим досадным зрелищем, посчитали это дурным предзнаменованием.

Но Эмери тотчас же обрел равновесие, выпрямился в седле, твердой рукою надел свой шлем. Весь его вид говорил о том, что он верит в себя и свои силы.

Юон тоже надел шлем, взял щит и поднял копье, переданные ему оруженосцем. Его ярко-чалый конь с грохотом бил копытом о булыжную мостовую, словно бросая вызов черному коню, которого граф сдерживал своей тяжелой рукой.

Затем сам король приказал начинать, и противники вступили в бой. Эмери нацелился копьем прямо в шлем Юона. Этим он хотел показать, что на такой рискованный удар способен только опытный и уверенный в себе боец, каким он и считал себя на поле боя. Он не сомневался, что справится с мальчишкой, как с безобидным котенком.

Однако Юон был готов отразить этот удар, ибо догадался, что на уме у врага. Поэтому, когда они сошлись, он ловко отклонил голову, и копье Эмери пронзило воздух. А копье Юона ударило прямо в середину вражеского щита с такой силой, что не только Эмери, но и он сам выпали из седел и рухнули на землю.

Вскочив на ноги, оба отшвырнули бесполезные копья и выхватили мечи. Граф настолько рассвирепел от своего падения, что бросился на противника, не думая об осторожности настолько, что отбросил щит, намереваясь нанести мощнейший удар мечом обоими руками.

Юон же прикрылся щитом, который и принял на себя удар Эмери. Лезвие, выкованное в раскаленной кузнице, было настолько тяжело, что граф не сумел поспешно отскочить назад. И тогда Юон нанес ответный удар, угодив графу точно туда, где шея крепится к плечам. Против такого удара крепкие доспехи графа послужили ему не больше, чем шелковая накидка. Его разукрашенный роскошными перьями шлем слетел с головы, которая покатилась по пыльной земле и застыла неподалеку от подножия королевского кресла.

Вокруг раздались изумленные крики, ибо ни один человек не верил, что Юону удастся справиться с Эмери. А коварное сердце короля подскочило в груди, поскольку он понимал, что если Юон не умер в поединке, то он как можно скорее должен умереть ради Франции. Ведь Эмери испустил дух, так и не успев сделать честное признание. И тогда герольды провозгласили королевскую волю.

Когда был зачитан суровый указ об изгнании, все лорды, обступившие королевский трон, начали возражать, и громче всех протестовал герцог Неймс.

— Ваше величество, — произнес он, — разве не безутешное горе вынудило вас отдать сей суровый приказ? Ведь этот юноша доказал в сражении в свою правоту, и Судьею его был Господь Бог. Он сказал вам истинную правду. Если он убил принца Чариота нечаянно, его нельзя считать убийцей. Прошу вас, накажите его не столь сурово, что он всю оставшуюся жизнь будет пребывать за тридевять земель от своей любимой родины!

Несмотря на непрекращающийся гнев к Юону, Карл Великий понимал, что его лорды открыто протестуют против его решения в этом вопросе. Поэтому он очень спокойно ответил Неймсу:

— Это правда, что Юон совершил огромное зло, отняв у старого короля его любимого сына, а у Франции — ее будущего короля. Но также правда и то, что сам Господь Бог даровал этому юноше победу в поединке. Посему, чтобы не быть с ним столь суровым, я возложу на Юона трудную задачу, то есть поступлю с ним, следуя старинным рыцарским обычаям. И он не вернется во Францию, пока удачно не справиться с этой задачей, ведь в противном случае он примет позорную смерть. Что ты на это скажешь, герцог Неймс?

Неймс, понимая, что больше ничего не сможет сделать на благо Юона, согласно кивнул.

— А теперь слушайте все, какая задача предстоит Юону Бордосскому, — промолвил громко король. — Приказываю ему отправиться из Франции в очень хорошо укрепленный город сарацинов Вавилон. Там он должен явиться ко Двору эмира Гаудиса, управляющего этим городом. Юон должен вырвать из бороды Гаудиса клок волос, изо рта его — вытащить пять зубов. А главному гостю Гаудиса в присутствии всего окружения эмира отрубить голову. Мне он должен привезти эти волоски и зубы. Кроме того, он должен поцеловать дочь Гаудиса на глазах у всего Двора эмира.

Когда Юон слушал о том, что ему предстоит выполнить, сердце его обливалось кровью, ибо он понял, что больше не жилец, и даже, имей он в помощниках самого Господа, ему не удастся остаться в живых после подобных деяний. И вот что он сказал королю и благородным лордам:

— Ваше величество, вы отправляете на верную смерть того, кто желал бы служить вам верой и правдой всю свою жизнь. Может быть, когда-нибудь потом, наши потомки рассудят нас.

Больше он не проронил ни слова, а отправился к постели Жерара и передал в его владение Бордо и остальные земли. Преисполненный безутешной печали, он попрощался с братом, отобрал себя в сопровождение лучших рыцарей и оруженосцев и отправился в путь, дабы выполнить волю короля.

Глава 7

КАК ЮОН УБЕЖАЛ ИЗ ФРАНЦИИ, А ЖЕРАР УПРАВЛЯЛ БОРДО
И с сердцем, исполненным печалью, Юон нанял судно, и вместе со своими людьми поплыл к древним землям Италии, где они, наконец, добрались до города Рима, расположенного в самом центре мира. И там молодой герцог попросил аудиенцию у Папы. И когда его святейшество удостоил его чести принять его, он сказал:

— Давным-давно твой отец тоже приходил ко мне, а теперь я счастлив видеть Юона Бордосского, его сына от его плоти и крови, который пребывает в таком же добром здравии, как некогда мой старинный друг. Я слышал о тебе, сын мой, только хорошее. Ответь же мне, сын мой, что привело тебя из Франции к вратам нашего города?

И тогда Юон поведал Папе обо всех бедах, обрушившихся на него, и рассказал о невыполнимой задаче, возложенной на него Карлом Великим. Полный печали, он сказал, что понимает, что отправляется прямо за своей погибелью. Но как только эти слова сорвались с его губ, его святейшество остановил его взмахом руки и ласково молвил следующее:

— Сын мой, ты же знаешь, что, как говорил Наш Господь Бог, что для того, кто истинно верит в Него, не существует ничего невозможного. Так ступай же смело вперед с верой, что ты победишь, даже если против тебя выступят все ужасающие силы этих негодных язычников.

И от этих слов сердце юноши избавилось от тяжкого груза, и теперь он чувствовал себя, как человек, освободившийся от тяжелых цепей. Затем его святейшество посоветовал Юону отыскать герцога Гарайна, приходившегося герцогу Севину родственником и ныне обитающего во владении Сент-Омар. И Юон сделал так, как наказал ему Папа, и отыскал этого немало знаменитого рыцаря, также хорошо известного во всем христианском мире.

Герцог Гарайн принял молодого человека с распростертыми объятьями, крепко прижал его к груди и объявил своим сыном и наследником, ибо своих детей никогда не имел. Потому что, как он объяснил Юону, он очень похож на своего отца в юности, а герцог Севин приходился ему братом. Таким образом, Юон встретил своего дядю, от которого принял очень много ласки и доброжелательства.

Когда для Юона и его спутников настал час отплыть к сарацинским землям, герцог Гарайн призвал к себе жену и сказал:

— Присмотри, жена моя, за всем, что делается в нашем герцогстве, ибо я решил пуститься в путь с моим племянником, чтобы ему не пришлось встретиться с великими опасностями в одиночку.

Его супруга глубоко опечалилась, а потом промолвила мужу:

— Мой благородный муж, я очень сильно боюсь того, что ты покидаешь меня, ибо в последних снах мне снились сплошные несчастья. Поэтому я думаю, что если ты уедешь, я больше никогда не увижу твоего любимого лица. Но если такова твоя воля, то я больше ничего не скажу. Я выполню все, что ты пожелаешь, и буду управлять твоим герцогством до твоего возвращения.

И, сказав так, она отвела в сторону Юона и попросила его как следует присматривать за ее мужем, чтобы ему не причинили вреда, ибо она горячо любила герцога Гарайна. Юон поклялся на кресте, что сделает все, о чем она попросила его, и сделает все, что от него зависит, чтобы его дядя остался цел и невредим в этом опасном путешествии.

Но когда Гарайн с Юоном выезжали из владения Сент-Омар, она все еще безутешно рыдала, закрывая свое заплаканное лицо длинными рукавами своего платья.

Тем временем, когда Юон преодолел половину пути, его брат Жерар оправился от раны, нанесенной ему принцем Чариотом, встал с постели и отправился домой в Бордо. Герцогиня Эклис постоянно держала на башне наблюдателя, и когда тот заметил флажки на пиках людей из свиты Жерара, то тотчас же разнес радостное известие по всей крепости. Весь народ быстро высыпал во двор, чтобы встретить своих возвратившихся хозяев.

Но когда герцогиня спустилась во двор и увидела, что Жерар один, она сложила руки на груди, словно ее пронзил роковой меч, и горестно вскричала:

— Где же твой брат? Почему ты приехал один?

И Жерару пришлось поведать матери всю историю. Узнав о случившемся, герцогиня издала пронзительный крик, и все содрогнулись от горя. После чего несчастная женщина упала без чувств на булыжную мостовую.

Служанки поспешно отнесли ее в покои, но она больше никогда уже не заговорила, ибо сердце ее разорвалось от боли. И она отправилась в Рай к своему супругу.

Долгие дни Жерар скорбел по матери и брату, ибо уже решил, что Юон тоже погиб, поскольку ни одному смертному человеку не удалось бы выполнить задачу, возложенную на него Карлом Великим. Преисполненный скорби, Жерар молча бродил по замку, ни с кем не разговаривая и не принимая пищи, пока, наконец, к нему не подошел один старый рыцарь, воспитывающий его с пеленок, и не сказал:

— Милорд, я понимаю, что ужасные несчастья пали на вашу голову. Но плач и траур не возродит мертвых. Бордо нуждается в правителе, и вы должны занять это высокое кресло и управлять городом, как это делали до вас ваши достославные отец и брат.

Так Жерар стал герцогом Бордосским, и спустя некоторое время ему понравилось управлять городом, и вскоре он позабыл о Юоне и том обстоятельстве, что он стал единственным правителем Бордо благодаря несчастной судьбе брата. Ибо теперь для него Юон был таким же погибшим, как если бы его останки покоились в семейном герцогском склепе. Когда-то он горячо завидовал брату и тайно вынашивал мечту, как он станет великим, а Юон — никем. Теперь его мечты претворились в жизнь.

По прошествии некоторого времени он взял в жены дочь Жильбера Сесилла, который приходился дальним родственником Эмери, принесшему столько несчастья в Дом герцога Севина. Это была женщина невиданной красоты, незаурядного ума и весьма острая на язык. Она рьяно занималась черной магией, чем наводила страх на простолюдинов, живущих в герцогстве и его окрестностях. Однако Жерар, очарованный ее неземной красотой, совершенно не думал о ее семье, ибо ей удалось ввести его в заблуждение при помощи своих запретных знаний.

Поэтому он все время прислушивался к ее словам, равно, как и к советам ее отца, который прослыл по всей Франции коварным и лживым человеком.

Так зло поселилось в Бордо, о чем ничего не знал его полноправный владелец герцог Юон.

Глава 8

КАК ЮОН ПОВСТРЕЧАЛСЯ С ОТШЕЛЬНИКОМ ЖЕРАМОМ И ОТПРАВИЛСЯ В ВОЛШЕБНЫЙ ЛЕС
Наконец торговое судно с Юоном, герцогом Гарайном и их спутниками доставило их к пустынному скалистому берегу, находящемуся очень далеко от всех сарацинских городов. Юон не признавал никаких трудностей на своем пути к Вавилону. Вместе с дядей они вскочили на коней и в сопровождении своих людей поскакали вглубь страны навстречу восходящему солнцу, указывающему им дорогу к Вавилону.

Они долго ехали по совершенно открытой бесплодной пустыне, пока не добрались до двух дорог. Первая вела через обширную местность, представляющую собой голые скалы и раскаленный на солнце песок. Вокруг не было видно ни деревца, ни даже кустика. Однако другая дорога вела к какой-то неведомой и очень красивой земле, где Юон увидел деревья, обрадовавшие его взор и обещающие воду.

Этот путь и выбрал Юон: не задумываясь, повернув туда коня. Не успел он проехать и нескольких метров, как из покосившейся лачуги, сложенной из крупных прямоугольных камней, вдруг появился отшельник и преградил им путь.

Его чресла и спину прикрывала львиная шкура, а седые волосы неопрятными лохмами ниспадали на костлявые плечи. Длинная борода доходила до пояса, но в его сверкающем взгляде чувствовались разум и сила, а сам он держался с таким достоинством, словно считал себя единственным властелином этой покинутом Богом земли.

— Да благослови вас Господь, благородный сэр, — громко обратился он к Юону. — Судя по вашему одеянию и кресту на вашем щите, вы — христианский рыцарь. Если это действительно так, то прошу вас, примите предостережение от того, кто, хотя и был побежден в черные времена, некогда владел землями, принадлежавшими христианскому королю.

Весьма озадаченный подобным приветствием, Юон сдержал своего коня, и попросил этого человека рассказать ему, что привело его к жизни в столь отдаленном и заброшенном месте.

— Во время оно я был рыцарем Жерамом, который всегда скакал по правую руку от благородного герцога Севина Бордосского. Но, возжелав посмотреть на гроб Господа Нашего Иисуса Христа, я приплыл сюда, и мой пилигримский корабль был захвачен морскими волками, магометанскими пиратами. Всех моих спутников они продали в рабство, а мне спустя много лет удалось вырваться из цепей и бежать сюда, в эту дикую пустынную местность, где ни одной живой душе даже в голову не придет разыскивать меня. За семь лет вы первые, кто появился на этих древних дорогах. Мне не понятно, зачем христианам понадобилось вступать на эти пагубные земли. Какая злая судьба привела вас сюда?

Юон поведал о возложенной на него задаче, и рассказал, как он и его дядя оказались на пути в Вавилон, чтобы выполнить волю короля Карла Великого.

Когда он узнал, что Юон — сын его бывшего хозяина, герцога Севина, на глазах Жерама выступили слезы, и он схватил руку юноши и покрыл ее горячими поцелуями, приговаривая при этом, что тотчас же последует за Юоном даже за самой смертью.

И снова он умоляющим голосом стал просить их свернуть с дороги, проходящей через лес. А потом пояснил:

— Этот лес — магический, и считается одним из тех неведомых мест, где царит мир Волшебства, и никому неизвестно, что произойдет, стоит обычному мирскому человеку вступить в него. Король Народа Холмов Оберон имеет обыкновение проезжать через этот лес вместе со своими волшебными лордами. И стоит ему узреть смертного человека и заговорить с ним, то как только тот ответит ему, он тотчас же подпадает под его волшебство и до конца своих дней должен будет выполнять все, что Оберон потребует от него. Вот так навеки исчезли самые могущественные и храбрые рыцари.

Юон вновь посмотрел на палящее солнце пустыни и не увидел ни тени, не говоря уже хотя бы о капле воды. И тогда он повернулся к лесу, манящему своей прохладой и каким-то странным образом притягивающим его к себе. И спросил:

— А можно как-нибудь не отвечать на слова короля Оберона? Неужели его волшебство подействует на меня, если я буду все время молчать?

Жерам покачал головой.

— Да, если человек не заговорит с королем Обероном, то король Волшебной земли не властен околдовать его.

— В таком случае, — молвил Юон, — нам придется попридержать языки и покрепче стиснуть зубы. И тогда мы будем в безопасности, даже если этот ужасный король повстречается нам на пути. Ибо, если мы останемся в пустыне, мы все равно погибнем от палящего солнца и жажды, а в лесу мы сможем найти тень и воду.

Несмотря на зловещие предсказания Жерара, они поскакали через лес. Достигнув его середины, они услышали звук охотничьего серебряного рога и вскоре увидели скачущих к ним рыцарей в зеленых одеяниях. По-видимому, этот цвет больше всего любил Народ Холмов.

Впереди скакал юноша такой неземной красоты, какую невозможно встретить среди смертных. Его зеленое одеяние, разукрашенное золотом и серебром, отличалось сказочным великолепием и изяществом. Его портупея и ножны его меча сверкали от вкрапленных в них огромных жемчужин, а колесики шпор украшали крупные бриллианты.

Однако ростом он был не выше маленького ребенка и казался мальчиком лет десяти, сидящем на огромном черном коне. Однако лицо его было отмечено печатью мудрости и мужества.

Увидев Юона и его спутников, маленький юноша пришпорил коня, поудобнее расположился в седле и произнес:

— А вот и вы, гордые смертные! Кто вы, кто осмелился перейти границы моего королевства?

Когда он говорил, всем казалось, что они слушают сладкозвучную песню.

Но Юон и его спутники помнили предостережение Жерама и не отвечали, поэтому король Оберон пришел в гнев от такой неучтивости.

— Ах так, вы, негодяи! — закричал он. — Что ж, вы у меня быстро поймете, во что вам обойдется ваша дерзкая непочтительность!

С этими словами он ударил коня шпорами и поскакал прочь, а его лорды устремились за ним. Тогда Жерам проговорил Юону:

— Милорд, нам надо поскорее убираться из этого леса. Сдается мне, Волшебный король задумал против нас какое-то зло.

И Юон с его людьми всадили шпоры в бока своих коней и ударили их хлыстами. Как можно скорее они попытались миновать этот зловещий лес. Но прежде чем они успели достигнуть опушки, внезапно поднялась такая сильная буря, какой еще никто из них не видел в жизни.

Ветер с корнем вырывал деревья, и они падали наземь прямо перед ними. Неведомо откуда на них низринулись потоки воды, словно целая река вышла из берегов, чтобы потопить дерзких смертных. Их положение было настолько плачевно, что Юон испугался, что так и не выполнит наказ короля и больше никогда не увидит высокие башни родного Бордо.

Глава 9

КАК ЮОН ПОМЕРИЛСЯ С ОБЕРОНОМ, И ЧТО ПОЛУЧИЛ ВСЛЕДСТВИЕ ЭТОГО
Когда свирепая буря обволокла их со всех сторон, а порывы ветра сбросили их с коней, спутники Юона стали громко проклинать свою печальную судьбу и сетовать над своей бедой, ибо понимали, что смерть настигает их так далеко от любимой земли. Некоторые из них открыто обвиняли во всем Юона, говоря, что это он привел их на зловещую дорогую, и что буря вызвана гневом Оберона, ибо ветер не может быть таким сильным, если он не вызван магическими средствами. Юон не стал возражать им, поскольку думал точно так же, поэтому сказал следующее:

— Да, по моему неразумению настигла нас эта буря, которую вы, ни в чем не повинные, должны терпеть из-за моего глупого безрассудства. Как мне хотелось снова встретиться с королем волшебником, чтобы умолять его сохранить ваши жизни. Ведь вы доверились мне, вступив на этот путь…

И как только он произнес эти слова, стараясь перекричать завывающий ветер, внезапно сквозь неистовство бури все услышали серебряные переливы охотничьего рожка. И через поваленные деревья легким галопом прискакал крошечный властелин этого запретного мира, а за ним — его рыцари-эльфы. Он подскакал к съежившимся от страха смертным и обратился к Юону со словами:

— Кто же ты, кто приехал сюда без дозволения кого-либо из нас?

И, несмотря на то, что Жерам предупреждающе дернул его за рукав, Юон поспешно ответил:

— Ваше величество, меня зовут Юон, и некогда я был герцогом Бордосским из Французского королевства. Сейчас я еду в изгнание, как простой рыцарь, чтобы выполнить наказ моего короля Карла Великого. Потому что я сильно разгневал его.

— И какое же преступление ты совершил, чтобы вызвать гнев такого благородного короля, хорошо известного как в нашем, так и вашем мире? — осведомился Оберон.

— Если можно считать преступлением то, что я защищал свою жизнь, — храбро ответил Юон. Теперь он воспрянул духом, ибо буря прекратилась, потоки воды куда-то исчезли, а ветер затих. И тогда он поведал Оберону все, что стряслось с ним с того самого дня, когда он выехал из ворот Бордо, чтобы добраться до Двора французского короля.

— Да, действительно, тебя постигло несчастье, — заметил волшебный король. — Ни один смертный не сможет сделать то, что приказал тебе король, и остаться после этого в живых. Однако то, на что не способен смертный, могут сделать те, кто живет в моем королевстве. А поскольку за пятьсот лет ты — первый человек, заговоривший со мной столь храбро, я предоставлю тебе кое-какую помощь, и если ты воспользуешься ею мудро, то, возможно, сумеешь достичь того, что тебе нужно.

— Во-первых, ты видишь этот рог? — продолжал Оберон. — Он у меня с самого рождения и обладает определенными волшебными качествами, которыми наделила его одна мудрая женщина, живущая за пределами этого мира. Глорианда заколдовала его так, что стоит извлечь из него одну тихую ноту, и он насылает все известные человеку болезни. Или зачаровывает. Две ноты избавляют человека от всех его потребностей, а третьей нотой повелевает леди Транслайн. Если дунуть громче, и вызвать леди Марголе, то сердце покинет тяжесть, и на душе тотчас же станет легко, а все печали и скорби забудутся. Если дунуть что есть сил, то он призывает к тебе помощь во время беды; этим звуком ведает Мудрый Лемпатрикс. Я хочу дать тебе этот рог, но с одним условием. Ты должен пользоваться им только хорошенько подумав, а не дудеть в него, как малое дитя ради забавы. И помни, когда ты сыграешь ноту Лемпатрикса, то я сам и все мои спутники должны будут повиноваться тебе и прибыть к тебе, чтобы сражаться бок о бок с тобой.

И Оберон снял со своей шеи цепочку, на которой висел удивительной красоты рожок, и ловко накинул ее прямо на плечи Юона так, что рог оказался на груди у юноши. В эти мгновения Юон стоял, ошарашенный от такого подарка. Волшебный король не стал дожидаться благодарностей, а вытащил из складок накидки чашу из жемчуга и серебра, которые, в темном лесу, светились неестественным розовым цветом.

— Это богатство по своей ценности равное многоголосому рожку, ибо тот, кто носит эту чашу с собой, никогда не испытывает жажды, как не будут страдать от нее его спутники. Если достойный человек поднесет ее к губам, то тотчас же обнаружит в ней превосходное вино. Но если пить захочется злодею или негодяю, то он ничего не отыщет. Там будет пусто и сухо, как в песчаной пустыне. Возьми ее, друг мой, и помни, что, может быть, она поможет тебе в твоем трудном предприятии.

Чаша перекочевала в ладони Юона, и он с удивлением пристально разглядывал ее. Спустя несколько секунд он осмелился поднести ее к губам, и вышло так, как обещал Оберон. В ней заиграло терпкое и очень редкое вино.

Молодой человек напился от души, и когда он отвел чашу от себя, она снова наполнилась вином. Тогда он дал напиться Гарайну и всей компании, и всякий раз его чаша оказывалась полной вина. А когда все напились, то тотчас же взбодрились и повеселели, и никто больше не испытывал жажды.

Юон рассыпался в благодарностях перед Обероном за щедрые подарки, но маленький король ответил лишь одно:

— Доведи свою задачу до конца, Юон Бордосский, и я вознагражу тебя за твою храбрость, ибо, сам не знаю почему, ты сильно затронул мне сердце. Впрочем, та мудрая женщина предсказала мне, что я должен иметь брата по оружию и сотрапезника из простых смертных, и, может быть, этим человеком станешь именно ты. А теперь бесстрашно ступай вперед, ибо ничто в этом лесу не причинит тебе вреда, и дальше твоя дорога будет гладкой, как полотно.

Не успел Юон ответить, как Оберон и его спутники исчезли в лесной чаще, которая мгновенно поглотила их, словно они не существовали вовсе. Юон со своими людьми вскочили на коней и поскакали по дороге, которую им указал Оберон. И, пройдя ее без приключений, выехали в прекрасную долину, полную искрящихся ручьев и источников.

Очутившись на опушке, спутники Юона стали обсуждать между собой подарки, которые вез их хозяин. Некоторые из них поговаривали, что, возможно, волшебство способно действовать только в волшебном лесу, в котором им довелось наблюдать столько чудес. И они говорили, что стоит им выйти из леса, как чары рассеются, и ни рожок, ни чаша не станут слушаться своего хозяина. Так они говорили без умолку, до тех пор, пока Юон не рассердился и не устал от их неверия. И, поразмыслив как следует, он решил заставить их замолчать. И, поднеся рожок к губам, он издал длинный протяжный звук.

Тотчас же небо заволокли темные тучи, и откуда-то из земли прямо к помрачневшим небесам поднялся столб зеленого огня, из самой середины которого внезапно появились Оберон со своими рыцарями-эльфами, держа перед собой щиты и обнаженные мечи.

— Где твои враги? — вскричал Оберон, и его крик зазвенел по всему полю.

И тут Юон устыдился своего поступка и от всего сердца испугался того, как волшебный король отнесется к его глупости. Поэтому он спешился и с понурым видом подошел к Оберону, чтобы признаться в своей вине.

Лицо Оберона побагровело от гнева, а его зеленые глаза сверкали, как угли. Но когда Юон честно признался, какую огромную глупость он совершил, волшебный король печально покачал головой и промолвил:

— Увы, Юон, многие опасности и беды подстерегают тебя на пути, прежде чем ты покончишь со своею задачей. Поэтому брось эти детские шалости, если не хочешь столкнуться с непоправимой бедою, от которой даже мне не удастся спасти тебя. Ни в коем случае не пользуйся этим рогом, пока не встретишься лицом к лицу с такой опасностью, из которой нет иного выхода, кроме смерти. Иначе мне придется отобрать мои подарки и оставить тебя погибать после следующей твоей дурацкой выходки!

Юон поклялся на кресте, что больше никогда не воспользуется дарами Оберона легкомысленно. Скорее он будет охранять их, как зеницу ока и расстанется с ними лишь ценою собственной жизни. И тогда Оберон со своими рыцарями возвратились в огненный столб и снова исчезли.

А Юон со своими спутниками долго скакали вперед, пока на горизонте не показались городские башни и стены. Там они и решили провести ночь.

Глава 10

В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ГОРОДЕ ТОРМОНТЕ И О ТОМ, ЧТО ТАМ ИЗМЕНИЛОСЬ
Когда французские рыцари подъехали к самым воротам незнакомого города, неожиданно до них донесся громкий голос:

— Судя по крестам, вызывающе украшающим ваши щиты, вы — христиане. Посему убирайтесь отсюда, и побыстрее, если хотите остаться в живых, ибо это город Тормонт, а его властелин Макайр горячо ненавидит всех христиан и поклялся, что любой из вас, кто попадет ему в руки, тотчас же лишится головы!

Но Юон отозвался в ответ:

— Ночь застала нас в пути, и мы ищем убежище. И мы не боимся твоего страшного господина. Отпирай ворота, чтобы мы смогли войти в Тормонт.

С лязгом отодвинулись тяжелые засовы, и они въехали в город, и за воротами обнаружили ожидающего их человека, который предостерегал их. Звали этого достойного человека Гондер, и он был Привратник Тормонта. Когда он понял, что не смог убедить их избежать гнева Макайра, то предложил им проследовать за ним в его убежище, где они будут в безопасности.

В эти времена в Тормонте возвышались высокие башни и красивые дома, но все улицы города кишели нищими, и Юон со своими спутниками ощутили к ним глубочайшую жалость. Юон спросил Макайра, почему властелин города и его окружение терпят столь бедственное состояние своих подданных. На что Привратник ответил, что такова воля их властелина Макайра, который погряз во всех существующих грехах.

Войдя в дом Гондера, Юон снял с пояса кошель с золотыми монетами и протянул его Привратнику со словами:

— Возьми эти деньги и отправляйся на рыночную площадь, и купи там мяса и хлеба столько, сколько понадобилось бы для большого празднества. Потом ты пойдешь к этим мужчинам и женщинам, что просят милостыню на улицах, и как следует накормишь их. Я хочу, чтобы ни один житель Тормонта не отправился сегодня спать голодным.

Гондер сделал так, как попросил его Юон. И со всех уголков Тормонта к ним сбежались нищие, чтобы утолить голод. Потом Юон вытащил волшебную чашу и передал ее всем страждущим, чтобы те напились вина. И каждый, кто насытился, был преисполнен благодарности к его благодетелю, ибо никто в эту ночь не остался голодным. И вокруг наступило такое веселье, как будто на улицах и в самом деле стоял праздник.

Когда совсем стемнело, Юон снял с себя цепь с волшебным рогом и протянул бесценный дар в руки Гондера со словами.

— Прошу тебя, проследи, чтобы этот рог никуда не пропал. Ибо вино может ударить мне в голову, а этот рог — главное мое сокровище, и нельзя, чтобы его у меня украли.

Гондер повесил цепь с рожком себе на шею и поклялся Юону, что убережет его от любого вреда.

Тем временем властелин Тормонта, Макайр послал на рынок своих слуг, чтобы те купили ему мяса. Слуги очень быстро возвратились со словами, что все мясо скупил какой-то чужестранец, чтобы устроить праздник всем городским нищим. И что сейчас все городские бедняки веселятся в доме Гондера.

Весьма обескураженный такими известиями, Макайр решил, что должен лично взглянуть на чужеземца, который накормил всех нищих его города. Поэтому он надел долгополый грязно-серый плащ, какие носят самые бедные из бедных, и в сопровождении своих рыцарей, двинулся по городу. Оставив стражников на улице, он вошел в дом Гондера и с понурым видом уселся за самый дальний стол, исподлобья наблюдая за всем происходящим.

После того, как властелин Тормонта появился в доме, все вскоре переменилось. Юон приблизился к его столу и протянул Макайру чашу, которой уже успел обнести всех, кроме новоприбывшего. Но когда она оказалась в руках Макайра, и он поднес ее к губам, вино тотчас же исчезло. Чаша была пуста!

— Кто ты такой? — вскричал изумленно Юон. — Ибо эта чаша становится сухой только в руках неправедного человека!

И, резко протянув руку, он откинул капюшон нищенского плаща, скрывающий лицо Макайра.

— Это же хозяин Тормонта — Макайр! — закричал Гондер.

Прежде чем Макайра успели схватить, он стремительно выскочил на улицу и позвал своих людей, приказав тем арестовать чужестранцев. Но Юона с его рыцарями не так-то просто было захватить в плен. Они долго сражались на переполненных улицах города, пока не достигли высокой сторожевой башни, возвышающейся в самом центре Тормонта. Пронзив мечами нескольких стражников, охраняющих вход, им удалось уйти под защиту могучих каменных стен.

Находящийся снаружи Макайр собрал все свои войска, решив, что сумеет захватить противника, взяв его измором. Он подумал, что рано или поздно дерзкие чужеземцы будут вынуждены сдаться из-за голода и жажды. Юон понимал, что это может произойти, поскольку бежать можно было только сквозь огромное вражеское войско. Другого пути у них не было.

И тогда герцог Гарайн настоятельно посоветовал ему:

— Настало время смертельной опасности, поэтому ты по праву можешь протрубить в рог короля Оберона.

Руки молодого человека ощупали грудь, и тут он вспомнил, что отдал рог Гондеру. Когда он сообщил это печальное известие остальным, все упрекнули его за глупую шутку, но Юон ответил, что это не шутка, а истинная правда.

Тем временем Гондер вспомнил о рожке и о том, что чужеземец, томящийся в башне, сказал, что этот рожок — самое главное его сокровище. Поэтому Гондер решил во что бы то ни стало возвратить рог Юону, ибо втайне ненавидел злобного и несправедливого Макайра всеми фибрами своей души.

Он подошел к Макайру и открыто заявил ему:

— Хозяин, дозвольте мне поговорить с этими чужестранцами. Поскольку они доверяют мне, то, может быть, мне удастся убедить их сдаться. Тем более, мне кажется, что им самим понятно, что они в безвыходном положении.

Макайр согласился, поскольку хотел взять башню, пролив при этом как можно меньше крови. Ведь он уже успел убедиться, что чужеземцы показали себя в бою очень опытными бойцами.

Глава 11

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН ПРИЗВАЛ РЫЦАРЕЙ-ЭЛЬФОВ И О РОКОВОМ КОНЦЕ МАКАЙРА
Гондер, не таясь, подошел к воротам сторожевой башни. Вместо оружия он нес в руке белый шелковый шарф, тем самым показывая, что он явился с миром. По приказу Юона его пропустили внутрь, и тогда Гондер обратился к юноше:

— Если ты сдашься Макайру, он отрубит тебе голову, ибо он коварен, как зыбучие пески, которые засасывают путешественника, и он находит в них свою смерть. От него тебе ни за что не дождаться пощады, и я не солгу тебе, если скажу, что тебе нечего ожидать, кроме гибели. Но я принес сюда рог, который ты доверил мне, сказав, что он — главное твое сокровище.

Юон буквально вырвал волшебный рожок из рук Гондера и радостно вскричал:

— Благородный Привратник, вместе с этим рожком ты принес нам освобождение. И теперь и ты, и все жители Тормонта убедятся в этом!

Юон поднес рог к губам и издал громкий звук, эхом разнесшийся по всему городу и достигший самих Небес. И тотчас же над Тормонтом разразилась жестокая буря, такая же, что застала Юона в волшебном лесу.

Огненный меч расколол пасмурное небо, нависшее над Тормонтом, и из вышины внезапно появились крылатые кони, несущие на себе воинов Оберона. Рыцари-эльфы сжимали в руках по мечу, и стремительный ветер нес их прямо на город. При этом они издавали воинственные крики своего волшебного мира, находящегося далеко за пределами мира обычных смертных.

Некоторые из воинов Макайра, испуганные этим страшным зрелищем, бросились бежать. Однако среди его людей нашлись более стойкие и храбрые бойцы, которые не сдвинулись с места. И тогда Юон со своими людьми вышел из башни, дабы сразиться с ними.

Вокруг поднялся невиданный ранее на земле шум. Кровь смельчаков струилась по городским канавам, а у каждого порога лежали изуродованные трупы. Ибо возмездие рыцарей-эльфов не имело предела. И ни один из французов не прятался за их спины во время сражения. Ибо Юон, Гарайн, Жерам и все, кто последовал за ними, считали, что это недостойно рыцарей.

Через некоторое время во всем городе не осталось никого, кто мог бы противостоять им. Среди убитых лежал и их властелин — Макайр, проведший всю свою жизнь в пороке и грехах, ибо вероломно расправлялся со всеми чужестранцами, прибывающими в его город. Так и продолжалось бы, если бы он не нашел свой конец в этом суровом бою. Юон отметил, что Макайр сражался до последней капли крови, и теперь юноша горячо сожалел, что столь храбрый человек оказался подлым негодяем. Когда Тормонт, наконец, избавился от своего подлого властелина и тех, кто выполнял его зловещую волю, Оберон подошел к Юону и сказал:

— Мы пришли тебе на помощь, как и обещали, и теперь этот город принадлежит тебе. Ты можешь делать с ним все, что тебе заблагорассудится. Итак, что ты думаешь насчет Тормонта?

Молодой человек внимательно оглядел сильно пострадавший от боя город и долго размышлял, прежде чем ответить:

— Мне не нужен Тормонт, и я думаю, что никто из моих людей не захочет царствовать так далеко от родной земли. Так пусть же властителем Тормонта станет Гондер, ибо он достойный и справедливый человек. А мы должны идти своей дорогой.

И все согласились с Юоном, что Привратник Гондер станет властителем побежденного ими города. Так и произошло. И Гондер правил Тормонтом долгие и долгие годы, а спустя много лет Тормонт, к славе своего народа, стал одним из самых величайших сарацинских городов. Но больше никогда ни Юон, ни его люди не вступали в его ворота…

Как только они очутились за пределами Тормонта, Оберон и его рыцари-эльфы попрощались с ними. Только волшебный король сделал Юону еще одно предостережение. Он подошел к нему и промолвил:

— Пока ты остался цел и невредим, выполняя свою задачу, и вполне возможно, что так будет продолжаться и впредь. Но, боюсь, что это будет недолго, ибо ты — еще совсем неопытный юноша и плохо знаком с людскими нравами. Ты мало знаешь мир. Поэтому не забывай о моем предостережении, которое я тебе сейчас дам, поскольку от него зависит то, каким будет твое будущее — плохим или хорошим. Всегда говори только правду. И ни при каких обстоятельствах не позволяй лжи сорваться с твоих губ. Ибо если ты солжешь, то сразу лишишься моей помощи, и я никогда не приду к тебе, даже если ты будешь нуждаться во мне, как никогда.

Юон громко поклялся, что всегда будет поступать так, как наказал ему Оберон, и никогда в жизни он не скажет неправды. Однако волшебный король смотрел на него с печалью во взоре, словно предчувствовал беду, которая обрушится на юношу впоследствии.

Прежде чем покинуть мир обычных смертных, Оберон взмахнул рукой, и все французы увидели перед собой восхитительный шатер, который внезапно появился из воздуха. Войдя, они обнаружили там стол, ломящийся от яств, и устроили великий праздник.

Но среди его спутников было много раненых, и, увидев их тяжкое состояние, Юон произнес:

— Поскольку король возложил эту задачу только на меня, то мне и придется довести ее до конца. Поэтому оставайтесь здесь и залечивайте раны до тех пор, пока я не вернусь. А если я не возвращусь до следующего полнолуния, то считайте меня погибшим и скачите обратно в Бордо, чтобы поведать там всем историю нашего путешествия.

Верные спутники Юона громко возражали, Но молодой человек не стал слушать их горячие протесты. Затем вперед выступил Жерам и сказал:

— Первое, что ты встретишь на своем пути — это Замок Дюнозер, где обитает Великан Ангалафар. Поэтому советую тебе отправиться другой дорогой, чтобы избежать этой опасности.

Но когда Юон бодро попрощался со всеми, он отправился по дороге на Дюнозер, решив, что ему надо взглянуть на прославленные владения Великана Ангалафара.

Глава 12

КАК ЮОН ДОБИРАЛСЯ ДО ЗАМКА ДЮНОЗЕР
Дюнозер являл собой серую и мрачную громаду, возвышающуюся на совершенно голой равнине. На верхушках его неприступных башен не было видно флажков, а вокруг ощущалась тягостная атмосфера зла, так что Юона стали обуревать сомнения, не объехать ли зловещий замок стороной. Но до него постоянно доносились громкие гулкие удары. Пока Юон ехал, он то и дело осматривался в поисках их источника, но, так и не обнаружив его, снедаемый любопытством, подъехал к воротам угрюмого замка.

По обеим сторонам огромного портала стояли два великана, облаченные в доспехи из стали и меди, изготовленные явно не руками обычных смертных.

В руках у обоих стражей виднелись толстенные металлические булавы, которыми они с размаху ударяли по земле перед воротами. Поэтому никто не смог бы пройти через ворота, не погибнув ужасной смертью. Юон долго наблюдал за то поднимающимися, то опускающимися булавами, и понял, что ему не удастся улучить даже мгновение, чтобы проскочить мимо. Ибо смертоносные булавы постоянно пребывали в движении.

Когда Юон смотрел на великанов, он услышал обращенный к нему голос и, подняв глаза на башню, возвышающуюся над воротами, увидел в окне очень красивую девушку. Она попросила его подождать, и немного погодя великаны перестали ударять булавами, так что Юон смог проехать через открытые ворота во внутренний двор, где девушка уже дожидалась его.

Спешившись, он подошел к ней. Она с жалобным плачем бросилась к нему и промолвила:

— О, благородный господин, уже семь лет ни один смертный человек не появлялся здесь, чтобы ответить на мои молитвы! Я работаю у этого отвратительного великана служанкой, и потеряла всякую надежду на помощь. Умоляю тебя, освободи меня от этого злого рока! И знай же, меня зовут Себилла, и некогда я была придворной дамой во французском королевстве. Но мой отец пустился в паломничество в эту ужасную землю. И когда он покинул меня, моя благородная матушка умерла, а я осталась одна-одинешенька. И тогда я решила отправиться вслед за отцом. Но когда я попала в эту страну, мне не удалось отыскать ни одного человека, который смог бы рассказать мне о том, какая судьба постигла моего отца. А потом караван, вместе с которым я путешествовала, был разбит и разграблен Ангалафаром. Мужчин он убил сразу, но он никогда до того времени не видел христианскую девушку. Поэтому он привел меня сюда, и с тех пор я прислуживаю ему.

Услышав ее рассказ, Юон пришел в неописуемую ярость и от всего сердца пообещал ей, что он разделается с Ангалафаром за то, как тот отнесся к французской девушке. А когда она успокоилась, то посоветовала ему уйти, прежде чем вернется великан, но Юон не внял ее совету.

— Ты погибнешь ужасной смертью из-за своего упрямства, — печально проговорила она. — Ибо Ангалафар носит доспехи, которые не сможет пробить ни одно копье или меч, выкованные человеком. А в этих доспехах он непобедим. К тому же он никому не позволяет одевать их на него, а всегда делает это сам. И пока он жив, все останется так, как было.

Узнав о таких доспехах, Юон ощутил великое желание завладеть ими и торжественно поклялся про себя, что отберет их у Ангалафара, чтобы они служили ему долгие годы, как служили великану. Но девушка так сильно опечалилась, будто Юон уже умер прямо на ее глазах, и стала упрекать юношу за его упрямство, снова и снова убеждая его побыстрее уйти из Дюнозера до возвращения его свирепого хозяина.

Юон попросил ее успокоиться и остался в замке, вкушая изысканные яства, которые она подавала ему, и запивая их вином из своей волшебной чаши. Холодным промозглым вечером Ангалафар вернулся в замок. В руках он держал целого быка, причем с такой легкостью, словно это был заяц.

Ангалафар и в самом деле выглядел чудовищно. В нем было больше тридцати футов росту, а вместо зубов изо рта торчали клыки дикого вепря. Однако, из-за удачной охоты на быка, он пребывал в хорошем настроении, поэтому, когда Юон храбро вышел ему навстречу, он не стал сразу убивать его, а рыкающим голосом спросил, кто он и с какой целью прибыл в Дюнозер.

И Юон бесстрашно ответил:

— По всей земле ходят слухи, что у тебя есть такие доспехи, которые еще не видел ни один смертный. И еще говорят, что тот, кто их носит, способен выдержать любое нападение. Меня зовут Юон Бордосский, я рыцарь французского королевства и приехал я сюда, чтобы взглянуть на это чудо.

Ангалафару явно польстил подобный ответ, и он принес сперва кольчугу, которая сверкала так, будто каждое ее звено было выковано из золота или серебра.

— Хорошо смотрится, не правда ли? — спросил великан. — Так полюбуйся на нее в последний раз, ибо я собираюсь разделаться с тобой!

Но Юон не позволил застать себя врасплох, что отчетливо читалось на его лице. И стараясь как можно равнодушнее смотреть на доспехи, он сказал:

— Неужели эта ничтожная штуковина и есть гордость Дюнозера? Боже, честное слово, выгляжу куда лучше в своих доспехах из Бордо. Ведь твои доспехи настолько малы, что едва прикроют мои плечи!

Услышав эти дерзкие слова, Ангалафар пришел в такую ярость, что потерял остатки разума и дико закричал:

— Примерь-ка их на свою спину, чужеземец, и тогда ты увидишь, подойдут они или нет к твоим хилым мальчишеским плечам!

Юон охотно повиновался, и почувствовал, что никогда еще доспехи не сидели на нем так хорошо. Они были легки, как китайский шелк, и в то же время прочны, как меч, выкованный древними богами. Когда юноша полностью облачился в них, Ангалафар промолвил:

— Ну, разве теперь ты не находишь, что это самые лучшие доспехи, которые ты когда-либо видал?

— Верно, — отозвался юноша, выхватывая меч. — Они настолько прекрасны, потому я и хочу, чтобы они остались у меня. Благодарю тебя от чистого сердца за столь щедрый подарок, Ангалафар.

И тут великан осознал, как ловко его обманули, и с неистовым гневным ревом, он ударил Юона своим огромным топором. Однако удар пришелся прямо на волшебные доспехи, и Юону показалось, что его коснулось перышко. Так случилось и остальными ударами, которые великан наносил ему, и так было до тех пор, пока, наконец, в своей слепой ярости Ангалафар не потерял равновесия и не рухнул на пол просторной залы. Юон тотчас же подскочил к упавшему монстру и отрубил ему голову, тем самым уничтожив злобного и страшного великана навсегда.

Затем храбрый французский рыцарь позвал девицу Себиллу, которая осторожно вышла из своего укрытия. Девушка несказанно обрадовалась, увидев, что тот, кто столько лет держал ее в неволе, лежит бездыханный. Тогда Юон передал ей Замок Дюнозер со всем, что находилось в нем, и с этой минуты та, кто была простой служанкой, превратилась в знатную даму, обладающую огромным богатством и обширными землями. Себе же благородный юноша оставил только доспехи, а потом он вскочил на коня и поскакал по сарацинским землям к страшному городу Вавилону.

Глава 13

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О МОРСКОМ ЧУДОВИЩЕ МАЛАБРОНЕ И ВЕЛИКАНЕ АГРАПУТЕ
Местность по пути к Вавилону резко изменилась, и путь Юону преградила стремительная и глубокая река, показавшаяся ему своего рода ловушкой. Не говоря о мосте, он не встретил даже намека на переправу для путешественников, поэтому молодой рыцарь, отягощенный мечом, щитом и доспехами, не знал, как ему преодолеть этот бурный поток. Он уселся на берегу и задумчиво воззрился в его мрачные глубины.

Внезапно, прямо перед его глазами вода вспенилась, словно в ней барахталось какое-то неведомое существо. Потом из пенистых барашков появились голова и плечи молодого и очень красивого мужчины. Однако когда незнакомец подплыл ближе к сидящему на берегу Юону, то юноша, к своему вящему удивлению, вместо ног заметил чешуйчатый хвост.

Юон, пораженный подобным зрелищем, едва не лишился дара речи, и его изумление возросло еще больше, когда существо обратилось к нему со словами:

— Приветствую тебя, Юон Бордосский, французский рыцарь. Меня зовут Малаброн из Волшебного царства, и меня послал сюда король Оберон, чтобы я оказал тебе помощь.

Тогда рыцарь приблизился к потоку и показал на длинный и переливающийся на солнце хвост, с которым Малаброн управлялся так же легко, как Юон со своими ногами.

— Ответь, ты человек или чудовище? — спросил юный рыцарь из Бордо.

Малаброн со смехом отвечал:

— Нет, благородный рыцарь, я имею столь странную наружность потому, что нарушил законы нашего бессмертного мира. И вот уже тысячу утомительных лет я живу в пределах границ вашего мира и времени. И из этой тысячи лет, я прослужил уже целых девятьсот пятьдесят. А теперь мы должны справиться с твоими трудностями. Смотри, Юон!

С этими словами Малаброн хлопнул в ладоши, издав такой громкий звук, что заглушил рев неистовавшей реки. И тотчас же прямо из воды появилась изящное и очень красивое судно, сделанное так, чтобы выдержать мощные удары волн.

Юон взял за уздцы своего коня и, с ласковыми словами, провел его на судно, несмотря на то, что животное, испуганное стихией, отчаянно сопротивлялось и вставало на дыбы. Как только конь с рыцарем оказались на борту судна, Малаброн ухватил ослепительно белыми зубами толстую веревку, привязанную к носу судна. И с мощью, недоступной ни одному простому смертному, он поплыл, рассекая бушующие волны, таща за собой судно. Так Юон перебрался на противоположный берег реки.

Когда он сошел с корабля, то горячо поблагодарил Малаброна. Но человек-рыба грустно покачал головой и промолвил в ответ:

— Не благодари меня, Юон Бордосский. Ибо, сослужив тебе эту службу, я отработал еще пятьдесят лет своего изгнания. И теперь я свободен, и могу возвратиться на свою родину. Поэтому, это я должен тебя благодарить. Если нам доведется когда-нибудь встретиться, то я уже буду на своем месте среди лордов короля Оберона. Мне очень крупно повезло, что я выполнил для тебя эту работу, и возможно, тебе тоже улыбнется удача, которую ты явно заслуживаешь!

И Малаброн нырнул в поток и исчез, несмотря на то, что Юон несколько раз окликал его, поскольку чувствовал себя весьма неуютно в этом странном и пустынном месте. Ибо, перебравшись через реку, очутился в бескрайней пустыне, где не заметил ни одного живого существа.

Тем не менее, проехав пол-лье, он увидел на песке следы ног. Правда, они были настолько велики, что юноша осознал, что их не мог оставить человек, а значит, они принадлежали великану или чудовищу. И он совершенно не удивился, когда, добравшись до подножия совершенно голой скалы, увидел сидящего на песке великана, натачивающего об камень двенадцатифутовый меч. Им оказался великан Аграпут, брат убитого Юоном великана Ангалафара. И, заметив молодого рыцаря, великан тотчас же узнал доспехи, некогда принадлежавшие брату. Поэтому он принял Юона за посланца от Ангалафара. И мощным, как походная труба голосом, от которого сотряслись скалы, он спросил:

— Как поживает мой брат Ангалафар? И зачем он послал тебя сюда?

И, как следует обдумав ответ, Юон с самым невинным видом промолвил:

— Ангалафар пребывает в мире и покое у себя в Дюнозере (что не было ложью, ибо он покоился с миром в могиле во внутреннем дворе замка), а я еду в Вавилон.

Он ничего не стал рассказывать о своей миссии, поскольку он не мог говорить правду, а предостережение Оберона насчет лжи глубоко засело у него в мозгу.

— Очень хорошо, что судьба даровала нам эту встречу, — прогремел Аграпут, — ибо я держу в великом страхе эти земли, а раз мой брат дал тебе эти доспехи, то я ничего не могу тебе дать, кроме этого. — И он снял с пальца кольцо красного золота и бросил его Юону, но оно оказалось настолько огромным, что юноше пришлось надеть его на запястье.

— Ты покажешь этот кольцо любому, кто попытается воспрепятствовать тебе пройти через ворота Вавилона. Потому что Гаудис, эмир этого города, каждые полгода обязан приносить мне дань, а ты напомнишь ему об этом, когда выполнишь задачу, возложенную на тебя моим братом.

Юон обещал Аграпуту выполнить его наказ, и с огромным кольцом на запястье снова отправился в путь.

Вскоре дорога вывела его из бесплодной и мрачной пустыни в зеленую долину, где ветви деревьев сгибались от тяжести фруктов, а крестьяне собирали обильные урожаи. Здесь Юон как следует отдохнул ночью и дал передышку своему усталому коню. Теперь его восхищало и поражало все, что произошло с ним с тех пор, как он выехал из ворот своего замка в Бордо. И, вспомнив о доме, он почувствовал, как слезы выступили на его глазах, а сердце закололо от боли по родным местам. Ему страстно захотелось увидеть свою любимую матушку, достославную герцогиню Эклис (ведь он не знал, что теперь она покоится в могиле), и своего брата Жерара, который теперь правил Бордо суровой и тяжелой рукою.

Глава 14

КАК ЮОН СОЛГАЛ, И КАКАЯ БЕДА ПРИКЛЮЧИЛАСЬ С НИМ ИЗ-ЗА ЭТОГО
Облаченный в доспехи Ангалафара и с кольцом Аграпута на запястье, Юон подъехал к воротам Вавилона. Он ничего не сказал первому стражнику, чтобы не выдать в себе чужеземца, а лишь показал ему кольцо. В городе так боялись Аграпута, что юношу сразу же пропустили в ворота. Но когда он подошел ко вторым воротам, часовой с угрожающим видом преградил ему путь копьем и потребовал ответить, кто он и откуда, и что его привело в Вавилон.

Французский рыцарь коротко ответил, что зовут его Юон, и что у него важное дело к эмиру Гаудису. Затем он выставил вперед запястье, чтобы часовой смог увидеть кольцо Великана. Сарацин низко поклонился, но по-прежнему преграждая Юону дорогу, произнес:

— Великан Аграпут — великий господин, и наш эмир высоко почитает его. Но те, кто служит великану, не всегда принадлежат к нашей вере. Сегодня у нас праздник всех приверженцев Пророка, а в это время ни один неверный не имеет права находиться в стенах нашего города. Поэтому я должен спросить тебя, незнакомец, принадлежишь ли ты к нашей истинной вере?

И Юон, обуреваемый нетерпеливым желанием войти в город, поспешно ответил:

— Да.

Еще не успел он оказаться в стенах Вавилона, как вспомнил, что солгал. Поэтому беспокойные мысли заметались у него в голове, ибо он вспомнил, как строго предупреждал его Оберон об этом грехе. Но он успокаивал себя тем, что совершил роковую ошибку из-за спешки, а не потому что умышленно желал солгать, и тешил себя надеждой, что волшебный царь простит ему эту оплошность и поэтому не бросит его.

Но в этот момент король Оберон, отдыхающий в своем дворце, громко воскликнул. И его главный лорд Глориан взволнованно спросил, что за боль терзает его короля? И тогда Оберон печально ответил:

— Да, мне стало так больно, будто мое сердце пронзили копьем, ибо этот юноша, Юон Бордосский, которого я полюбил как брата, только что нарушил свою клятву. Он попал в Вавилон, очернив свои уста грязной ложью. И теперь ему судьбой предназначено попасть в беду, которая будет стоить ему жизни. Потому что когда в минуты роковой опасности он призовет меня на помощь, я не смогу прийти к нему. И пока Господь Наш Иисус Христос не протянет тебе свои руки, удачи тебе, Юон из Бордо!

И преисполненный печали, он на некоторое время покинул общество своих придворных, чтобы побыть одному. И много часов подряд Оберон обливался горькими слезами.

А Юон тем временем сказал ко дворцу эмира, и никто не осмелился обратиться к нему, ибо все видели кольцо Аграпута и считали молодого человека посланцем страшного великана.

В это время эмир Гаудис устроил пышный праздник для всех гостей, прибывающих в город, ибо в этот день решил объявить о помолвке своей дочери Кларамонды с гирканским деем. Справа от эмира восседал дей, а за пиршественным столом царило небывалое веселье. И в самый разгар пира в залу вошел Юон со щитом на плече и с обнаженным мечом в руке. Все изумились при виде вооруженного человека, вошедшего с таким видом, словно он искал среди присутствующих заклятого врага. Однако эмир, заметив на запястье юноши кольцо, признал в нем посланца Аграпута, которого он боялся пуще смерти, и встал, чтобы достойно поприветствовать незнакомца.

Но Юон, не промолвив ни слова, стремительно подошел к Кларамонде, поднял ее из кресла, и крепко поцеловал ее в коралловые губы, как приказал ему Карл Великий.

Затем, резко повернувшись, он взмахнул мечом и отрубил дею голову, которая прокатилась по пиршественному стола и остановилась напротив Гаудиса.

— Негодяй! — гневно вскричал эмир. — Что это за отвратительная выходка! Кто ты и как ты посмел совершить такое бесчинство?!

— Я — Юон Бордосский, рыцарь и пэр Франции, и вассал короля Карла Великого. Мой властелин приказал мне, что я должен поцеловать в губы твою восхитительной красоты дочь, отрубить голову самому знатному гостю, вырвать у тебя из бороды клок волос и вытащить из твоего рта пять зубов!

Сперва эмир решил, что Юон просто сумасшедший, но когда молодой человек вцепился ему в бороду, эмир заорал, приказывая охране схватить чужестранца. И тут Юон вытащил рог Оберона и протрубил очень громкую ноту, которая разнеслась по всему городу. Но облака не разомкнулись в ответ, и молния не прорезала небо, а с небес не появились рыцари-эльфы, скачущие во весь опор на своих крылатых конях. И тогда Юон осознал, какую роковую роль сыграла его недавняя ложь. И отняв от уст рог, он отчаянно вскричал:

— О, достославный король Оберон, я признаю свою вину, но она была так мала, и была вызвана скорее неразумием, нежели желанием совершить зло! И если мне судьбой предначертано пасть от мечей сарацинов, то ты долго будешь вспоминать, что обрек меня на погибель!

И, выставив перед собою щит, Юон, размахивая мечом, храбро вступил в бой. Но силы были неравны, и в конце концов стражники крепко связали его и отвели в глубокую подземную темницу, где, приковав его цепями к стене, оставили его умирать голодной смертью. Ибо такова была воля эмира.

А Кларамонда, потрясенная до глубины души, отправилась в свою постель, обуреваемая беспокойными мыслями о прекрасном юноше Юоне и об его неземной красоте, к которой она, как и все девушки, не могла остаться равнодушной. И поскольку дочь эмира тайно ненавидела старого гирканского дея, с которым дружил ее отец, она горячо возлюбила человека, избавившего ее от такого мужа. Всю ночь ей не спалось; и она беспокойно ворочалась на белоснежных простынях до тех пор, пока не почувствовала, что больше не может лежать. Тогда она встала, и, облачившись в длинный черный плащ, чтобы ее не заметили в ночи, вышла из своей опочивальни.

Прихватив с собой небольшую корзинку с мясом и хлебом, девушка взяла кувшин с водой и прокралась к темной лестнице из ста ступеней, ведущей в подземную тюрьму эмира. Подкупив глупого и жадного стражника золотой монетой, она попросила его отомкнуть засов на двери темницы Юона. Потом она вошла внутрь, чтобы посмотреть на благородного пленника. Она тайно накормила и напоила его, и пока Юон насыщался, он думал только об одном: что во всем мире нигде и никогда не встречал такой красивой девушки.

И тогда великая любовь озарила сердца обоих. И из-за этой любви произошло множество печалей и радости, как всегда случается между влюбленными…

Глава 15

КАК БЫЛ ПОВЕРЖЕН ГАУДИС, А ЮОНУ УДАЛОСЬ ДОСТИЧЬ ЖЕЛАЕМОГО
Пока Юон томился в грязной и отвратительной темнице, его спутники герцог Гарайн и рыцарь Жерам горячо опасались за его судьбу. Ибо Юон так и не вернулся к ним в указанное время. И тогда, вместо того, чтобы возвратиться во Францию, как приказал их предводитель, они решили отправиться в Вавилон и разузнать, что с ним случилось.

Когда они подъехали к сарацинскому городу, Жерам обратился к герцогу Гарайну:

— Вы со всею свитой оставайтесь здесь и как следует укройтесь, ибо в этой стране нет ни одного человека, который с первого взгляда не признал бы в вас чужеземцев. А я прожил в этих краях многие годы, и если я облачусь в одеяние вождя клана жителей пустыни, то никто не сумеет уличить меня в обмане. К тому же, в такой одежде я сумею добраться до дворца эмира и разузнать, добрая или злая судьба постигла Юона.

Герцог согласился с этим планом, показавшимся ему более чем разумным, а Жерам облачился в одежды вождя жителей пустыни и в одиночку проскакал через ворота Вавилона.

Явившись во дворец эмира, он сказал стражникам, что он послан в Вавилон калифом Айворуном, который приходился Гаудису родным братом. Когда об этом сообщили эмиру, тот несказанно обрадовался, ибо давно уже не получал никаких известий от брата. И он приказал привести Жерама прямо к нему и оказать ему соответствующие почести, равно как устроить во дворце праздник в честь его приезда в город.

И, сидя с эмиром за столом, ломящимся от яств, Жерам незаметно завел разговор о ратных подвигах и об известных ему могучих и храбрых воинах, весьма искушенных в битвах. И так он говорил до тех пор, пока Гаудис не ответил:

— Да, действительно, люди, о которых ты только что говорил, существуют. И среди них есть один неверный пес, который прямо в этой зале перебил добрую половину моей стражи, прежде чем его удалось схватить.

От этих слов в груди у Жерама екнуло сердце, ибо он догадался, что речь идет об Юоне. И тогда он осведомился, что сталось с этим храбрым воином.

— Я бросил его в темницу, — ответил Гаудис. — И поскольку ему не приносят ни еды, ни воды, то жизнь наверняка покинула его, как и всех смертных на этой земле. Вот так мы избавились от этого подлого пса!

Эти слова повергли Жерама в уныние. И он решил посвятить всю свою жизнь тому, чтобы отомстить эмиру за то, что тот так жестоко обошелся с Юоном, доведя юношу до смерти. Однако он не высказал свои мысли вслух.

Когда праздник кончился и наступила ночь, Кларамонда снова тайно отправилась в темницу, неся под плащом еду и питье для несчастного узника. И, когда она проходила по темной анфиладе залов, ее заметил Жерам.

Увидев девушку в столь поздний час, он поразился этому и решил проследить за ней. Так он спустился за Кларамондой до самой темницы Юона.

Застав юношу живым, он громко вскричал от радости, очень испугав девушку и удивив Юона. Но когда пожилой рыцарь откинул капюшон плаща, Юон, узнав верного и славного Жерама, был несказанно рад этой встрече.

Он быстро рассказал Жераму, как юная красавица спасла его от неминуемой смерти от голода, а потом при помощи золота они уговорили стражника положить в темницу Юона другого узника, недавно умершего от лихорадки, так, чтобы эмир и весь его двор поверили, что неверный скончался и похоронен.

Потом каждую ночь Кларамонда со слезами и стенаниями уговаривала его бежать из Вавилона. Но без зубов эмира и волосков из его бороды он мог этого сделать. И об этом вскоре узнал Жерам.

Услышав жалобные просьбы девушки и твердый отказ Юона покинуть город, Жерам спросил, почему тот не обратился за помощью к королю Оберону. Лицо юношу зарделось от стыда, и он признался славному рыцарю, какой тяжкий грех он совершил, произнеся слова лжи.

— Я понимаю, как жестоко обошлась с тобой судьба с тех пор, — задумчиво промолвил Жерам. — А сколько еще тебе придется претерпеть! Но кто знает, о чем думает король эльфов? Наверняка ты полностью осознал свою вину, и если тебе смиренно попросить у него прощения, то, может быть, он сжалится над тобой и опять придет к тебе на помощь? Отнятый у тебя рог сейчас висит в покоях эмира. Поэтому нам стоит рискнуть. А если Господу угодно, чтобы мы погибли, пронзенные мечом, то ведь это достойный конец для любого титулованного рыцаря!

И, ободренные словами Жерама, они тайком пробрались в покои эмира, и Юон забрал серебряный рожок обратно. Но как только он взял его в руки, в залу ворвалась целая толпа стражников. Жерам, обнажил меч, чтобы отразить нападение, и вскричал:

— Труби же в горн! Труби! И я молю Бога, чтобы Оберон ответил на твой призыв!

Вырвавшиеся из рога громкие звуки достигли Небес и самых темных глубин Ада, потряся всех, и мертвых и живых. И Оберон не смог не откликнуться на этот призыв, ибо тот, кто трубил в волшебный рог, делал это с искренним и кающимся сердцем.

И тотчас же волшебные рыцари спустились с Небес в Вавилон и перебили всех, кто осмелился противостоять им. Они пожалели только тех, кто попросил у них пощады.

А в покоях эмира Юон сражался с Гаудисом один на один. Это была очень трудная битва, ибо эмир давно уже прослыл превосходным бойцом по всем сарацинским землям, и много ратных подвигов было у него на счету. И Юон постепенно начал изнемогать от схватки, когда сверкающие искры отлетали от его доспехов под могучими ударами меча эмира.

Но, наконец, Юону удалось нанести решающий удар, и эмир Вавилона рухнул, сраженный, а юноша подошел к поверженному врагу и вырвал у него пять зубов и несколько волосков из его бороды.

Он положил их в золотую шкатулку и передал Жераму, наказав ему хранить их, как зеницу ока до тех пор, пока они не доберутся до Двора Карла Великого.

Глава 16

КАК ЮОН ВОЗВРАЩАЛСЯ ВО ФРАНЦИЮ, А ЖЕРАР ЗАДУМАЛ ЗЛО
Итак, Юон справился с задачей, возложенной на него королем, и вместе со своими верными спутниками сел на корабль, который доставил их до Рима. И там сам Папа обручил юного рыцаря с красавицей Кларамондой. И с этого мгновению Юону не терпелось поскорее добраться до Бордо и, сев на другое судно, он отправился туда со своею женой и Жерамом. Поскольку на корабле не хватило места для остальных рыцарей и оруженосцев, те решили проделать долгий путь до Франции пешком.

Когда, наконец, Юон, целый и невредимый, достиг французского берега, он отправил гонца в Бордо, чтобы сообщить Жерару о своем возвращении домой. И из-за этого Юону и его славной супруге предстояло претерпеть множество несчастий.

Ибо пока Юон находился в далеких сарацинских землях, Жерар замыслил убить его, чтобы потом провозгласить себя герцогом и полноправным хозяином Бордо. В этом вероломном действии его поддерживал его тесть Жильбер, прослывший по всей Франции отъявленным негодяем.

Когда гонец Юона добрался до Бордосского замка, Жерар ощутил острый прилив страха, ибо понимал, как разгневается на него брат, прознав про те бесчинства и зло, которые он нанес в его герцогстве. Поэтому он отправил гонца в тайную комнату, поставив возле дверей стражника, чтобы ни одна живая душа не могла поговорить с посланником брата. Сам же Жерар поспешил к тестю, чтобы посоветоваться с ним.

Жильбер был также напуган, ибо многие жители герцогства пострадали от его несправедливости, и могли многое рассказать Юону о его подлых поступках. Поэтому Жильбер счел благоразумным посоветовать зятю следующее:

— Всему герцогству известно о гневе Юона и об его тяжелой руке, когда он имеет дело со своими врагами. И, как только он приедет в Бордо и узнает про твои делишки, он очень сурово поступит с тобой, поскольку много найдется людей, которые расскажут ему о нанесенных тобою обидах. И еще. Если он снова станет герцогом Бордосским, ты лишишься права на все эти земли. У тебя не останется места, где бы ты смог приклонить голову…

Услышав эти слова, леди Розелин, дочь Жильбера и жена Жерара, громко заявила о том, что она не собиралась выходить замуж за нищего и делить кров и стол с человеком, у которого нет ничего за душой. Еще она добавила, что она останется с ним только при условии, что будет герцогиней Бордосской. Беспримерен был гнев этой женщины и безмерны ее желания, и Жерар пообещал, что достанет ей с неба луну, только бы она утихомирилась. Поэтому он обратился к Жильберу еще раз и спросил, что ему нужно сделать, чтобы Юон никогда не попал в Бордо.

— Время не охладило гнев Карла Великого на твоего брата, и его сердце ничуть не смягчилось. И разве не правда, что Юона лишат головы, если он вернется к королю, не выполнив его поручение? Поэтому тебе надо тайно встретиться с Юоном на его пути в Бордо и разузнать, как его дела. И чтобы ни одна живая душа не узнала о вашем разговоре, ибо болтливые языки могут все представить в лучшем свете и разнести по стране.

— Если он и вправду справился со своей задачей, — продолжал коварный Жильбер, — то тебе надо повезти его нижней дорогой, где я со своими людьми устрою ему засаду и захвачу в плен. А потом мы повезем его в Бордосский замок, и сделаем это под покровом ночи, чтобы никто, встретившийся нам по пути, не смог догадаться, кого мы везем, связанного по рукам и ногам. А когда мы доставим его сюда, то запрем его в темнице и будем держать там до тех пор, пока не решим, что с ним делать.

Обуреваемый завистью к брату, Жерар охотно согласился на это вероломство, тем более, что на него всей своей колдовскою мощью воздействовала жена, и он поступил так, как настоял Жильбер. Без всякого сопровождения он тайком выбрался из города и поскакал в аббатство, где остановились по пути Юон с молодой женой. Жильбер тоже не терял времени зря, а поспешил набрать целый отряд отчаянных головорезов, которые обещали ему повиноваться во всем.

Когда Жерар въехал во двор аббатства, Юон радостно выбежал ему навстречу и, приняв в свои объятья, воскликнул:

— Я встретился с тобою, дорогой брат, только благодаря благословению Господа! А теперь расскажи мне, как поживает наша матушка? И почему она не приехала с тобой?

И тогда Жерар низко опустил голову, ибо, даже будучи подлым мерзавцем, он горячо любил свою мать, герцогиню Эклис. А когда он сообщал брату о ее кончине, то был преисполнен печали. А когда Юон узнал, что его матушка скончалась из-за того, что во Дворе распустили слух о его смерти, он лишился дара речи, и теперь печально взирал в сверкающие глаза брата.

И, воспользовавшись плачевным состоянием Юона, Жерар поспешно спросил его о том, успешно ли закончилась его миссия. Погруженный в свои скорбные мысли о покойной матери, Юон отвечал очень рассеянно, но даже из его отрывистых слов Жерар догадался, что Юону удалось выполнить наказ короля, и что вскоре он сможет появиться на Дворе с гордо поднятой головой.

И Жерар поспешно выразил желание присоединиться к свите брата, чтобы стать свидетелем его триумфа при Дворе. Юон согласился, но с тяжелым сердцем, ибо известие о кончине матери совершенно лишило его радости от выполненной миссии.

По совету Жерара они отправились по дороге, бегущей через лощину. Впереди скакали Юон с братом на боевых конях, а рядом — Кларамонда — на сильном белом муле. Когда они отъехали от аббатства на расстояние лье, на них внезапно напал Жильбер со своими бандитами. И когда Юон увидел, что брат обратил против него свой меч, он пришел в отчаяние и просто отшвырнул оружие и сдался. Вот так Юон вступил в Бордо не победителем перед лицом всего народа, а въехал в родные пенаты тайком, под покровом ночи, крепко привязанный к седлу своего коня. Так же поступили с Жерамом и Кларамондой, пребывающими в глубоком унынии.

Доставив брата в замок, Жерар тотчас же поскакал к королевскому Двору, неся в своем черном сердце предательский план.

Глава 17

КАК ЮОН ОКАЗАЛСЯ ПЕРЕД ЛИЦОМ ОГРОМНОЙ ОПАСНОСТИ, А ЖЕРАМУ УДАЛОСЬ ПРИЗВАТЬ ОБЕРОНА В САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ
Прибыв на королевский Двор, Жерар упал на колени перед Карлом Великим и в присутствии всех придворных громко промолвил:

— Ваше величество, несколько месяцев назад по вашему велению вы возложили на моего брата Юона опасную задачу отправиться в Вавилон, где он был должен отрубить голову человеку, сидящему на почетном месте, крепко поцеловать его дочь и в качестве дани вырвать изо рта самого Гаудиса пять зубов, а из его бороды — несколько волосков. Затем, как доказательство того, что он справился с вашим заданием, он должен привезти все это сюда и положить перед вами. А если он не выполнит своей задачи, то не возвратится во Францию, ибо не желает мгновенно лишиться головы.

Карл Великий кивнул и произнес:

— Все так, как ты только что сказал. Но почему ты напоминаешь нам о том, как покарать этого изменника сегодня, когда он, бесспорно, — пища для ворон?

Услышав этот разумный вопрос, Жерар призвал к ответу свое черное сердце и сказал:

— Все обстоит не так, как вы думаете, ваше величество. Именно в эти минуты Юон отдыхает в Бордосском замке, ожидая ваших милостей. И то, что вы некогда поручили ему, следовало бы совершить над ним!

Услышав такие жестокие слова, кое-кто из лордов и пэров побагровели от стыда за человека, который осудил своего родного брата на верную смерть. Среди них находился славный герцог Неймс, который и теперь оставался добрым другом Юону. Поэтому старик решил снова вступиться за юношу. И он быстро промолвил:

— Возможно, Юон выполнил все, что от него требовалось, и теперь возвратился, чтобы сообщить об этом… — начал он, но вероломный Жерар перебил его:

— Нет. Понимая, что ни одному смертному не удастся выполнить наказ нашего достославного короля, Юон довольно долго оставался за пределами Франции в надежде, что неумолимое время вымоет из памяти людей воспоминания о его грязных делишках, а после — и о нем самом. А теперь он тайно вернулся, надеясь, что я предоставлю ему убежище от гнева короля, а сам стану лживым мерзавцем, утверждая, что не знаю, где он и что с ним сталось. Вместо этого я посадил его за решетку и прискакал сюда, чтобы узнать королевскую волю.

Поскольку за все эти месяцы гнев короля ничуть не убавился, Карл Великий громко объявил, что ему угодно, чтобы Юона казнили, как изменника, и как можно скорее.

Однако Неймс и другие достойные пэры, видевшие в этом только позор, стали громко возражать, что не следует поступать с Юоном так жестоко, предварительно не выслушав его самого.

Услышав их уверенные голоса и увидев раскрасневшиеся от негодования лица, король был вынужден согласиться отправиться в Бордо, где томился в темнице Юон, а там выслушать историю из уст самого несчастного юноши.

И весь королевский Двор стал собираться в Бордо, что было очень некстати для Жерара и Жильбера, которые опасались, что судьба улыбнется Юону, и он вырвется из расставленной ими ловушки.

В Бордо Юона, Кларамонду и верного Жерама вывели из тюрьмы на свет Божий, и все увидели, в каком плачевном состоянии находились несчастные. И очень многие из придворных стали переговариваться между собой, и, казалось, не испытывали к этим троим зла.

И тогда Голтер, очень влиятельный при Дворе рыцарь и дальний родственник Жильбера, настойчиво потребовал, чтобы Юон получил наказание по всей строгости закона. Жильбер радостно согласился с этим требованием. Жерару придется повторить уже сказанное, но в присутствии брата, однако ему никак не удавалось произнести эти лживые слова, ибо они сдавили ему горло. Поэтому он не промолвил ни слова, но по одному его виду Юон, похоже, осознал все. И тогда он проговорил своему вероломному брату прямо в лицо:

— Знай же, когда наш достославный король возложил на меня эту невыполнимую задачу, я отправился из Франции в Рим к его святейшеству Папе. И с его благословением я доплыл до берегов, порабощенных сарацинским воинством.

Затем он поведал обо всех своих приключениях и злоключениях, которые ему пришлось претерпеть за это время, и какие еще не довелось описать ни одному летописцу. И все, словно зачарованные, слушали его длинное повествование.

Когда Юон закончил свой рассказ, он в первый раз перевел глаза с брата на короля и пристально посмотрел на него, как сделал бы любой честный человек. И, выдержав суровый взгляд Карла Великого, юноша стал ожидать королевского вердикта.

Однако Жильбер, испугавшись, что рассказ Юона вызовет к нему симпатию придворных, громко закричал:

— Если этот негодяй говорит правду, то где тогда же борода и зубы Гаудиса? Пусть он их нам покажет!

Юон вновь повернулся к Жерару и, преисполненный скорби, промолвил:

— Да, у меня их нет. Ты их силой отнял у достославного сира Жерама, брат мой. И даже если любовь, некогда бывшая между нами, умерла навеки, умоляю тебя, принеси эту шкатулку, чтобы я не лжесвидетельствовал перед лордами Франции.

Но несмотря на слабость и головокружение от страха, Жерар даже не пошевелился. Ибо зло крепко-накрепко стянуло его члены в этот последний час, когда он мог бы облегчить свою душу. Но верность Князю Тьмы, вассалом которого он стал, не позволяла ему сделать хотя бы движение.

И когда Жерар не выполнил его просьбу, Юон громко застонал от душевной боли и закрыл лицо ладонями, чтобы больше никогда не лицезреть своего вероломного брата. Но Жерам, осознав, насколько сильно поражен Юон, решил действовать за него. Он снял с пояса юноши рог Оберона, поднес его к губам и протрубил. И этот громкий, протяжный звук, казалось, вылетел из стен замка и разнесся по всему небу.

Глава 18

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ПОБЕДЕ ЮОНА И ОБ ОБЕЩАНИИ, ДАННОМ ОБЕРОНУ МНОГО ВЕКОВ НАЗАД
И тотчас же с разверзшихся небес на землю Франции и на город Бордо спустился король Волшебной земли Оберон со своими лордами и рыцарями-эльфами, служившими ему верой и правдой.

При виде такого зрелища Карл Великий и его придворные оцепенели от изумления. И никто не дерзнул помешать Оберону, когда тот выхватил свой меч и разрубил тяжелые цепи, сковывающие Юона, его жену и Жерама.

Цепи тотчас же превратились в пыль, и внезапно поднявшийся ветер подхватил ее и разнес по округе. И все трое стали свободны, и никто даже не пошевелился, чтобы помешать им. Жерар с Жильбером настолько перепугались, что затряслись от ужаса, ибо никто не знал, какому наказанию подвергнет Волшебный король тех, кто причинил вред его друзьям.

Но Оберон хлопнул в ладоши, и тут же в воздухе появилась золотая шкатулка с волосками и зубами Гаудиса. И она опустилась прямо в руки Юона. Оберон попросил Юона открыть шкатулку, чтобы все увидели, что он выполнил задачу, возложенную на него королем.

Когда Карл Великий заглянул в шкатулку, а потом услышал, что пришлось претерпеть юноше, его суровое сердце смягчилось. Заметив это, Оберон поспешно обратился к нему:

— Брат король, так же как ты управляешь всеми землями Франции, я управляю Народом Холмов, живущим в стране, которую видели только несколько смертных. И поскольку я несказанно устал носить свою корону, которая казалась мне такой легкой во времена моей молодости, я вынужден навсегда уйти отсюда прямо в Рай, как и было обещано мне много-много веков назад. Время моего отбытия еще не настало, хотя уже сейчас я чувствую, что мне пора. Но когда меня призовут, я должен буду поставить вместо себя этого юношу, который сумел доказать мне, что из большинства смертных только он отличается такой великой добротой, храбростью и искренностью. Поэтому он станет властелином моих подданных и будет править ими вечно в туманных долинах и облачных высотах нашей страны эльфов. Я заявляю это перед лицом всего моего дворянства, а значит, так и будет!

Пока все стояли, пораженные от этой речи, Оберон низко склонился с седла и поцеловал Юона в бровь, как если бы они были кровными братьями. Потом он поцеловал Кларамонду, и с тех пор юный герцог и его славная жена никогда не старели и не болели. Они отличались от всего человечества неземной красотой и были вечно молодыми.

Так, отдав в руки Юону свое королевство, Оберон вместе со своей свитой навсегда покинул Францию и никогда больше не появлялся перед Карлом Великим и его придворными. Тем не менее, поговаривали, что они не исчезли навеки, ибо кто-то когда-то видел их. Но это было всего раз за тысячу лет. А, может быть, и не было…

Король Карл Великий будто бы вышел из глубоко сна и снова пришел в себя, и когда он увидел Жерара, то пришел в неописуемую ярость, ибо догадался, что этот хилый и порочный юноша вместе со своим тестем могли бы использовать его королевскую власть, чтобы уничтожить Юона. Но их же вероломство сослужило им плохую службу. Разгневанный король приказал схватить лжецов и повесить. И никто из королевского окружения не промолвил ни слова в их защиту, кроме Юона, ибо он все-таки не мог забыть, что Жерар приходился ему братом. Но и это не спасло негодяя, и королевский приказ быстро привели в исполнение. Так умерли два изменника, запутавшись в паутине, которую сами же растянули для другого человека.

А Юона снова провозгласили герцогом Бордосским и пэром Франции. И он стал мирно править своими землями вместе со своею супругой-герцогиней.

Приключение второе

Глава 1

КАКЮОН УШЕЛ СРАЖАТЬСЯ, А ГЕРЦОГИНЯ КЛАРАМОНДА ПРИНИМАЛА ПИЛИГРИМОВ
И по-прежнему герцог Юон правил городом Бордо, а с ним и его верная супруга герцогиня, и в сердцах их царили радость и гармония. И все, и простолюдины и дворяне, бывшие вассалами Юона, приезжая в этот город, относились к нему с почтением и служили ему верой и правдой. Если не считать одного человека — графа Ангеларса.

Граф Ангеларс приходился родственником подлому изменнику Эмери, которого Юон убил в честном поединке на глазах у Карла Великого. Поэтому граф лютой ненавистью ненавидел молодого герцога. И теперь он как следует укрепил свой замок и решил выступить против нового хозяина земель, поклявшись никогда не отдавать ему дань уважения, пока жизнь теплится в его теле.

Когда эта клятва дошла до ушей Юна, молодой человек пришел в ярость против Ангеларса. И он собрал своих товарищей по оружию, всех тех рыцарей, которые, не задумываясь, пошли бы на смерть ради своего господина. И, собрав такую надежную свиту, Юон надел на себя доспехи, добытые у великана Ангалафара, и захватил меч своего отца — герцога Севина. Он обнаружил Кларамонду в ее будуаре, где она отдыхала в окружении служанок, и сказал ей следующее:

— Моя верная и славная жена, сейчас я отправляюсь из дома, чтобы посрамить подлого изменника Ангеларса. И пока меня не будет в Бордо, тебе придется взять на себя управление городом. Все жители будут верой и правдой служить тебе, ибо каждому, живущему в Бордо известно, что твоя воля — это моя воля.

— О, мой благородный муж, — отвечала Кларамонда, — при виде тебя, облаченного в доспехи, и с мечом в ножнах, сердце мое обливается кровью от горя. Ибо война всегда приносит печаль и несчастья. Но если ты считаешь правым делом покарать изменника, то больше я не произнесу ни слова. Может быть, Господь наш Иисус убережет тебя от ран и возвратит тебя ко мне целым и невредимым. Что же касается Бордо, то, будь уверен, муж мой, что здесь все остается так, как прежде, как если бы ты сам восседал в зале правосудия от рассвета до заката.

После того как супруги расстались, Юон вывел своих людей из города, и они поскакали по направлению к хорошо укрепленному замку Ангеларса, дерзнувшего выступить против своего господина. И вот, наконец, бордоссцы окружили замок и начали его осаду.

Но в тот же самый день, когда Юон покинул родной город, туда прибыла группа людей. Это были пилигримы из Алемании, возвращающиеся из Палестины, где они посетили могилу Господа нашего Иисуса и осматривали места, где некогда жил и умер Христос.

Герцогиня заметила паломников еще издалека, когда стояла у окна своей опочивальни. Она заметила, что они едва передвигают ноги от усталости после столь длительного путешествия. И когда они добрались до замка, она спросила их, кто они и откуда. И странники ответили, что они паломники, только что прибывшие из Палестины.

Тогда Кларамонда приказала привести их в самую большую залу замка, чтобы накормить, напоить их и облачить в новые одежды. И сама вместе со своими слугами принимала изнуренных путников. И как вы увидите впоследствии, благодеяние Кларамонды привело к большой опасности и страданиям, как и герцогиню, так и тех, кого она очень сильно любила.

Пилигримы несказанно обрадовались такому любезному обхождению, и, собравшись возвращаться к себе на родину, громко возблагодарили герцогиню Кларамонду и сказали, что из всех дам знатного происхождения, встречавшихся им по пути, герцогиня — самая красивая и добрая. Когда они возвращались домой в Алеманию, то по пути повстречали герцога Рауля — своего господина, того самого Рауля, что приходился племянником и наследником самому императору, который души в нем чаял. Однако молодой Рауль обладал весьма пылким нравом, и его совсем не беспокоили права людей более низкого происхождения.

Он потребовал, чтобы пилигримы подробно рассказали ему о своих странствиях, и они с радостью сделали это. Потом глава паломников выступил вперед и сказал:

— О, наш достославный герцог, мы проделали долгое и далекое путешествие и повидали много удивительного, но в наших сердцах мы лелеем лишь воспоминания о городе Бордо.

— Это еще почему? — изумился герцог, считая этот город недостойным своего внимания.

— Потому что, достославный герцог, когда мы вступили в этот город, голодные и изнуренные до смерти, его госпожа — герцогиня Кларамонда — жена герцога Юона — сама проводила нас в главную залу замку, где принимала нас, как людей самого знатного происхождения. Она собственноручно накормила, напоила и переодела нас в новые одежды.

— К тому же она красивее всех знатных дам на всем белом свете, — продолжал глава паломников. — Она настолько прекрасна, что, наверное, ангелы Небесные пожелали бы стать такой красивой, как она! И она настолько любезна, что ей впору управлять не герцогством Бордо, а стать королевой какой-нибудь огромной страны. Как бы мы все ее любили, если бы она была вашей женой, наш благородный господин!

От этих слов герцогу Раулю страстно захотелось познакомиться с дамой, которая так учтиво обошлась с его людьми. И с тех пор он много-много раз вспоминал слова пилигрима, пока, наконец, не решил, что должен обязательно отправиться в Бордо и взглянуть на герцогиню Кларамонду собственными глазами. И, собрав своих лордов, он высказал им свое пожелание так:

— С тех пор, как я узнал о прекрасной герцогине Кларамонде, я не могу ни спать, ни есть. У меня нет жены, которая бы разделила со мною власть, и я еще ни разу не слыхал ни об одной женщине, которая бы выглядела так, как эта. Поэтому я должен взглянуть на это чудо сам.

Затем он сбросил с себя красивые и тонкие одежды и снял меч. Он отрастил длинную бороду и выпачкал лицо грязью. Потом, облачился в плащ простолюдина, чтобы выглядеть, как нищий. И в таком виде он подошел к воротам Бордо и жалобным голосом стал говорить, что он паломник из Палестины.

И вот, слуга, по приказу своей хозяйки, проводил его в главную залу, где герцогиня обедала вместе со своими домочадцами. Она любезно приняла странника, дав ему хлеба прямо со своего блюда. Но он не мог есть, ибо не мог оторвать от нее глаз, и все время думал о том, что паломник рассказал ему истинную правду: даже ангелы небесные хотели бы обладать красотой герцогини Кларамонды.

Затем он ощутил страстное желание и любовь, которые загорелись в нем, подобно огню, и он про себя поклялся, что она станет его женой или он умрет. Ибо он считал Юона мелким и незначительным дворянчиком, от которого очень легко будет избавиться. И с этими черными мыслями он удалился из Бордо и возвратился на свои земли.

Глава 2

КАК ГЕРЦОГ РАУЛЬ УСТРОИЛ ЗАГОВОР ПРОТИВ ЮОНА, И КАК ТОТ ОТВЕТИЛ НА ЭТО
И с единственным неукротимым желанием в сердце — заполучить Кларамонду себе в жены, герцог Рауль отправился прямо на Двор к своему дяде, императору Алемании. Увидев племянника, император обрадовался, заключил его в крепкие объятья и, со всеми почестями приняв его перед собравшимися придворными, сказал:

— Мой любезный родственник, как же ты обрадовал меня своим приездом! И если мы можем что-нибудь сделать для тебя, то ты получишь все, что только пожелаешь!

Герцог Рауль упал перед императором на колени с самым покорным видом, а потом, воздав должные почести своему августейшему дяде, во всеуслышание заявил о том, что у него на уме с тех пор, как он увидел прекрасное лицо герцогини Кларамонды. И затем прибавил:

— Сир, в вашем окружении очень много рыцарей, которые благоговейно и преданно служат своему господину. Возможно, эти рыцари — самые искусные воины во всем христианском мире. Вот я и подумал, а не устроить ли нам здесь рыцарский турнир, на который сюда приедут рыцари Франции, и даже рыцари Англии и Испании. Всем им захочется показать свое боевое мастерство, и все-таки я уверен, что в списке победителей окажутся только славные рыцари Алемании!

Император поразмыслил над словами герцога Рауля, и подобный план показался ему приятным и разумным. И император сразу согласился. И очень скоро во все четыре стороны света были высланы герольды и трубачи, чтобы объявить повсюду о рыцарском турнире, который через полгода будет проходить в городе Майнце.

И пока домочадцы Рауля всю ночь веселились и напивались допьяна вином, Рауль усмехался про себя, а потом открыто посвятил всех в свои коварные планы, сказав:

— Этот Юон Бордосский повсеместно известен, как очень опытный и храбрый воин. Так что он не останется в стороне от императорского рыцарского турнира. Но он всего лишь зеленый юнец, в то время как я много лет провел в кровопролитных сражениях. Поэтому, когда я вызову его на поединок, пусть никто не опасается, как этот поединок завершится. Юон падет замертво от моего меча, а его земли и жена упадут в мои руки с легкостью созревшего плода, сорвавшегося с ветви.

Среди знатных дворян, слушающих это бесцеремонное хвастовство, находился некий Годрун Нюрнбергский, который, будучи еще мальчишкой, прислуживал пажом в замке герцога Севина Бордосского. И ничего не видел там, кроме теплоты и доброго к себе отношения. И, будучи ровесником Юона, они частенько состязались в военном мастерстве, и вместе учились владеть мечом и копьями, нанося друг другу при этом довольно ощутимые удары. Поэтому теперешний Годрун взирал на герцога Рауля с неприязнью и в сердце своем тайно решил разрушить коварный замысел своего господина. Если, конечно, сможет.

Он позвал своего оруженосца, и вместе с ним они тайком выбрались с императорского Двора и стремительно поскакали во Францию, в Бордо, делая очень короткие привалы, только для того, чтобы поесть и напиться.

А тем временем Юон окружил замок Ангеларса, и, несмотря на отчаянное и храброе сопротивление его защитников, замок был взят приступом. Затем Юон повесил изменника и некоторых из его командиров на самой высокой башне замке. Простых же защитников замка, которые служили своему господину, он отпустил на волю. Покончив со всем этим, он возвращался в Бордо, по дороге встретив герольдов, разосланных императором Алемании, чтобы созвать всех рыцарей христианского мира на турнир в славном городе Майнце. Услышав о турнире, Юон и его люди очень обрадовались этому известию, и тотчас же решили отправиться в назначенное время в Майнц, чтобы принести победу и славу французскому королевству.

Герцогиня Кларамонда испытала неземное счастье, когда ее супруг целым и невредимым возвратился из похода, и в честь этого она устроила великий праздник, на который пригласила всех желающих. К этому времени в замок тайно прибыл и Годрун Нюрнбергский, принеся с собой известие об отвратительном заговоре против своего друга. И ему удалось побеседовать с герцогом Юоном и его женою с глазу на глаз.

— Благородный сир, — обратился он к Юону. — Много лет тому назад, когда ваш отец, могущественный герцог Севин, ступал по этим землям, я жил под защитой этих стен в качестве одного из его воспитанников. Может быть, вы вспомните, что мы с вами некогда были знакомы и частенько играли и соревновались вместе. И теперь я испытываю стыд и печаль из-за того, что мне придется рассказать вам.

Немного помолчав, он продолжал:

— Ибо, знаете ли вы, что я — вассал того самого герцога Рауля, что приходится племянником императору Алемании. Этот Рауль весьма искусен в бою, и еще никто из рыцарей всего христианского мира не сумел устоять против него копьем к копью, мечом к мечу, щитом к щиту, и выйти из этого боя победителем. Да, в бою ему нет равных, и здесь он велик! Однако в другом он — очень скверный человек.

— Услышав рассказы о красоте и любезности вашей жены, ваша светлость, он переоделся паломником и проник в этот зал. И увидев вашу супругу собственными глазами, он страстно возжелал сделать ее своей женой, и решил претворить свое желание в жизнь. Вас он не берет в расчет из-за вашей молодости и еще потому, что Бордо — намного меньше его владений. И поэтому он вынудил своего дядю-императора объявить о рыцарском турнире, чтобы выманить вас в Майнц, где он смог вызвать вас на поединок и убить, чтобы в результате завладеть и вашей женой, и вашими землями!

Когда он услышал эти слова, сердце Юона заколотилось от бешеной ярости, ибо оскорбление, нанесенное ему и его любимой жене, было неслыханным по своей дерзости. И, выхватив меч, он одним взмахом разрубил пополам факел, что освещал залу. А потом вскричал:

— Да пусть этот злобный герцог приведет с собой хоть сотню вооруженных рыцарей, я выйду с ним один на один вот с этим самым мечом, и тогда мы посмотрим, кто кого!

И герцогиня Кларамонда, тоже сверкая глазами от гнева, встала со своего кресла. И промолвила:

— О, муж мой, как верно ты говоришь! Этот Рауль не истинный рыцарь, ибо из-за своих подлых деяний он недостоин носить меч и копье. Я так разгневана, что мне хочется облачиться в доспехи и шлем и мчаться рядом с тобой, подобно стреле, когда ты выйдешь против него на поединок!

Юон от души расхохотался на ее слова, а потом обратился к Годруну:

— Теперь ты видишь, друг мой, наше настроение, которое и станет причиной гибели такого гордого и своенравного лорда, как этот герцог Рауль. А о твоем императоре я повсеместно слышал только хорошее. Это справедливый и благородный человек. А теперь скачи к нему и узнай, что он думает насчет всего этого.

Так они и порешили, и Годрун вместе со своими спутниками, среди которых находился и Юон, выехали в славный город Майнц.

Глава 3

КАК ЮОН ПОБЕДИЛ РАУЛЯ, А ПОТОМ ДОВЕРИЛСЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ ИМПЕРАТОРА
Когда Юон со своими спутниками приближались к Майнцу, он позвал к себе самых верных и надежных рыцарей и выложил им свой план. Поскольку он собрался сразиться с герцогом Раулем один на один, то ему хотелось бы прибыть на императорский Двор в одиночку, чтобы не возникло никаких сплетен и пересудов, что он приехал в сопровождении других. Его товарищи стали громко возражать, однако юноша настоял на своем, и, наконец, в полном одиночестве двинулся прямо во вражеский стан.

В честь предстоящего турнира император устроил пышный праздник, и приглашал к себе за стол всех приезжающих рыцарей, решивших попытать счастья в турнире. Когда Юон в доспехах, в шлеме, с мечом и копьем в руке въехал в город, он поскакал прямо в залу, где за столом, ломящихся от яств и напитков, восседал сам император в окружении своих гостей и придворных. Все несказанно изумились столь дерзкому появлению молодого человека. И император громко обратился к нему:

— Эй, сир рыцарь, что же у вас за манеры появляться в доброй компании одетым для сражения? Разве ты не знаешь, что я — император всех этих земель, а эти люди, что рядом со мной, относятся ко мне с должным почтением? В отличие от тебя, дерзкий юнец!

Справа от императора сидел герцог Рауль. На нем не было доспехов, и шлем не закрывал его красивого лица. Он был одет в ярко-алый плащ, с искусно вплетенными в него золотыми нитями, что говорило о том, что он только что вернулся с удачной охоты на оленя, которого затравил собаками и убил. Несмотря на подлое сердце, он отличался весьма красивой внешностью, и все собравшиеся ощущали его превосходство. Все, кроме Юона.

А когда герцог Бордосский посмотрел в лицо своему врагу и вспомнил о том, что ему рассказывал о Рауле Годрун, ему показалось, что императорский племянник похож на демона из Ада. И ярость переполнила все его естество, и он чуть не набросился на Рауля, но все же сумел сдержаться. Хотя для этого ему пришлось отвести глаза от Рауля, иначе он прикончил бы его прямо за столом.

Поэтому Юон предстал перед императором и честно ответил:

— Ваше величество, я — вассал французского короля Карла Великого, и прибыл сюда, чтобы попытать счастья в рыцарском турнире, о котором объявили ваши герольды по всему христианскому миру. Но теперь я предстал перед вами еще и по другой причине. Мне бы хотелось попросить, чтобы вы соизволили проявить ко мне справедливость, ибо во всем мире вы известны, как самый честный и беспристрастный человек.

Император улыбнулся юноше и вытянул вперед руку, призывая всех к тишине.

— Еще ни один человек на свете, будь то дворянин или простолюдин, что приходил ко мне, взывая к справедливости, не уходил отсюда, не получив от меня должного ответа, который я предоставлял им, опираясь на мудрость и доброту, дарованные мне при рождении Господом нашим Иисусом Христом. Так что, не стесняйся, чужеземец, и смело выскажи мне свою жалобу.

И Юон тотчас же поведал императору свою печальную историю.

— Вот какова моя судьба, ваше величество. Видите ли, земли и состояние, которыми я владею, — невелики. Но я владею ими по праву рождения и меча. И еще, благодаря милости Господа нашего Иисуса Христа, я наслаждаюсь любовью самой прекрасной женщины на свете, которую я взял в жены после многочисленных лишений и опасностей.

Когда я отбыл из дома по неотложным делам, некий знатный дворянин из вашего окружения приехал ко мне в замок с одним-единственным намерением: посмотреть на мою жену, о которой очень много слышал. Когда он увидел ее, то возжелал завладеть ею, совершенно не беря меня в расчет и тем самым не испытывая никакого ко мне уважения. Да, он посмеивался надо мною перед своими людьми, утверждая, что без труда одолеет меня на турнире, а потом заберет мои земли и мою любезную супругу.

Поэтому я и предстал перед вами в военном облачении, чтобы потребовать у этого негодяя сатисфакции. И теперь я швыряю ему в лицо перчатку, и вызываю его на поединок, мечом к мечу, щитом к щиту. Чтобы разделаться с ним в честном бою. Я хочу, чтобы он получил наказание, которого заслужил!

Лицо императора потемнело от гнева, и он негодующим голосом отвечал:

— Подобный человек не заслуживает того, чтобы его вызывали на поединок, как благородного и титулованного рыцаря. Но если это и вправду человек из моего окружения, то я дозволяю тебе разделаться с ним любым способом, каким ты пожелаешь, несмотря на высоту его положения!

Услышав слова императора, Юон соскочил с коня и, отведя в сторону копье, двинулся по огромной зале. По пути он вытащил из ножен меч. Быстро подойдя к изголовью стола, где сидели самые знатные дворяне из окружения императора, он поднял забрало, чтобы все могли увидеть его лицо. А затем он громко выкрикнул герцогу Раулю:

— Ты не рыцарь, а вероломный негодяй и предатель! А теперь посмотри на Юона Бордосского, которого ты замыслил подло убить! И запомни: Бордо и герцогиня Кларамонда никогда не станут твоими!

И, прежде чем Рауль успел подняться, Юон поднял меч и пронзил им врага насквозь. Все, находящиеся в зале возопили от страха и гнева. Среди них был и сам император, которой кликнул стражников, чтобы те покарали убийцу.

Тогда Юон повернулся к императору и громко произнес:

— Так вот, каковы ваши слова на деле, ваше величество! Выходит, если мой обидчик — ваш родственник, то справедливость тут бессильна?! Что ж, если она меняется с такой легкостью, то не нужна мне такая справедливость. Тогда я выступаю против вас!

Он вскочил в седло и высоко поднял меч, на лезвии которого еще алела кровь Рауль. Затем он бросился на стражников, пытающихся задержать его, и мечом стал пробивать себе дорогу, сражаясь, как великие герои древности. И много раненых и убитых оставил он за собою, прежде чем выбрался из Майнца.

По приказу императора, все рыцари, сражающиеся под алеманским флагом, бросили в погоню за отважным юношей. Они долго преследовали его на равнине. Вместе с ними скакал и сам император, который ехал верхом на боевом коне Амфаге, которому не было равных во всем мире. Император настолько разгневался, что догнал Юона намного быстрее своих людей.

Заметив императора, Юона остановил коня, чтобы дождаться противника. И они столкнулись друг с другом с такой великой силой, что император упал с коня наземь и сломал ногу в двух местах. Юон, увидев противника в столь плачевном состоянии, не стал поднимать против него меч. Вместо этого, он оставил своего изможденного коня, вскочил на Амфага и ускакал прочь. А императора вскоре подобрали его спутники.

И из-за того, что Юон сжалился над врагом и оставил его в живых на поле брани, много горестей и печалей выпало потом на его долю.

Глава 4

КАК ИМПЕРАТОР ПРИШЕЛ В БОРДО С ВОЙНОЙ, И КАК ГОРОД ПОПАЛ В БЕДСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Юон добрался до лагеря, который разбили те, кто выехали с ним из Бордо, и открыто выложил им, какая печальная судьба его постигла. Поэтому его верные рыцари выстроились в боевом порядке для сражения, которое не заставило себя ждать, ибо алеманские рыцари, вне себя от ярости, галопом прискакали на поле брани. Однако бордосские рыцари не были зелеными юнцами, впервые обнажившие мечи. И они пошли за Юоном и храбрым Жерамом, который всю свою жизнь — до старости — провел в кровопролитных боях.

И они выстроились непроходимой стеною, чтобы сдержать натиск противника. Многие воины императора упали с коней замертво, а многие были раздавлены железными копытами своих же боевых коней. Юон сражался, как двадцать человек. И он мечом пробивал себе дорогу через поле брани, оставляя за собою все новые и новые жертвы.

Император, с отчаянием взирая на груду трупов, начал оплакивать своих людей, ибо казалось, что на поле битвы в живых не осталось никого. Тем временем Жерам стремительно подскочил к Юону и промолвил:

— Сир, мы устроили кровавую бойню, положив множество этих алеманских гордецов. Вам удалось победить самого императора. И все благодаря вашей отваге и боевому мастерству. Однако если так пойдет и дальше, мы потеряем еще много славных рыцарей, и у нас почти не останется крепких и боеспособных людей. Это — Алеманская земля, и император может позвать на подмогу свежие силы. А Бордо находится в много лье отсюда, и кем же мы тогда заменим наших павших?

Юон крепко призадумался над словами старого воина и понял, что Жерам, как обычно, проявил мудрость. И тогда он ответил:

— Давай пошлем к императору герольда и спросим, пойдет ли он на перемирие. Потом мы вернемся на свои земли, где преимущество всегда будет за нами. Так что посылай герольда на свой выбор и накажи ему отыскать командира алеманских войск.

Так они и поступили. И император, несмотря на гнев и обиду на Юона, согласился на перемирие. При этом император размышлял так: пока заживет его сломанная нога, ему удастся созвать верных людей, которые могли бы схватить герцога Бордосского даже в стенах его родного города, а потом он сам огнем и мечом сметет с лица земли проклятый город и всех его жителей. Однако для этого ему понадобится время. Поэтому он согласился на шестимесячное перемирие.

Поэтому оба войска разошлись в разные стороны, и усталые бойцы отправились зализывать раны. Ведь даже равные по силам тигр и лев порой соглашаются на перемирие, чтобы передохнуть в своих логовах и набраться свежих сил для следующего боя.

Юон как можно быстрее вернулся в Бордо и рассказал герцогине Кларамонде, как он поступил с герцогом Раулем, и что вышло из этой мести. Герцогиня очень испугалась за их будущее и сказала Юону:

— Муж мой, этот император правит всеми землями Алемании, которая, как говорят, даже больше Франции. Он может созвать под свои знамена в сто раз больше рыцарей, чем у тебя. Наверное, ему удастся расколоть Бордо двумя пальцами, как орех. Карл Великий недавно скончался, и теперь его место на троне занял его сын Людовик, который ненавидит тебя за то, что ты случайно убил его брата, и он не пришлет тебе на помощь ни одного человека!

— Ты права, — печально промолвил Юон. — Поэтому все мы должны уповать только на милость Господа нашего Иисуса, и сделать все, что в наших силах, чтобы не допустить грядущей беды.

— Может быть, Франция и не придет нам на помощь, муж мой, но мы можем получить подмогу за пределами наших границ, если как следует будем искать ее. В Тунисе живет мой брат, который теперь там дей и полный властелин, и, заслышав твой боевой клич, он пришлет в тысячу раз человек больше, нежели у нас есть. И не считай его язычником, ибо он уже давно принял христианство, и теперь Иисус — и его Бог тоже. В детстве мы горячо любили друг друга, и я не думаю, что он успел позабыть меня. Поэтому снаряди корабль и отправляйся в Тунис, муж мой. Позови моего брата и возвращайся с целым войском, которое он полностью предоставит в твое распоряжение. Так ты сможешь сразиться с императором с равными силами!

Но Юон нахмурился и возразил:

— Нет, жена моя, если я сейчас уеду из Бордо и отправлюсь за море за помощью, то получится, что я брошу на произвол судьбы всех тех, кто доверился мне. И они смело могут окрестить меня трусом и человеком, не достойным звания рыцаря. К тому же, может статься так, что я не возвращусь из путешествия. Нет, дорогая, я должен остаться и принять то, что мне суждено.

Вот так он ответил на просьбы и мольбы Кларамонды. А ее страх о будущем тяжелым камнем сдавливал ей сердце.

В Бордо еще больше укрепили все оборонительные сооружения. В город навезли еды и питья. Повозки, груженные продовольствием, сновали через ворота от рассвета до заката. А старый и опытный Жерам расставил за пределами города множество наблюдателей и отправил вперед людей, которые следили бы за приближением вражеского войска. В городе кипела работа, и все жители трудились, не покладая рук, чтобы приготовиться к самому худшему.

Наконец пришла весть о том, что на границе герцогства были замечены алеманские флаги. Также дозорные доложили, что на Бордо надвигается огромное войско, сметая и уничтожая все на своем пути. Тогда люди Юона скрылись за крепкими стенами города и приготовились отразить нападение. Были принесены тысячи стрел для арбалетов, а также — мечи и копья. Итак, все было готово. Оставалось только ждать.

Довольно скоро перед стенами города появилось алеманское войско. Вражеские солдаты начали разбивать лагерь, состоящий из великого множества палаток.

А ночью их бивачные костры плотным кольцом окружили стены Бордо.

И тогда Юон обратился к Жераму со словами:

— Ты только посмотри, как дерзко император расположился перед моими стенами. Они там запивают вином мясо и бездельничают, ибо этот самодовольный болван думает, что заманил нас в ловушку, чтобы взять город тогда, когда он пожелает. Так давай же выступим первыми и покажем ему, на что способна его «жертва»!

И вместе с отборными бойцами они тайком вышли из города через задние ворота, и поскакали вперед быстрее ветра. И вскоре под покровом ночи, они достигли вражеского стана. Алеманское войско понесло такие потери, что императору показалось, что на его людей напали демоны. Многие славные рыцари сложили головы в этот скорбный час, а император громко вопил во тьму от ярости и боли.

А отряд Юона снова возвратился в город, неизбывно радуясь тому, как успешно закончилась их вылазка. И тут герцог обратился к своим людям:

— А где же сир Жерам? Я не слышу его радостного голоса!

И тогда один из смертельно раненых рыцарей со слезами на глазах ответил:

— Увы, мой достославный герцог, во время нашей вылазки сира Жерама сбили с коня, и если он не погиб, то безусловно угодил прямо в лапы врага!

Глава 5

КАК ЖЕРАМУ УДАЛОСЬ ИЗБЕЖАТЬ СМЕРТЕЛЬНОЙ ОПАСНОСТИ, А ЮОН БЫЛ ВЫНУЖДЕН ОБРАТИТЬСЯ ЗА ПОМОЩЬЮ
Беззащитного и истекающего кровью Жерама приволокли к императору, который безмерно обрадовался, узнав, что пленный принадлежит к знатному роду, а значит, занимает не последнее место во вражеском стане. И, придя в превосходное настроение, он громко обратился к своим воинам:

— Перед вами один из своенравных мерзавцев, осмелившихся выступить против нас. А теперь я скажу вам вот что. Человек, который доставит мне Юона в таком же униженном состоянии, получит от меня в дар город Бордо, а в придачу саму герцогиню Кларамонду!

И тут Жерам гордо вскинул окровавленную голову и, собравшись с силами, промолвил:

— Все это пустые слова, ваше величество. Ни один из ваших людей не пройдет через ворота Бордо, разве только как наш пленник. Ибо герцог Юон будет удерживать эти ворота от любого вторжения, и будет это делать столько, сколько понадобится! Ни один из алеманских рыцарей не сможет захватить наш город, равно как унизить нашего господина!

Услышав такие слова от безоружного пленника, закованного в цепи, император разгневался и повернулся к своему маршалу, сиру Отто, приказав ему следующее:

— Приказываю вывести вперед этого седобородого болвана и всех, кого мы захватили вместе с ним, и распорядитесь, чтобы у городской стены установили высокие виселицы. Когда это будет сделано, вздерните всех этих проходимцев!

Однако сир Отто не сдвинулся с места, а осторожно предостерег своего господина:

— Ваше величество, если мы поступим согласно вашей воле, то бордоссцы совершат то же самое с нашими людьми, которые попали к ним в плен. Ради Бога, умоляю вас как следует подумать, прежде чем отдавать такой приказ.

Лицо императора исказилось от ярости, и он гневно произнес, что его приказы должны выполняться, причем неукоснительно. И тогда Жерама вместе с остальными бордоссцами, захваченными в плен, вывели вперед.

И на расстоянии полета стрелы от стен Бордо алеманцы начали сколачивать широкие виселицы. Поэтому бордоссцы, стоящие на парапете с бойницами, наблюдали за этим печальным зрелищем. Юон, с силой ударив кулаком о шероховатый камень, негодующе вскричал:

— Неужели мы позволим, чтобы так обошлись с нашими собратьями по оружию? Давайте же, надевайте шлемы, взбирайтесь на коней и следуйте за мной! Ибо, если мы допустим это, мы навсегда лишимся чести в глазах людей!

И все, кто был способен оседлать коня и натянуть тетиву, приготовились к спасению своих товарищей.

И снова сир Отто подошел к императору и, смиренно склонив седую голову, начал просить его пощадить пленных.

— Ваше величество, герцог Юон разбил вам сердце, убив прямо на ваших глазах герцога Рауля, которого вы беззаветно любили. Однако пусть же он будет наказан за это с христианской мудростью. Пусть он отправится на Святую Землю и должным образом покается там. Отправьте же в Бордо герольда и…

Но больше ни слова не сорвалось с губ мудрого маршала, ибо император проревел, подобно раненому медведю, проклятье, и друзья оттащили сира Отто прочь от императора, чтобы тот не приказал повесить и его. И маршал, преисполненный печали, возвратился к подножию виселиц. Но старик не поставил там часового, и как можно дольше старался оттянуть повешение, надеясь, что император все-таки образумится и сменит гнев на милость.

Раздался громкий медный звон, и тотчас же начал опускаться подъемный мост. Из города Бордо на полном скаку вылетел отряд вооруженных до зубов людей. Они стремительно подскочили к виселицам и освободили пленников, в то время как второй отряд с мечами и копьями наперевес ринулся на алеманских воинов. И прежде чем императору удалось отдать какой-либо приказ, нападающие быстро возвратились в город, и на этот раз помимо своих товарищей они захватили в плен сира Отто и еще больше ста человек из войска противника.

Юон собрался было поступить с ними так же, как император с его людьми, и повесить прямо на городской стене, но Жерам рассказал о сире Отто, который добивался мира. И от имени своего любимого друга, Юон извинился перед перепуганными пленниками.

И вот, когда над городом опустилась ночь, у герцога Юона и герцогини Кларамонды родилась дочь. А возле ее колыбели внезапно появились добрые феи из страны эльфов, чтобы благословить дитя и пообещать, что со временем девочка наденет корону и станет могущественной и всеми любимой королевой. Но тут к Юону и его супруге подошла главная фея и, обливаясь горючими слезами, промолвила с печалью:

— О, славные герцог и герцогиня, вся страна эльфов скорбит за вас и вашу прекрасную новорожденную дочь Кларетту. Ибо по законам Волшебной страны король Оберон не сможет прийти к вам на помощь, когда постигнет вас беда, с тех пор как он провозгласил вас нашими королем и королевой! И поэтому теперь тебе придется одолеть врага собственными силами. И еще он просил передать тебе, что ты не должен смотреть на его лицо, если в прошлом ты дважды повстречался с ним, как это было в тот далекий час. Посему больше не жди от него помощи, если она тебе понадобится!

Когда феи исчезли, Юон позвал к себе герольда Херборна и наказал ему следующее:

— Возьми флаг перемирия и, как можно выше подняв его, скачи в лагерь к алеманцам. Там ты отыщешь императора и передашь ему, что мы пролили в этой войне слишком много крови. И еще скажи ему, что если он объявит о конце войны, то я стану повиноваться ему, как вассал повинуется своему законному господину, и буду владеть Бордо с его дозволения, поскольку король Франции не пришел ко мне на помощь. Сам же я отправлюсь к Гробу Господню, чтобы попросить у Господа нашего милосердия для всех нас. Если же император ответит «нет», то мы будем сражаться до тех пор, пока из наших стен не выпадет последний камень!

И Херборн передал слова Юона императору, и все знатные дворяне Алемании с радостью согласились на условия, предложенные герцогом Бордосским. Но обезумевший от ненависти император не принял предложения Юона и с угрозами прогнал герольда прочь.

Тогда Юон созвал всех знатных горожан Бордо. И когда они собрались в просторной зале замка, он сообщил им, что его попытка установить мир потерпела крах. Затем же добавил:

— Славные граждане Бордо, у нас осталось очень мало еды и питья. Во время каждой вылазки многие из наших храбрых воинов погибают, поэтому может наступить время, когда в городе не останется ни одного человека, способного сжимать меч. А Людовик Французский никогда не пришлет нам подмогу.

Но Залибран, брат мой жены, дей Туниса, которым он управляет. Он христианин, и сможет помочь нам из любви к герцогине. Поскольку это — наша последняя надежда на спасение, то я тайно выберусь из города, чтобы добраться до него и умолять о помощи. А как бы вы поступили на моем месте?

И все собравшиеся, осознавая, какое черное будущее предстоит им, согласились, что Юон должен отправиться к Залибрану. И, поручив Жераму управлять городом в его отсутствие, Юон попрощался с женою и дочерью и под покровом ночи выскользнул из города в сопровождении всего нескольких человек.

Глава 6

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАКАЯ СУДЬБА ПОСТИГЛА ТЕХ, КТО ЗАЩИЩАЛ БОРДО ОТ ГНЕВА ИМПЕРАТОРА
Долго и отважно сражались бордоссцы, спасая свой город от противника. Но во время каждой вылазки за ворота и каждого боя на стенах города, все больше и больше людей падали замертво, пронзенные мечом или разящей стрелою, выпущенной из арбалета. И, упав на пыльную землю, уже никто не поднимался, чтобы снова вступить в бой. Поэтому все меньше и меньше воинов оставалось, чтобы ответить на призыв боевой трубы.

И Жерам, видя, что ряды его бойцов становятся все тоньше и тоньше, а его люди больше не возвращаются с поля брани, преисполнился печали. Но при виде герцогини Кларамонды он сохранял бодрость духа, ничего не сообщая ей о безысходном положении, в котором находился город. Однако ему не удалось долго держать ее в неведении, и тогда она, надев на свое хрупкое тело тяжелые доспехи, поднялась на стену осаждаемого города и выпустила немало метких стрел в сторону алеманского лагеря.

И вот, наконец, настал тот черный день, когда мэр города дождался герцогиню и обратился к ней со словами:

— Благородная госпожа, в городе еще остались люди с храбрыми сердцами и сильными руками, и все они — к вашим услугам. Однако все они нуждаются в воде и пище. Но двери наших амбаров распахнуты настежь, и в наших закромах уже не осталось ничего, кроме пыли от пшеницы, что некогда заполняла их доверху. Уже третьи сутки мы не ели мяса, и, похоже, нас ожидает печальное будущее.

Тогда Жерам встал и промолвил в ответ:

— Это правда, что бойцы должны поесть, и мы не сможем выдержать осаду, если не подкрепимся должным образом. В полях за рекой пасутся коровы и овцы, которых пригнали сюда наши враги, чтобы ими питаться. Давайте же этой ночью выберемся из города и пригоним скотину сюда!

Так и порешил военный совет, а Жерам, вместе с лучшими бойцами, оставшимися в живых, тайком отправились к полям. Однако люди императора, следящие за стадами, оказались не дураками, и очень быстро подняли тревогу, и набросились на воинов Жерама, когда те попытались увести стадо. И в кромешной темноте разразилась кровавая битва.

На этот раз счастье не улыбнулось бордоссцам. Некоторые из них погибли прямо в реке и утонули, отягощенные весом своих же доспехов, и никто не услышал их отчаянных криков о помощи. Остальные же пали от меча и копья, или в муках умирали, придавленные своими лошадьми. Так погибли последние из храбрых защитников Бордо.

Среди павших оказался и Жерам, который был в рабстве у сарацинов, отшельником в заброшенной пустыне, а все оставшиеся дни — добрым другом герцога Юона. Он долго истекал кровью, и умирал, как подобает храброму рыцарю и славному воину. А вместе с ним умирала надежда на спасение для герцогини Кларамонды и ее дочери.

Его оруженосец Бернар, после гибели своего господина, с боем пробился к воротам города. Весь в крови и пыли, он вбежал в замок и устремился по анфиладе комнат на поиски герцогини.

Герцогиня Кларамонда, увидев его в столь плачевном состоянии, еще до того, как Бернар сообщил ей дурное известие, догадалась о том, что к ним пришла беда.

И когда он закричал: «В поле лежит мой добрый господин, благородный Жерам…», она издала такой пронзительный крик, какой может издать человек, настигнутый страшным несчастьем, а потом застыла, подобно статуе. И окружившие ее люди решили, что от столь страшного потрясения она лишилась рассудка. Но внезапно она повернулась к ним и очень спокойно сказала:

— Теперь мы лишились Жерама, который был нашей крепостью и щитом, а без него нам не удастся одолеть императора, который призвал под свои знамена добрую половину Европы. К тому же у нас почти не осталось мужчин, способных сжимать оружие. Посему, когда мой муж вернется с подмогой, будет уже слишком поздно. Но будьте уверены, друзья мои, что когда он прискачет обратно во Францию, то наступит час отмщения. А теперь я отправлюсь к воротам и из окошечка громко спрошу у императора, какие условия он поставит нам при своей победе. Но сперва, Бернар, мне бы хотелось поговорить с тобой.

Она отвела оруженосца в освещенную часть залы, где они остались одни, и приказала ему пойти на конюшню и оседлать коня Амфага, которого Юон отбил у императора в бою. Затем тайно она отправила к нему одну из служанок, держащую на руках крошку Кларетту. Бернар должен был отвезти малышку в Клуни, где он передаст ее на попечение почтенного аббата, приходящегося Юону дядей и добрым другом.

— Я делаю этого потому, — пояснила Кларамонда, — что император может захватить Бордо из-за отсутствия защитников, а меня может сделать своей пленницей. Но дитя, которое станет наследницей Юона, должно спастись от его неправедного гнева.

И Бернар поклялся на кресте, что будет защищать дитя, пока кровь струится в его жилах, и доставит девочку в аббатство Клуни в целости и сохранности. Потом он отправился на конюшню и вывел оттуда Амфага, которому не терпелось устремиться в дорогу. Едва он устроился в седле, как из полумрака выбежала служанка, держа на руках завернутую в темный плащ Кларетту. И вместе с ребенком славный оруженосец выехал из Бордо, избрав малоизвестную дорогу, по которой вскоре добрался до расстилающихся за городом бескрайних полей. Очутившись на свободе, он вонзил шпоры в бока Амфага и галопом поскакал по направлению к аббатству.

Когда служанка сообщила герцогине, что Бернар с ее дочерью уехал прочь из города, Кларамонда подошла к воротам, где установила факелы так, чтобы ее смогли увидеть люди из вражеского стана. А потом приказала трубачу протрубить сигнал к переговорам.

Когда об этом доложили императору, он взобрался на коня, чтобы посмотреть на даму, стоящую в обрамлении света от горящих факелов. Увидев, насколько она молода и прекрасна, он на какое-то мгновение ощутил к ней жалость и сострадание. Но вспомнив, что она — жена Юона, он вновь ожесточился и дождался тишины, чтобы услышать ее слова.

— Ваше величество, — громко и отчетливо промолвила она без слез и стенаний. — Наконец вам удалось сломить наши силы и перебить почти всех наших мужчин. Поэтому в этот час город Бордо не способен противостоять вашему войску. Но вы и ваши люди — христиане, и, будучи тоже христианкой, я прошу вас отнестись к нам с милосердием, как тому учил Господь наш Иисус.

— Герцогиня, — ответствовал император, — могу вас заверить, что этот город не будет разграблен, если вы сдадитесь сами. И я обещаю обходиться с вами и вашими людьми, не как варвары.

Ее удовлетворило даже это полуобещание. А в душе она радовалась тому, что вовремя успела отослать свою дочь из Бордо.

Итак, город сдался, и император не стал его грабить, но назначил в Бордо своего губернатора. А тех, кто находился с Юоном и остался в живых, он взял с собою в Майнц. Там он заключил пленников в темницу, а герцогиню Кларамонду поместил в неприступную башню и оставил в полном одиночестве. Она даже не видела лица человека, охраняющего ее. И сердце несчастной женщины чуть ли не разрывалось от боли, стоило ей задуматься о своей злой участи. И она надеялась лишь на скорое возвращение Юона.

Глава 7

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ПУТЕШЕСТВИИ ЮОНА ЧЕРЕЗ ШТОРМОВОЕ МОРЕ И ОБ ЕГО ПРИЕЗДЕ В ЗАМОК АДАМАНТ
Юон и его спутники, незаметно пробравшись через стан врага, наконец добрались до морского порта. И сразу приступили к поискам судна, которое доставило бы их до Туниса. Но в открытом море наступил сезон жестоких штормов, и капитанам вовсе не хотелось подвергать смертельному риску свое судно и команду, отдав его на волю свирепой стихии. Но спустя много дней Юон все-таки отыскал капитана, согласившегося испытать судьбу. И они пустились в путь.

Как только судно вышло из укрытия гавани, его тотчас же подхватил жестокий ветер и бросил в бушующие пенистые волны величиною с гору. И ни один — даже самый опытный моряк — не сумел бы взяться за штурвал, ибо они даже не знали, куда плывут. Всех кидало из стороны в сторону, и люди больно ушибались об палубу и мачты, а Юон крепко прижимал свой меч, чтобы не потерять его. Шторм неистовствовал несколько дней, и за все это время они ни разу не видели солнца, и, потеряв счет часам и минутам, они уже не знали, когда плывут — ночью или днем…

Внезапно небо будто раскололось надвое, и все увидели ослепительный огонь, сопровождаемый страшным грохотом, перекрывающим рев шторма. Капитан, усталый и едва держащийся на ногах, с трудом удерживая равновесие, подошел к Юону и промолвил:

— Благородный герцог, теперь мы, несчастные грешники, погибнем, ибо буря забросила нас на самый край земли, и вскоре мы увидим разверстые врата Ада. Так гласит легенда, и это свершилось!

Юон посмотрел на огненные полосы и, услышав печальный протяжный стон, доносившийся неизвестно откуда, тоже не на шутку испугался. Но, взяв себя в руки, он выпрямился и, глядя прямо на огонь, произнес:

— Да, мы смертные люди и полны грехов. Но мы пустились в это плавание с чистыми сердцами, дабы привезти помощь тем, кто намного слабее нас. И благодаря милосердию Господа нашего Иисуса, я говорю тебе — нет, я не боюсь! Ибо в этот день Ад не сможет поглотить нас!

И его слова оказались правдой, ибо бушующие волны подхватили корабль и бросили судно прямо к воротам, закрывающим это зловещее место. Протяжный печальный вой постепенно затих, и им удалось избежать Ада, и они отправились дальше. Пламя постепенно стало потухать, и внезапно угрюмое небо пронзил сверкающий солнечный луч.

Этот луч осветил вздымающуюся прямо из моря скалу, такую же черную, как штормовая ночь, оставшаяся позади. А на самой вершине скалы они увидели ослепительно белый замок. От этого удивительного зрелища Юон и его спутники воспрянули духом, ибо решили, что этот замок принадлежит какому-то знатному господину, у которого они смогут найти приют.

Но когда судно подплыло прямо к скале, капитан побледнел и со страхом воскликнул:

— Увы! Мы самые несчастные люди на свете! Ведь это замок Адамант, известный, как ловушка для всех славных мореплавателей! Знаете ли вы, что скала, к которой мы пристали, вся из железа, и она притягивает к себе все корабли и никогда не отпускает их. Никто еще не смог вырваться из Адаманта!

И тут они увидели у подножия скалы великое множество судов. Некоторые из них были очень старые и почти разрушенные от времени. Они давным-давно погибли в этих водах. А их корабль оказался в самом центре этой погибшей флотилии.

С наступлением сумерек Юону показалось, что в одном из окон замка зажегся свет. Ему захотелось взобраться на скалу, чтобы попытаться найти помощь, ибо на судне почти закончились запасы воды и продовольствия. Однако его руки все время соскальзывали вниз, поэтому все его усилия оказались тщетными.

Тогда вперед выступил один из его людей, сир Арнольд. Этот славный человек был родом из горной страны и часто взбирался на горы ради развлечения. Сир Арнольд подошел к Юону и сказал, что попытается взобраться на эту неприступную скалу. И, сняв с себя доспехи, а затем портупею с оружием, он оставил себе только кинжал и медленно стал подниматься. Все, затаив дыхание, наблюдали за этим головокружительным подъемом на отвесную скалу.

Наконец сиру Арнольду удалось взобраться на вершину, и он двинулся к главным воротам замка. Там он остановился и громко окликнул тех, кто мог находиться внутри. Но кроме завывания ветра он не услышал больше ничего. Подняв голову, сир Арнольд посмотрел на зубчатый парапет, но не увидел там ни души. Ни стражи, никого…

Когда ворота все-таки распахнулись, он отважно шагнул во внутренний двор замка, где снова не увидел никого. Замок напоминал жилище, где все давным-давно умерли. Так он и стоял во дворе, содрогаясь от холода и гнетущего чувства одиночества, пока не услышал какой-то шум, совершенно не похожий на звук шагов. Повернувшись, он увидел ползущего по брусчатке огромного отвратительного змея. Чудовищных размеров голова возвышалась над стеною замка, а из разверстой пасти торчали гигантские клыки, с которых стекала ядовитая зеленая слюна.

Сир Арнольд, не имеющий никакого оружия, кроме кинжала, бросился бежать и, увернувшись от смертоносного змея, начал быстро спускаться к кораблю. Отдышавшись, он поведал всем, что увидел в замке клыкастое чешуйчатое чудовище, и что ни один смертный не сможет выбраться оттуда живым и невредимым.

И все люди на корабле пришли в отчаяние, ибо пища и вода уменьшались с каждым днем, и люди теряли силы от голода и едва держались на ногах. Спустя некоторое время в самую гущу погибших судов, угодил второй корабль, полный пиратов. Юон тотчас же приказал своим людям вооружиться, и, вступив с морскими разбойниками в бой, они захватили их корабль, а бандитов порубили мечами.

Однако им никак не удавалось вырваться из цепких лап Адаманта. Проходили дни и недели, и люди заболевали и умирали, кто от голода, кто от болезней, занесенных с погибших кораблей, а некоторые — просто от отсутствия надежды на спасение. Только Юон не позволял себе пасть духом, ибо постоянно держал перед глазами мысленный образ родного Бордо и тех, кто остался дома и надеялся на его возвращение. И он поклялся, что сделает все, что во власти простого смертного, чтобы оправдать доверие дожидающихся его бордоссцев.

И вот настало утро, когда Юон встал с койки и увидел, что вокруг они мертвецы. Тут он осознал, что выжить удалось только ему. На корабле не осталось ни капли воды и ни куска хлеба. Юон понял, что скоро смерть доберется и до него. И, несмотря на страшную слабость во всех членах, он надел доспехи и пояс с мечом.

Он повернулся к скале и громким, звенящим голосом крикнул:

— Эй ты, монстр или сам дьявол, к тебе обращаюсь я, Юон Бордосский! Я пришел сюда и принес твою смерть на острие своего меча!

И отважный юноша стал взбираться на скалу. Он поднимался долго и медленно из-за слабости и боли. К тому же ему мешали тяжелые доспехи. И все-таки он взобрался на вершину скалы и увидел перед собою ворота зловещего замка. Солнце золотым огнем осветило слова, выгравированные на воротах, и когда Юон прочитал их, то понял, что это предупреждение самого Адаманта.

«БЕРЕГИСЬ! ЛЮБОЙ, КТО ВОЙДЕТ СЮДА, ДОЛЖЕН БЫТЬ САМЫМ ХРАБРЫМ ИЗ СМЕРТНЫХ РЫЦАРЕЙ И ИМЕТЬ СТАЛЬНОЕ ТЕЛО. ЕСЛИ ОН ВОЙДЕТ СЮДА, ТО ЕМУ ПРИДЕТСЯ ДОКАЗАТЬ ЭТО. ЕСЛИ ЖЕ ОН ТРУС, ТО ПУСТЬ ЛУЧШЕ НЕ ВХОДИТ!»

И Юон, сжимая меч, вошел в замок Адамант.

Глава 8

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ЗАМКЕ АДАМАНТ И ОБ ЕГО ЗЛОВЕЩЕМ СТРАЖЕ
Гнетущая тишина нависла над мрачным замком, и когда Юон вошел во внутренний двор, он не увидел ни одного живого существа, даже птички. Юону показалось, что он очутился в склепе. Сердце его затрепетало, и он ощутил, как к нему прикоснулись холодные щупальца страха.

И вдруг тишину нарушил странный шипящий звук, который не мог издавать ни один смертный. И, войдя во внутренний зал, юноша увидел отвратительного змея, о котором рассказывал сир Арнольд.

Его огромная голова возвышалась над Юоном, а глаза сверкали, как гигантские фонари. В пасти шевелился широкий шершавый язык, смахивающий на хлыст, которым бичевали рабов, а с клыков стекала зеленая ядовитая слюна. Клыки были величиною со взрослого мужчину, а чешуйчатому туловищу монстра, казалось, не было конца.

Увидев Юона, змей зашипел и пополз по полу, устланному брусчаткой. Юон закрылся щитом, и поднял меч. Но чудовище с размаху ударило своею тупой головой и одним из клыков разбило щит пополам с такой легкостью, точно он был сделан из гнилого дерева.

Юон размахнулся мечом и ударил змея по туловищу, но его чешуя была крепче любой брони, и поэтому лезвие соскользнуло вниз, не причинив монстру никакого вреда.

И снова змей приготовился нанести смертоносный удар головой. Тогда Юон отшвырнул бесполезные щит и меч, осознавая всю глубину своего отчаяния. И тут он выхватил взглядом прислоненное к дверям залы блестящее зазубренное копье небывалой длины. И Юон схватил его, прежде чем змей успел нанести очередной удар.

Сжимая копье обеими руками, юноша укрепил его толстым концом между булыжниками и острием вверх. Когда змей снова резко опустил голову, копье пронзило ему пасть и вошло прямо в мозг. И долго гигантское тело корчилось и извивалось на полу, пока не замерло на месте.

Изможденный донельзя Юон медленно побрел по замку и, войдя в очередную залу, замер от изумления. Ибо даже на Дворе самого короля не видел он такого пышного великолепия.

Он увидел двадцать пять прекрасных колонн. Некоторые из них были выточены из мрамора, белоснежного, как стены Рая; некоторые же были черные, как ночь, а остальные — из яшмы и сардоникса. Колонны обвивали виноградные лозы из чистого золота, выполненные с таким искусством, что казались настоящими. С них свисали огромные гроздья винограда, и ягоды были сделаны из аметистов, изумрудов и рубинов. Таким сокровищам позавидовала бы целая сотня королей. Мягкий свет, источаемый стенами, приятно освещал огромный зал.

Пол, по которому он шел, был выстлан мозаикой с изображениями героев, совершающих подвиги, но Юон не знал этих героев. За залой находились другие залы непревзойденной красоты со сверкающими хрустальными ваннами, наполненными шкатулками с драгоценностями и сундуками с одеяниями такой невиданной красы, в которую с великой радостью облачились бы самые знатные господа на земле.

Затем Юон снял с себя доспехи и с наслаждением погрузился в прохладную воду. Потом он надел прекрасную голубую мантию и обернул чресла широким поясом, изукрашенным сапфирами и золотом. И в этом одеянии он начал обходить замок, пока не обнаружил небольшой садик с деревьями, ветви которых сгибались под тяжестью сочных и спелых плодов. И хотя он мечтал о куске мяса с хлебом, он с наслаждением вкусил эти плоды.

Ночь он провел на кровати из слоновой кости, в момент уснув от страшной усталости. Утром он проснулся и почувствовал свежий прилив сил. И снова наевшись фруктов, он опять стал бродить по замку. Так он узнал, что из замка нет иного пути, кроме смертоносного спуска со скалы к погибшим кораблям. И он не на шутку испугался, что ему суждено остаться в замке до скончания своих дней.

Отчаявшись, он уселся в троноподобное кресло, украшенное чеканным золотом, стоявшее в небольшой комнате. Печально воззрившись на пол, он случайно увидел вырезанные на нем слова.

«О, ХРАБРЕЦ! — прочитал он. — ЕСЛИ ТЫ ЕЩЕ И БЕЗГРЕШЕН, ТОГДА ВОЗЬМИ КЛЮЧ, ЛЕЖАЩИЙ РЯДОМ С ТВОЕЮ РУКОЙ, И ВОСПОЛЬЗУЙСЯ ИМ».

Под надписью он заметил золотую замочную скважину, а к подлокотнику кресла была прикреплена цепочка с ключом. Юон опустился на колени, вставил ключ в отверстие и повернул. Раздался шорох отодвигаемых каменных плит, и тотчас же часть пола перед ним приподнялась, и Юон увидел лестницу. И юноша смело стал спускаться, ибо понимал, что хуже ему уже не будет.

Внизу он обнаружил длинный сводчатый коридор, в конце которого был установлен каменный очаг. Возле очага трудились двое мужчин, доставая из него свежевыпеченный хлеб и тотчас же закладывая внутрь тесто. Они работали в полной тишине, и когда Юон спросил у них, кто они и как попали сюда, они не удостоили его ответом. Разгневавшись, Юон подошел к одному из них и крепко схватил за рукав блузы.

Тогда человек резко повернулся и, сдвинув брови, сказал:

— Эй, безрассудный смертный, зачем ты мешаешь мне работать?!

И попытался вырвать рукав из сильных пальцев Юона. Но герцог не отпускал его.

— Во имя Господа нашего Иисуса и всех живущих на Небесах, прошу тебя, дай мне отведать твоего хлеба, ибо я мечтал об этом много дней, — попросил Юон.

Мужчина снова нахмурился, но быстро ответил:

— Если ты христианин, и к тому же безгрешен, тогда ты смело можешь отведать наших яств. Подойди вон туда, к столу и отдыхай, сколько тебе угодно. Но знай, наша пища убьет того, кто обманет нас. Это волшебный замок, и мы трудимся здесь молча уже тысячу лет. И мы больше не заговорим с тобой!

И он выдернул рукав из пальцев герцога и снова приступил к работе. И больше не отвечал ни на один вопрос Юона.

А Юон подошел к столу, стоящему в дальнем конце комнаты, где обнаружил множество всевозможных яств и вин. И он наелся и напился от души так, как не ел с тех пор, как покинул Бордо. Так прошло много дней в замке Адамант. И ежедневно Юон пытался отыскать оттуда выход, но так и не находил.

Однажды ночью на море разыгрался шторм невероятной силы. Казалось, что от ударов волн замок рухнет со скалы в воду. И когда утром Юон посмотрел вниз на корабли, то увидел, что многие из них разбились на куски об скалы.

И тут Юон заметил, что к Адаманту движется судно. Герцог понял, что вот-вот, и оно попадет в коварную ловушку. И Юон глубоко опечалился при виде людей, несущихся навстречу неизбежному несчастью. И тогда он стал спускаться со скалы, чтобы оказать помощь тем, кто приближался к берегу.

Глава 9

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ПОЯВЛЕНИИ ГРИФОНА И О БЕГСТВЕ ЮОНА С АДАМАНТА
Новоприбывшие горячо поблагодарили Юона за то, что он помог им целыми и невредимыми добраться до берега. Половина из этих людей были сарацины, а вторая — христиане, и моряки подобрали их после того, как их судно потерпело кораблекрушение. Они сразу же взмолились о пище и воде, ибо много дней их судно мотало по штормовому морю, пока у них не кончился весь провиант.

Юон принес хлеб и мясо, которые дали ему волшебные люди из замка. И он предупредил изголодавшихся людей, что только честные христиане могут есть это, не причинив себе никакого вреда. Поэтому все христиане наелись и тут же почувствовали себя лучше. И тут капитан сарацинского судна произнес:

— Мы умираем от голода и жажды. И все же я считаю, что человек, изменивший своей вере ради того, чтобы набить себе брюхо — подлый трус. Поэтому мы не станем есть.

Но не все из его спутников согласились с ним, и, отказавшись от своей веры, поклялись, что они — христиане. И когда они стали жадно набивать рты хлебами из замка, то сразу же их сердца лопнули, ибо хлеб оказался ядовитым. Печально глядя на их трупы, капитан сарацинов горько усмехнулся и промолвил:

— Они изменили своей вере, и вот они все мертвы. И мы тоже умрем, ибо не переменим свои убеждения ради ломтя хлеба.

Но Юон пожал капитану руку, как пожал бы любому смельчаку, готовому принять мучительную смерть за свою веру. Затем герцог снова взобрался на скалу и набрал множество плодов в волшебном саду. Он принес их сарацинам, и они начали молиться тому милосердию, которое он проявил к ним.

Потом христиане и сарацины проследовали за Юоном в Адамант и, в радостном настроении прогуливаясь по залам, никак не могли надивиться несметным сокровищам замка. Однако в отличие от них Юон был печален и молчалив, ибо страстно желал поскорее выбраться из этого заколдованного места, но не знал, как это сделать.

Однажды ранним утром он вышел на стену замка. И вдруг увидел огромный темный силуэт, летевший по небу. Он прищурился и увидел, что с востока к ним летит могучий грифон. Он был настолько могуч и огромен, что заслонял собой солнце, а размах его перепончатых крыльев был шире стен Адаманта.

Когда Юон разглядывал чудовище, грифон сложил крылья и опустился прямо на груду разбитых кораблей и, вонзив огромные когти в труп одного из сарацинов, погибшего от жадности, унес свою добычу в неизвестном направлении.

И тут Юона осенило. Он решил, что следующим утром, проследит за грифоном, если тот вернется. Юноша от всего сердца надеялся, что судьба на этот раз улыбнется ему. Поэтому он встал на рассвете и поднялся на зубчатую стену замка. И его не постигло разочарование, ибо грифон снова возвратился за очередным трупом.

Юон поспешно вернулся в замок и, облачившись в доспехи, взял свой меч. Единственное, чего у не было, это щита, расколотого мощным ударом змея. И приготовившись, он рассказал всем на Адаманте, что собирается предпринять. Все громко стали отвергать его план, называя его глупым и безрассудным и говоря, что он закончит свою жизнь в ужасных муках. Но герцог уверенно ответил:

— Для смертного человека нет другого способа выбраться с Адаманта. Я больше не могу оставаться здесь и спокойно ждать неизвестно чего, когда самым моим дорогим людям в Бордо угрожает опасность. Поэтому я попытаюсь сбежать с Адаманта на этом грифоне.

И в полночь, когда над скалою сгустилась тьма, он надел доспехи и портупею с мечом. И осторожно спустился с горы к разрушенным кораблям. Потом он отыскал палубу с мертвыми сарацинами. Юон лег среди трупов и начал ждать.

Как только забрезжил рассвет, с востока вновь появился грифон. Его огромные крылья издавали в воздухе гремящий звук. Юон лежал неподвижно, слабо надеясь на то, что ему улыбнется удача. Грифон опустился на палубу, и его когти вцепились в герцога. Из-за доспехов они даже не поцарапали его тело. Подняв Юона в воздух, грифон на огромной скорости полетел прочь, с шумом рассекая воздух. Он летел так быстро, что Юон крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть проносящуюся внизу землю.

Грифон летел через пустыню и скалистые утесы, окружающие Адамант, пока не достиг самой высокой горы, похожую на колонну. На ее вершине находилось гнездо, где сидели птенцы чудовища, то и дело раскрывая свои стальные клювы и громкими криками прося у матери добычу. И грифон бросил Юона в самую середину гнезда.

И снова доспехи спасли его от неминуемой смерти, ибо клювы птенцов были острые и сильные, но они никак не могли добраться до тела герцога. И им удалось кое-где поранить его, но они не сумели разорвать его на куски.

Тогда Юон выскочил из гнезда и мечом порубил всех птенцов. Он отрубал им головы одному за другим, надеясь, что сумеет расправиться со всеми. Но когда он занес меч над последним птенцом, возвратился грифон, и, увидев, какая участь постигла его потомство, он пронзительно закричал от ярости и набросился на герцога. Его гигантский клюв глубоко вошел ему в плечо. От удара Юон почти лишился сознания и подумал, что не сможет справиться с разъяренным монстром и погибнет от его яростного нападения.

В отчаянии он выставил меч вперед, и к счастью, ему удалось отрубить грифону лапу. Увидев, что враг пошатнулся, Юон, не задумываясь, нанес второй, а потом и третий удар, и спустя несколько секунд чудовищная птица рухнула замертво.

Обессиленный от ран, Юон некоторое время отдыхал, а потом, поняв, что в этом пустынном месте умрет от города и жажды, отрубил у грифона лапу с гигантским когтем и при помощи нее спустился со скалы.

Вдали он увидел зеленеющие деревья и подумал, что в этом месте он сможет найти воду, чтобы промочить пересохшее от жажды горло и отмыться от крови, сочащейся из ран. Из-за боли и слабости ему пришлось идти очень медленно, поэтому только через много-много часов ему удалось перейти эту жаркую скалистую землю. И, еле держась на ногах от слабости, он, наконец, дошел до широких ворот и увидел за ними величественный сад такой красоты, что он решил, что погиб в схватке с грифоном и теперь подошел к самым вратам Рая.

Глава 10

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН ЕЛ РАЙСКИЕ ЯБЛОКИ И УЗНАЛ ПЛОХИЕ ИЗВЕСТИЯ ИЗ БОРДО
Над садом витал легкий свежий ветерок с ароматом цветов. Юон бесшумно шел по саду, ощущая под ногами мягкую пышную траву. Он чувствовал, как его разум становится ясным, а тело окрепло. С ветвей свисали тяжелые золотые и пурпурные плоды, а вокруг виднелись виноградные лозы с гроздьями спелых ягод. Множество невиданных птиц порхали над его головой и пели свои нежные песни.

Наконец Юон остановился напротив фонтана с кристально-прозрачной водой, ниспадающей в небольшой бассейн, вырезанный из цельного куска камня, переливающегося перламутром. Глядя на это восхитительное зрелище, Юон приободрился и, сняв с себя тяжелые доспехи и кожаную кольчугу, ринулся в прозрачную воду.

Его изможденное тело тотчас же исцелилось от глубоких ран, а усталость как рукой сняло. И он вышел из бассейна свежий, как человек, пробудившийся после долгого целительного сна. Затем он снова вошел в бассейн и долго лежал там, ощущая всем телом ласковое прикосновение воды. И окончательно пришел в себя.

Затем, выйдя из бассейна, он увидел дерево, растущее в стороне от рощи, ветви которого касались земли от тяжести растущих на ней плодов. И каждый плод был золотой, как солнце, и от него исходил неповторимый аромат. Герцог сорвал плод, оказавшийся яблоком совершенной формы. Он медленно начал есть его, и тотчас же ему показалось, как кровь стремительно побежала в его жилах, а сердце забилось легко и спокойно. И тут Юон громко сказал:

— О, как бы мне хотелось, чтобы рядом со мною оказалась моя любимая Кларамонда с нашей малюткой дочерью на руках! Как мне хотелось, чтобы мы с ними смогли избавиться от всех бед и несчастий, оказавшись в этом Райском саду! Ибо это, несомненно, Рай, которого навеки лишил себя грешный и своенравный человек!

И, доев яблоко, он протянул руку за следующим.

И в это мгновение Юон увидел яркий столб света, а рядом с деревом показалось Существо, которое, как показалось Юону, было все охвачено огнем.

Этот свет был настолько ослепительным, что Юон закрыл ладонями глаза. А Существо громко заговорило, и его голос звенел как тысяча колокольчиков.

— Юон, герцог Бордосский! — проговорило оно.

И тогда Юон упал на колени, не осмелившись смотреть на сияние, исходившее от Существа, и тихо ответил:

— Что тебе угодно, Господи?

— Не называй меня «Господи», ибо я посланник тех, кто намного более великий, нежели я! А теперь слушай то, что я тебе скажу, и слушай внимательно, ибо я принес тебе печальные и страшные известия. О, Юон, твое сердце должно стать крепче стали, чтобы выдержать то, что я скажу!

— Так вот, знай, что твой город Бордо захвачен врагами, а над всеми твоими владениями теперь властвует их губернатор!

Услышав эти слова, Юон издал печальный пронзительный крик и с мольбою протянул руки к посланнику. Но озаренная ослепительным светом фигура не сжалилась над ним. Ибо когда Юон спросил, какая судьба постигла Кларамонду и их малышку, посланник ответил:

— Оруженосец Бернар отвез твою дочь в Клуни, и она живет в безопасности в аббатстве у твоего дяди. Но твою жену взяли в плен, и теперь она сидит в неприступной башне в Майнце, посему ее судьба печальна. И станет еще печальнее, если ты не придешь ей на помощь.

И тут Юон вскочил на ноги и схватился за меч. Его глаза сверкали от ярости.

— А теперь ступай, Юон Бордосский. Дойдешь до конца сада, и там ты найдешь на реке лодку. Она вывезет тебя отсюда так, что ты сможешь вернуться и спасти тех, кто живет одной надежду на твою помощь. Только тебе придется взять с собой вот это.

Существо распростерло руки, и свет, исходящий от них, коснулся яблок, которые тут же упали с ветки и подкатились прямо к ногам молодого герцога.

— Это Яблоки Вечной Молодости, и тот, кто вкусит их, никогда не постареет, а останется навсегда молодым. Береги их, как зеницу ока, ибо, когда ты вернешься, они сослужат тебе добрую службу.

Произнеся эти слова, Существо исчезло, а Юон остался один с Яблоками Молодости у своих ног. Теперь его сердце было преисполнено печали за своих любимых, и ему больше не хотелось оставаться в волшебном саду. Возвратившись к фонтану, он вновь облачился в доспехи, нацепил портупею с мечом и надел шлем. Затем, завернув яблоки в накидку и взяв отрубленную ногу грифона, он прошел сад и спустя некоторое время вышел к реке, на волнах которой мирно покоилась лодка.

Вырезанная из эбенового дерева и слоновой кости, эта лодка — наполовину белая наполовину черная — выглядела весьма необычно. Внутри лежали подушки из камчатного полотна и китайского шелка, такого тонкого, что любой король с гордостью надел бы его на себя.

Оттолкнув лодку от берега, Юон запрыгнул в нее и, взявшись за румпель, повел ее по волнам, при этом искренне надеясь, что рано или поздно снова увидит родное Бордо.

Стремительный поток быстро нес лодку вперед, а Юон ел изысканные яства, запивая их сладчайшими винами, которые обнаружил в ящичках прямо у своих ног. Но по-прежнему на сердце у него камнем лежала грусть, ибо он догадывался, что ему еще предстоит путь во сто крат длиннее, нежели он преодолел до этого.

Немного погодя река заструилась между высокими скалами, верхушки которых терялись где-то в темных небесах, образуя нечто вроде крыши. Затем Юон понял, что он плывет по какому-то подземному тоннелю. Темнота вокруг постепенно сгущалась все больше и больше, и герцог понял, что легкий свет, озаряющий ему путь, исходит из самой воды. А спустя некоторое время, он, не испытывая никакого страха перед грядущим, лег на дно лодки, смежил веки и погрузился в глубокий сон.

Ему приснилась герцогиня Кларамонда, окруженная серыми камнями и темными металлическими решетками; он видел ее бледное, осунувшееся лицо и руки, протянутые к нему. Затем во сне он услышал ее крик, умоляющий о помощи. Но какая-то могучая сила не давала ему приблизиться к ней, а рот его открывался, не в силах произнести ни слова в ответ.

С трудом избавившись от страшного видения, он проснулся и обнаружил себя в лодке, которая по-прежнему несла его по подземелью. И впервые с тех пор, как он отдался этому потоку, Юон испугался, ибо боялся, что подземелье может оказаться ловушкой, и что он больше никогда не увидит белого света.

Глава 11

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН ПЛЫЛ ПО ПОДЗЕМЕЛЬЮ И КАК СНОВА ВСТРЕЧАЛСЯ С ВЕРНЫМ БЕРНАРОМ
Наконец, в легком свете, исходящем от воды, молодой герцог увидел, как нос лодки уткнулся в преграду из песка и гравия. Не задумываясь, куда вынес его поток, Юон выпрыгнул на берег, чтобы проверить, какие повреждения получило судно. Под его ногами лежало множество камней, сверкающих, как огонь, и поэтому он как следует смог разглядеть, что суденышко цело и невредимо. А перед ним всего лишь небольшая запруда.

Чтобы в дальнейшем пути иметь освещение, он стал доставать из песка сверкающие самоцветы и бросать их в лодку, пока на дне ее не образовалась довольно внушительная куча, озаряющая все вокруг, подобно фонарю. Затем, поднатужившись, он положил лодку на плечо и вместе с нею преодолел препятствие. Потом он поставил лодку на воду, а течение вновь подхватило ее и понесло их вперед.

И опять он подкрепился и заснул в полной темноте, а когда проснулся во второй раз, то обнаружил себя на открытом морском берегу. Юон поднялся, и, сложив ладонь козырьком, приложил ее к глазам. Вдали он увидел стены, башни и пристани какого-то города. Тогда Юон поднял парус, и ветер быстро донес его судно до города, с зубчатых стен которого свисало множество флажков и вымпелов, словно там отмечали какой-то великий праздник.

Лодка Юона подошла к одному из причалов, и люди, столпившиеся на берегу, изумились при виде его столь богато изукрашенного судна. Они окликнули Юона и спросили, кто он и откуда. Разговорившись с этими славными людьми, Юон узнал, что прибыл на персидские земли в город Тавриз, где ныне царствует великий шах, который объявил праздник в честь Иисуса для всех новоприбывших, ибо шах совсем недавно принял христианство.

Узнав, что он прибыл в христианскую страну, Юон громко возблагодарил Господа и решил пойти прямо к шаху, чтобы попросить у него помощи. Но перед тем как прийти во Дворец и предстать перед шахом, Юону довелось испытать великое и очень радостное происшествие.

После того, как Бернар доставил Кларетту в Клуни и оставил на попечение аббата, он задумал отыскать своего господина, где бы тот ни находился, чтобы рассказать ему о несчастье, постигшем Бордо. Поэтому он сел на корабль и отправился на восток.

Сначала он попал в Яффу, где стал расспрашивать всех крестоносцев, купцов и мореплавателей в далекие земли, нет ли каких-нибудь известий об его господине. Но ни один человек даже не слышал об Юоне. Из Яффы Бернар отправился в Иерусалим, но и там ему не улыбнулась удача. Наконец, он отправился в Каир, проделав долгое и полное опасностей путешествие. И, расспрашивая купцов о вестях из далеких заморских стран, он случайно повстречал одного французского торговца, который поведал ему следующее:

— Друг мой, совсем недавно я слышал, что персидский шах обратился в нашу веру. И в честь нашего Господа, он объявил в Тавризе праздник для всех новоприбывших. Со всего света туда немедленно отправились купцы со своими товарами, и я не сомневаюсь, что среди такого скопища людей ты обязательно что-нибудь узнаешь о своем господине. Сам же я снарядил туда караван, и, если хочешь, можешь ко мне присоединиться.

Это предложение показалось Бернару правильным и мудрым. И, перейдя пустыню вместе с караваном, он очутился в Персии, а потом пришел в Тавриз в самый разгар празднества. Там он отправился на берег, чтобы снова опросить моряков, недавно прибывших в порт. И он не терял надежды, ибо еще с набережной увидел целый лес мачт и очень много чужеземных кораблей, бросивших якорь в этих водах.

Совершенно случайно он зашел на пристань, где узнал о чужеземном рыцаре, прибывшим в Тавриз на удивительной лодке. Тогда Бернар двинулся прямо к лодке, надеясь, что чужестранец что-нибудь расскажет ему о Юоне. И там он увидел Юона, но не смог узнать его, ибо рыцарь был полностью облачен в доспехи, а на голове его был шлем с опущенным забралом.

Но Юон, узнав Бернара, громко и радостно воскликнул:

— Бернар! Бернар из Бордо!

И славный оруженосец отвечал:

— Истинная правда, перед вами стоит Бернар из этого несчастного города. Но я не знаком с вами, сир.

Юон быстро поднял забрало и открыл лицо. Бернар при виде господина с радостным воплем упал на колени и возблагодарил Господа, что тот, наконец привел его сюда после столь долгого и утомительного путешествия. А потом он поведал Юону, какое несчастье постигло город с тех пор, как его господин уехал за помощью.

Но Юон, уже знающий все от Существа в волшебном саду, воспринял это спокойно. А потом обратился к своему верному оруженосцу:

— Храбрый юноша, у нас с тобой сильные руки, а в них — крепкие мечи, и с Господней помощью мы обязательно восстановим справедливость. Теперь же нам надо раздобыть золота, чтобы вернуться во Францию.

Пока его господин говорил, Бернар заметил сильный свет, исходящий из сундука, стоящего у ног герцога. И он спросил господина, что находится в этом сундуке. Юон ответил, что там камни, найденные им в песках подземной реки, а потом поведал Бернару обо всех своих странствиях.

Оруженосец открыл сундук и, увидев, что лежит внутри, вскричал от изумления:

— Там же самые великие сокровища мира! Это же драгоценности, утерянные эльфами, и я очень много слышал о них и читал в старинных хрониках! Говорят, что эти драгоценности способны превратить ночь в день и обладают еще очень многими волшебными качествами.

Затем он вытащил из сундука с одеждами пурпурный аметист.

— Того, кто носит этот камень с собой, невозможно отравить, даже если он испьет из кубка, до краев наполненного самым смертоносным ядом. К тому же, имея его у себя, можно пройти сквозь пламя и воду, не причинив себе никакого вреда. Если же человек носит с собой вот это… — Бернар показал Юону изумруд, сверкающий, подобно звезде, — …он никогда не испытает ни голода ни жажды. Еще он не подвергается разрушительному влиянию времени, этому вечному врагу человека.

— Этот изумруд залечивает любые раны, а если приложить его к глазам, то он возвращает зрение слепому. А этот рубин побеждает все телесные недуги. С этими сокровищами вам не нужно бояться даже черной оспы и чумы. Ежели приложить этот камень к оковам пленника, то он разрушает их. И еще он делает того, кто его носит, невидимым для остальных.

— А этот карбункул способен сделать ясной любую ночь, а если носить его с собой во время битвы, то ни один заклятый враг не сумеет дотронуться до вас.

— Вот такими свойствами обладают камни, утерянные эльфами. Это — могущественные сокровища. Если хотите, продайте вот это, — он указал на оставшиеся камни, — но, умоляю вас, сохраните эти пять камней!

— Теперь мне нечего бояться! — ответил Юон, обрадовавшийся такой удаче.

Глава 12

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК К ЮОНУ БЛАГОВОЛИЛ САМ ШАХ И О ТОМ, КАК ОН СОБИРАЛСЯ ПЛЫТЬ НА СВЯТУЮ ЗЕМЛЮ
Вместе с Бернаром Юон вошел в Тавриз и отправился во внутренний Двор шаха, который очень удивился, увидев французского рыцаря и его оруженосца так далеко от их родных земель. Однако он весьма учтиво принял Юона и его спутника и стал настаивать, чтобы они приняли участие в празднестве. И когда гости насытили свой голод, он приказал Юону снова предстать перед ним, и осведомился у герцога, почему он оказался так далеко от французского королевства. И он подробно рассказал шаху обо всех напастях, обрушившихся на него в последний год.

Шах был глубоко тронут этой историей, поэтому он сказал Юону:

— О, славный герцог, как много горя и печали пришлось вынести твоему сердцу. Будь я снова молод, как раньше, я бы отправился вместе с тобой в Палестину, где ступала нога Господа нашего Иисуса, и мы вместе сражались бы за Него, разя своими мечами всех неверных и приверженцев дьявола, которые еще пока остались на этой земле. Таким образом, сражаясь Его именем, я бы очистился от скверны всех своих грехов, а после отправился бы за море, чтобы разбить вероломного императора, который поступил с тобой так подло и бесчеловечно!

Юон поблагодарил шаха за столь искренние слова и молвил в ответ:

— О, благочестивый шах, мое сердце переполняется радостью от ваших слов. Ибо вырваться из нечестивых лап неверных — это воистину доброе и славное дело, и если мне удастся справиться с этим, тогда я не сомневаюсь, что Господь наш Иисус споспешествует моим усилиям снова освободить Бордо.

С этими словами он развязал узел, стягивающий его мантию, и стал вытаскивать оттуда Райские Яблоки, лежавшие в ее складках. Они сверкали, подобно солнцу, и в зале тотчас же стало светло. Одно из яблок он положил перед шахом, который взял его, изумленный его хрупкой красотою.

А Юон с улыбкой молвил:

— Съешьте это яблоко, благочестивый шах, и все ваши желания сбудутся.

Шах глубоко впился зубами в сочную мякоть плода, так, что по его бороде и трясущимся от старости рукам потек сок. Но, как только он начал есть яблоко, спина шаха распрямилась, его борода и волосы потемнели, и спустя некоторое время перед Юоном стоял человек в расцвете своей молодости. Все присутствующие вскричали от изумления, спрашивая у Юона, где он раздобыл эти волшебные плоды. Поэтому Юон рассказал им о Райских Яблоках и о сверкающим Существе, которое он повстречал в волшебном саду.

Еще Юон подарил шаху несколько драгоценных камней, найденных им в подземной реке, но не из тех, что были утеряны эльфами волшебной страны, и отдал ему лодку, доставившую его в Тавриз. И все не смогли сдержать изумления от таких щедрых подарков.

А Бернар оправил волшебные самоцветы в золото и вставил в пояс, на котором его господин носил меч, чтобы они никогда не расстались с ним, ибо он истово верил в их магические свойства.

Шах созвал изо всех уголков своей страны воинов. И не прошло много времени, как они собрали целое войско, не меньше, чем у Алеманского императора. Половиной войска командовал Юон, а второй — сам шах. И они выехали к Святой Земле — Палестине.

После долгих боев они захватили Ангору, где посекли множество сарацинов и неверных. Но чтобы добраться до их будущей цели, из Ангоры им надо было плыть на корабле, чтобы переплыть море. Небо заволокло грозовыми облаками, угрожающе нависшими над их головами. Все говорило о том, что назревает жестокая буря. И поэтому все корабли разметало по морю, а корабль Юона нашел себе пристанище в бухте за скалой, возвышающейся прямо из моря.

Юон пристально вглядывался в вершину горы, размышляя, что, забравшись на нее, он смог бы хорошо разглядеть, как пройдет буря и смогут ли их корабли долго укрываться в бухте. И, несмотря на громкие протесты спутников, он стал взбираться на скалу.

Оказавшись на ее вершине, он обнаружил, что она совершенно плоская, квадратная и голая, если не считать стоящей на ней огромной бочки, окованной железом. А рядом с этой бочкой лежал металлический молот немалых размеров и явно огромного веса. А из бочки доносился голос рыдающего или стонущего человека.

Юон подошел к бочке и ударил по ней кулаком, тем самым отзываясь на голос пленника, томящегося внутри. И голос ему отвечал:

— Если ты простой смертный, то ты явился вовремя, чтобы спасти меня. Знаешь ли ты, что я — Каин, в гневе убивший своего брата? И за это прегрешение я запечатан здесь, чтобы жить до конца отмеренного мне времени. Но если смертный человек возьмет этот молот и ударит по верху этой отвратительной бочки, я смогу выбраться оттуда и присоединиться ко всем демонам преисподней, которая страстно желает принять меня к себе. И тебе не удастся уйти отсюда, пока ты не сослужишь мне эту службу!

Юон отошел от бочки и, подойдя к покатому спуску скалы, посмотрел вниз на бухту. Там он увидел корабли, а на них — своих людей, которых уже подхватил штормовой ветер и выносил в бушующее море. А Юон остался один наверху. Тогда он вернулся к бочке и крикнул:

— Эй, Каин, ты знаешь, как отсюда выйти. Так расскажи мне это, и я выполню твое желание. Я уже держу в руке молот.

И с этими словами он с размаху ударил молотом по скале так сильно, что загрохотал металл.

— Сперва освободи меня, — начал Каин, но Юон громко рассмеялся и ответил:

— Ни за что. Ибо я тебе не доверяю ни на йоту. Сперва расскажи мне, как выйти отсюда, иначе я поступлю так, как считаю лучшим.

И Каин, испугавшись, что Юон исполнит свое обещание, поспешно ответил:

— Внизу в море ожидает корабль, управляемый демоном. Когда я стану свободен и спущусь вниз, мне останется лишь показать ему молот, который ты держишь в руках, и он перевезет меня через моря туда, куда я пожелаю.

Услышав эти слова, Юон легонько стукнул по бочке и произнес:

— Огромное тебе спасибо, Каин. А теперь я проверю, правдивым ли оказался твой рассказ.

— Освободи меня! — заорал Каин.

— Ни за что! Ибо ты попал в тюрьму по воле нашего Господа, и ты еще не встретил человека, который освободит тебя до наступления должного часа.

Тогда, обуреваемый неистовым гневом, Каин проревел все свои черные мысли:

— Даже если бы ты освободил меня, как я просил, я разорвал бы тебя на кусочки, ибо меня переполняет ненависть ко всему человечеству!

— Вот в это я верю, — заметил Юон и с молотом в руке спустился с злоклятой горы.

Глава 13

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН ПЕРЕПРАВЛЯЛСЯ ЧЕРЕЗ МОРЕ ВМЕСТЕ С ДЕМОНОМ И КАКАЙ ЗЛОВЕЩИЙ СОН ЕМУ ПРИСНИЛСЯ ПОСЛЕ
Когда Юон спустился с горы, он обнаружил тропинку, которая привела его в тесную пещеру, где на якоре стояло судно, алое, как адское пламя, с парусками черными, как ночные грехи, и капитаном которой оказался грозный демон с таким зловещим лицом и фигурой, что Юон даже отвел глаза, чтобы не выказать ему своего страха.

Демон, посмотрев на герцога, громко заорал ревущим басом, от которого дрогнули скалы:

— Привет, Каин, неужели это ты, собственной персоной? Много тысяч лет я ждал твоего появления. А теперь покажи-ка мне особый знак, по которому я узнаю, что это ты, а потом я переправлю тебя через море, чтобы ты смог творить любое зло в этом проклятом мире смертных!

И Юон, обрадованный не только тем, что не вызволил на свободу Каина, но и тем, что не навлек этим несчастья на людей, высоко поднял молот и взошел на палубу.

И демон в то же мгновение обрубил найтовы, крепко удерживающие судно, и своею когтистой рукою взялся за штурвал. Неизвестно откуда налетевший ветер надул черные паруса, и корабль понесся по морю туда, куда его уносили пенистые волны. Целую ночь они плыли неведомо куда, и не произнесли друг другу ни слова. Они плыли так быстро, что уже утром Юон увидел красивую гавань с великим множеством судов, стоящих на якоре. Его сердце подпрыгнуло от радости, когда среди них по флагам он узнал корабли, на которых находилось войско шаха.

Повернувшись к демону, он впервые за все время произнес:

— Бросай-ка свой чертов якорь вон там, у песчаной отмели, где собрались вооруженные люди. А я уж позабочусь о том, чтобы на их головы свалилась беда!

Демон зловеще расхохотался и захлопал в ладоши от удовольствия, так понравились ему эти слова. И он с готовностью повиновался и, ловко направив судно прямо к песчаной отмели, бросил якорь. Затем гнусно хихикнул и сказал:

— Ты верой и правдой послужишь нашему господину, Каин. Когда я доберусь до Ада, то сообщу ему о тебе самое хорошее. Но особенно здесь не задерживайся, хотя и я понимаю твою жажду уничтожить побольше людишек. Потому как для тебя есть другое дело.

Юон спрыгнул на берег, а демон вместе с судном тотчас же исчезли вдали, оставив герцога одного возле моря. Тогда он двинулся по отмели и шел до тех пор, пока не добрался до военного лагеря шаха. И все с радостью и изумлением приветствовали его, после чего, затаив дыхание, выслушали все, что с ним приключилось.

После прибытия молодого герцога войско шаха взяло осадой город Коландер, во время которой Юон проявил чудеса храбрости и военного мастерства. Враг в испуге убегал с поля боя целыми отрядами. После чего войско шаха проходило вперед.

Так они победным маршем добрались до Антиохии, Дамаска и, наконец — до Иерусалима, где Юон приклонил главу перед могилой Господа нашего Иисуса Христа и помолился за победу своей армии, безопасное возвращение в Бордо и освобождение его от всех бед.

Тем временем отряды сарацинов собрались в одно огромное войско, которое остановилось на равнинах за Иерусалимом. Они решили больше не бежать, а встретиться с врагом лицом к лицу в одной последней битве. И к эмиру, командующему этим войском, пришел великан Дорбрай. Ростом он был выше двоих человек, а изо рта его торчали гигантские клыки, похожие на клыки дикого вепря, обитающего в лесной чащобе. Его меч был длиною с взрослого мужчину, а щит — величиною с городские ворота. Конь, на котором он прискакал, был размерами с буйвола, и когда он дышал, из его пасти вырывались дым и пламя.

Великан, позванный на помощь эмиром, потребовал от того встретиться с Юоном в поединке, и эмир даровал ему это право. Поэтому, когда началось сражение, Дорбрай первым ринулся в драку, повсюду выискивая молодого герцога, и с каждым взмахом своего меча он разрубал пополам человека или коня.

Бой был настолько жестоким, что солнце скрылось от стрел, летящих над головами сражающихся, а из-за пыли, выбиваемой копытами коней, поднялся такой туман, словно наступили сумерки.

И в этой полутьме Дорбрай, наконец, обнаружил Юона и, прежде чем герцог успел сделать движение, великан одним ударом разрубил его коня, а второй рукою поднял французского рыцаря ввысь и перебросил его через свое седло. Тут-то Юон и решил, что настал его смертный час, и он громко взмолился о помощи. Земля под ногами коня Дорбрая была усеяна трупами, и конь внезапно спотыкнулся и упал, и великан с Юоном вылетели из седла.

Юон первым вскочил на ноги, и прежде, чем Дорбрай успел подняться, герцог ударил его копьем прямо в незащищенное горло, и убил великана. Затем Юон вскочил на его коня и поскакал обратно в самую гущу сражения. И никто не смог даже коснуться Юона, из-за его высочайшего боевого искусства и из-за волшебных самоцветов, зашитых в его поясе.

Наконец армия сарацинов с позором бежала, и персияне вышли из этой сечи победителями. Они разбили палатки возле реки и всю ночь пировали победу, наслаждаясь рассказами о своих ратных подвигах.

Утром они бросились в погоню за бежавшими сарацинами и преследовали их аж до самой Акры, где нашел себе убежище эмир. Он рассылал оттуда гонцов ко всем неверным, прося тех о помощи. Несколько гонцов попали прямо в руки персиян, и, узнав от них известия, которые те несли с собою, Юон обратился к шаху:

— Мой господин, благодаря вечной милости Господа нашего Иисуса, мы совершили много великих деяний, освободили множество людей из Палестины от законов неверных. Однако пока мы совершали наши подвиги, мы потеряли многих славных бойцов, а Персия сейчас от нас очень далеко. Поэтому мы не можем надеяться на помощь оттуда. А если эмир отправил повсюду послания с просьбой о помощи, и если на них откликнется хотя бы самая малая толика людей, то наши враги сравняют нас всех с землею и превратят в дорожную пыль. Посему с нашей стороны было бы мудро довольствоваться тем, что мы уже взяли и не поддаваться алчности в поисках большего.

И все присутствующие при этом разговоре громко поддержали этот мудрый совет, и в конце концов персидский правитель согласился, что так поступить будет правильно.

Но этой ночью Юон видел зловещий и ужасный сон. Словно наяву он стоял на широкой площади какого-то города без крепостных стен. Там же разожгли костер, чтобы предать огню какого-то преступника. И пока он наблюдал за приготовлениями к аутодафе, из города вышла длинная процессия людей, волочащих свою жертву для сожжения. И, приглядевшись, он увидел, что тот, с кем так жестоко обращались эти люди, оказался вовсе никаким не преступником. Этим человеком была его красавица жена!

Он проснулся с криком ужаса и отчаяния и побежал прямо к шаху, чтобы рассказать ему о своем видении. Юон сказал, что он должен как можно скорее возвращаться во Францию, чтобы этот страшный сон не оказался вещим.

Шах, услышав его рассказ, застенал, ибо ему не хотелось расставаться с герцогом, однако дал Юону самых закаленных в боях воинов, а в придачу великие богатства. И еще он пожелал ему удачи и защиты Господа. Так Бернар с Юоном снова сели на корабль, отходящий к их родным берегам, но на этот раз их сердца трепетали не от радости, а от лишь от страха.

Глава 14

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О КЛАРАМОНДЕ И О ВЕЛИКОЙ ОПАСНОСТИ, ПОДСТЕРЕГАЮЩЕЙ ЕЕ
Теперь городом Бордо управлял губернатор, назначенный императором, и он правил там уже целый год. Он взвалил на плечи жителей этого гордого города непосильную ношу, и люди часто вспоминали их герцога Юона и его славную супругу, а в сердцах их горела лютая ненависть к императору. В Бордо по-прежнему остались люди, некогда служившие в герцогском замке и принимавшие участие в его защите от подлого посягательства врага. И вот они собрались вместе и сговорились в нужный час храбро вырваться на свободу.

Однако среди них находился предатель, и он донес о заговоре губернатору. Поэтому под покровом ночи в некоторые дома ворвались вооруженные люди и вытащили из теплых постелей тех, кто осмелился надеяться на лучшие дни. Всех их крепко связали и доставили к губернатору, чтобы быстро осудить их и, заковав в тяжелые цепи, отправить в Майнц, где единственным их будущим станут виселицы и крепкие веревки.

Это печальное известие дошло до аббатства Клуни, где настоятелем служил любимый дядя герцога, который теперь стал защитником и воспитателем его дочери. Он тотчас же собрал рыцарей, которые несли службу в Клуни. Почтенный аббат приказал им выслать своих людей вперед, чтобы те устроили засаду на императорских солдат и освободили приговоренных к смерти.

Все случилось так, как и намечал аббат. Императорские солдаты потерпели полное поражение, а их командир, барон из личной свиты императора, был убит. А освобожденные бордоссцы пришли в Клуни просить убежища и защиты у старого аббата. Заодно они разработали множество хитроумных планов на тот день, когда они снова смогут войти в свой город с победой.

Когда плохие известия дошли до императора, он чуть не задохнулся от ярости и пребывал в оцепенении до тех пор, пока не заорал:

— Эти проклятые бордоссцы — упрямые, неподдающиеся дьяволы! Я думаю так. Пока жив хотя бы один человек из дома Юона, они не перестанут бороться против меня, и будут поднимать свои чертовы головы снова и снова! Посему я должен положить этому конец раз и навсегда. Сам Юон, разумеется, погиб где-нибудь в море, иначе он давным-давно бы уже вернулся на запах моей крови, как охотничий пес за добычей. Поэтому давайте выведем герцогиню Кларамонду за городские стены и там сожжем ее, как изменницу, а всех, кто остался в Бордо, мы просто повесим!

И ни один человек из его окружения не смог бы отговорить его от этого злодеяния или хотя бы смягчить приговор.

И вот за стенами города разложили огромный костер из сухого дерева, именно такой, какой Юон видел в своем кошмарном сне. Скоро рядом с ним вырос целый лес из виселиц, чтобы повесить на них тех бордоссцев, кто остался в живых после падения города.

В назначенный день герцогиню Кларамонду и ее людей вывели из тюрьмы и повели навстречу их несчастной судьбе. Они являли собою такое печальное зрелище, что жители Майнца громко протестовали против жестокости своего правителя-императора, утверждая, что на город или страну, совершившую такое отвратительное деяние, обязательно обрушится кара небесная и все прочие беды. И неважно, кто уготовил им такую участь! Люди запирали на засовы двери и окна и сидели дома в темноте печали, молясь за свои души и души тех, кого ожидала ужасная смерть.

Случилось так, что императорский наследник герцог Гильдеберт ехал на коне в Майнц и увидел жителей Бордо во главе с их герцогиней. На ногах их гремели тяжелые оковы, и герцог понял, что их ведут на казнь. И он спросил у стражников, в чем дело. Когда ему рассказали правду, он, преисполненный печали и ужаса, пришпорил коня и галопом прискакал к императору. Представ перед ним, молодой человек громко сказал:

— Ваше величество, именем Господа нашего, умоляю вас не делать этого! Ибо если эта прелестная дама и ее люди умрут, как вы приказали, то ваше имя войдет в историю, а люди будут вспоминать вас, как самого ужасного и отвратительного человека на свете! Если между вами и герцогом Юоном возникла смертельная вражда, то преследуйте его, а не беззащитных женщин и узников, сдавшихся на вашу милость. Пощадите же их ради истинного милосердия!

Но ненависть полностью ослепила императора, а сердце его стало твердым, как кремень, когда он выслушивал просьбу Гильдеберта. Поэтому он холодно ответил молодому человеку:

— Дорогой герцог, вы, верно, забыли, с кем разговариваете. Если вы не заставите ваш глупый язык замолчать, то это может закончиться для вас так же, как и для тех изменников.

И когда Гильдеберт запротестовал опять, его друзья силой увели его, чтобы император сгоряча не выполнил свою угрозу.

А тем временем все бордоссцы, будь то рыцарь, будь то простолюдин, подходили к виселицам. На их шеи уже набросили пеньковые веревки. Герцогиню Кларамонду крепко привязали к столбу, и вокруг нее набросали сухих веток…

В то же самое время король Оберон устроил веселую пирушку для своей родственницы, бесподобной и несравненной леди Морганы, и все неистово веселились вокруг, кроме самого Оберона, сидевшего с поникшей головой и печальным выражением лица, пока сама леди Моргана не обратилась к нему со словами:

— Что с тобой, мой прекрасный кузен? Вокруг все веселятся и резвятся от души, а ты сидишь здесь в одиночестве, тоске и печали. Что с тобой происходит, дорогой?

Медленно и меланхолически Оберон ответил:

— О, прелестная кузина, больше всех моих родных и друзей, живущих в нашей сказочной стране, я люблю Юона, герцога Бордосского. Моим клятвенным обещанием я сделал его своим наследником, чтобы после меня он правил в этом дворце до скончания дней своих, ибо он — простой смертный. И из-за этого по нашим законам я не имею права прийти ему на помощь, так что ему придется обойтись собственными силами. А теперь ты посмотри, что случилось с той, которую он любит больше всех на свете!

И он указал на зеркало, висевшее на стене залы. Зеркало тотчас же затуманилось, и когда оно опять прояснилось, то взору леди Морганы предстало все, что творилось на равнине перед стенами Майнца. Увидев это жуткое зрелище, рыцари-эльфы Глориан и Малаброн резко поднялись со своих мест и подошли к Оберону. Они опустились перед ним на колени и стали умолять. Малаброн говорил за обоих:

— Ваше величество, это правда, что по законам нашей страны вы не можете протянуть руку помощи этой благородной женщине. Но мы-то не связаны этими законами. И хотя наше могущество слабее вашего в десять, а то и в сотню раз, мы все равно сильнее любого смертного. Позвольте нам пойти и помочь герцогине Кларамонде!

С некоторой тенью надежды Оберон согласился на их предложение, и оба рыцаря эльфа тотчас же исчезли.

А герцогиня Кларамонда испуганно взирала на охваченную огнем ветку, которую палач положил прямо к ее ногам. И тут совершенно внезапно небо над Майнцем разверзлось, и вниз опустился столб неземного огня, и из него в полном вооружении выскочили рыцари-эльфы, готовые к смертельной схватке.

Своей волшебной силой они превратили оковы бордоссцев в пыль, и жители Майнца чуть не ослепли от этого сияния. Когда им удалось снова посмотреть на происходящее, то они увидели, что Кларамонда и ее люди стоят целые и невредимые на свободе, истово благодаря Высшие Силы за свое освобождение.

А император был настолько ошарашен, что приказал отвести пленников обратно в тюрьму, и больше не произнес против них ни единого слова.

Глава 15

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ВОЗВРАЩЕНИИ ЮОНА ВО ФРАНЦИЮ И ОБ ЕГО ПОЯВЛЕНИИ ВО ДВОРЕ ИМПЕРАТОРА
Юон тайно добрался до Франции, а затем вместе со своими спутниками проделал долгий путь до аббатства Клуни. И никто не узнал об его прибытии. Почтенный аббат несказанно обрадовался его благополучному прибытию, ибо давно уже скорбел по юноше, считая его мертвым. Потом аббат распорядился, чтобы все монахи возблагодарили Господа за это счастливое событие, и устроил праздник в честь Юона и его людей.

Потом аббат приказал принести Юону его дочурку, и герцог испытал великое счастье, увидев свою дочь в добром здравии. И он горячо возблагодарил дядю за такое бережное к ней отношение. Затем герцог принес сундучок с редкими самоцветами и золотом, которые были отбиты им в бою у сарацинов, и теперь он намеревался передать их дочери в качестве приданного. Он надел ей на шею восхитительное колье из рубинов, искусно оправленное в золото, а также одарил щедрыми подарками всех, кто ухаживал за девочкой во время его отсутствия.

При виде дочери огромная радость вновь охватила его, и в порыве чувств он повернулся к старому аббату со словами:

— Дорогой мой дядюшка, мое сердце переполняется любовью к тебе за то, что ты предоставил убежище моей дочери в годину несчастий. А теперь скажи мне и, прошу тебя, не стесняйся, должен ли я тебе что-нибудь за это?

Аббат улыбнулся, и легкая тень пробежала по его лицу, когда он отвечал:

— Нет, мой дорогой сын и родственник, ни один человек на свете не способен выполнить того, что я желаю. Мой мир — в стенах аббатства, и это добрый мир. А то, чего бы я хотел, для тебя недостижимо, как и для любого другого человека. Ты только взгляни на меня. Я уже старик, и годы дают о себе знать, оставляя на моем челе свои неизгладимые следы. Поэтому никто не сможет возвратить мне молодость и былую силу. Зима лет моих искривила мои старые кости и истощила мою плоть. Кто же сможет снова возвратить мне пору весеннего цветения?

И тут глаза Юона засверкали от счастья, и он приказал, чтобы ему скорее принесли плащ, где хранились самые ценные из его сокровищ: Райские Яблоки. Достав яблоко, он положил его перед дядей и попросил его съесть сочный плод.

Старый аббат немало удивился странной просьбе племянника, однако выполнил ее. И как только он начал есть, с ним стали происходить удивительные вещи. Он больше не казался стариком, согбенным от бремени прожитых лет. И вскоре перед всеми стоял высокий и статный мужчина в расцвете своей молодости. Все присутствующие в зале замерли при виде такого чуда. А потом Юон поведал дяде, как к нему попали эти яблоки, а также рассказал о своих странствиях.

Всякий раз, глядя на дочь, Юон собирался отправиться в Майнц, где он смог бы с помощью Господней освободить всех, кто доверился ему, а главное — самого любимого человека на свете: герцогиню Кларамонду. Ибо от одной только мысли, что его жена пребывает в опасности, его сердце чуть не вырывалось из груди.

Он выдавил сок из ореховой скорлупы и густо вымазал им лицо и руки, а потом распустил волосы по плечам. Сняв сверкающие доспехи, оставил на себе лишь пояс с зашитыми в него драгоценными камнями. Поверх он надел поношенное тряпье пепельно-серого цвета, чтобы походить на паломника. В таком виде он мог ходить от одного дома к другому и спрашивать дорогу.

Бернар поступил точно так же, и теперь никто не сумел бы узнать его. И этих затрапезных плащах они отправились в Майнц, чтобы успеть туда к пасхальной неделе. В это время город заполонили пилигримы, пришедшие туда, чтобы поклониться святым мощам. От них Юон и узнал печальное известие.

Оно заключалось в том, что по окончании пасхальной недели император торжественно поклялся в присутствии всей знати, что казнит всех бордоссцев, а вместе с ними и герцогиню Кларамонду. От этих слов у Юона похолодело в груди. Бернар настойчиво просил Юона, чтобы тот отправил его обратно в Клуни, чтобы Бернар привел с собою в Майнц подкрепление, при помощи которого они смогли бы сделать отчаянную вылазку, чтобы освободить герцогиню.

Но Юон ответил отрицательно, ибо он постоянно думал об услышанном от паломников известии, и в его сердце все-таки затеплилась крохотная надежда.

— Мы очень долго воевали, — сказал он Бернару. — И убили очень многих людей. Но эти люди были язычниками и не относились к нашей расе и вере. Если мы пойдем на императора с обнаженными мечами, то разразится жесточайшая война, и погибнет много ни в чем не повинных людей. Поверь мне, друг, от этого никто не выиграет. Так успокой свою горячую кровь и выслушай меня. По традиции император приходит на мессу и по ее окончании обещает тому, кто первый попросит его о любом благодеянии, обязательно выполнить его, ибо сам он поклянется в этом перед алтарем.

Так вот я и задумал ночью пробраться в церковь и занять там место рядом с тем, где утром будет стоять император. И если Богу будет угодно, то первым, кто попросит его о благодеянии, окажусь я. И император не осмелится отказать мне, если он не хочет нарушить клятву на глазах христиан со всего мира!

И Юон сделал, как задумал. Он снова облачился в одеяние титулованного рыцаря, только не привел в порядок волосы и не вымыл лицо и руки. И поверх всего надел плащ нищего. Затем он вошел в собор и спрятался неподалеку от того места, где будет стоять император. Там он и провел остаток ночи, истово молясь Господу об успехе своего предприятия.

Ранним утром император вместе с придворными явился послушать мессу и краем глаза заметил нищего, стоящего в тени, а в самом начале мессы Юон вытащил из-под плаща четки. Бусины на этих четках были вырезаны из драгоценных камней в золотой оправе, а крест — сделан из слоновой кости. И император, очень любивший драгоценности, когда увидел четки, страстно захотел завладеть ими. Поэтому, когда месса закончилась, он не сдвинулся с места, а поманил к себе Юона.

— Откуда у тебя такое сокровище, паломник? — спросил он.

— Из далеких земель, ваше величество, и я получил эти четки из рук самого Папы Римского.

С этими словами Юон поднес четки к глазам императора, которые загорелись от жадности.

И тут герцог решил поставить все на карту и произнес:

— Ваше величество, в Майнце поговаривают, что в пасхальное утро вы обещали исполнить любое желание того, кто первый попросит вас о нем. Неужели это правда?

Удивленный император отвечал:

— Да, паломник, это сущая правда!

— Тогда я попрошу вас об одном благодеянии, ваше величество!

Эти слова Юон произнес не голосом смиренного паломника. Он сказал их громко, с гордо поднятой головой, и они звонко прозвучали на весь собор.

— Что ж, проси меня, о чем пожелаешь, — медленно промолвил император, ибо уже чувствовал, что за словами незнакомца скрывается нечто большее, чем простая просьба.

— Освободите герцогиню Кларамонду и всех бордоссцев, томящихся в тюрьме по вашей воле, и поклявшихся мне в вечной дружбе!

Захваченный врасплох император вздрогнул, и его лицо стало белее свежевыпавшего снега.

— Кто ты, дерзкий человек, который посмел просить у меня такое?

И тут Юон сбросил с себя плащ нищего и откинул назад волосы. И хотя лицо и руки его были грязны, император смог разглядеть правильные черты его лица и тотчас же понял, что разговаривает с принцем по плоти и крови. А юноша чистым и звонким голосом произнес:

— Я — Юон, герцог Бордосский!

Глава 16

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН ЗАКЛЮЧИЛ МИР С ИМПЕРАТОРОМ И ПРИНИМАЛ ПОСЛАНЦА КОРОЛЯ ОБЕРОНА
Император был настолько изумлен, что на некоторое время лишился дара речи. И пока голос возвращался к нему, он вспоминал о клятве и понял, что должен выполнить желание Юона. А молодой герцог произнес:

— Мы пролили много крови, ваше величество. Но знайте, я провел этот год в лишениях и отчаянии. И, попав на Святую Землю, сражался, чтобы освободить Могилу Господа нашего Иисуса от осквернения ее нечестивцами, и там же помолился, что Бог прости мне все мои прегрешения. Посему я смиренно прошу вас: давайте заключим мир и в день Воскрешения Господа нашего перед этим святым алтарем поклянемся в вечной дружбе.

От этих слов словно камень упал с души императора и суровые морщины его разгладились. Заметив это, Юон, воспрянул духом и продолжал:

— С самого рождения я был преданным вассалом короля Франции. Но в час моей жесточайшей нужды он не пришел ко мне на помощь, не послал ко мне ни одного человека с оружием в руках. Поэтому я вправе заявить, что моей присяге ему на верность пришел конец, и я больше не стану преданно служить ему. А Бордо, будучи небольшой страной, не сможет выстоять в одиночку. Поэтому я прошу вас, сир, пусть Бордо станет частью земель, принадлежащих вашей короне, и дозвольте мне преданно служить вашему величеству!

Растроганный до глубины души император поднял Юона с колен и пожаловал его поцелуем. И все окружающие возрадовались, ибо поняли, что в это мгновение несчастьям и горю наступил долгожданный конец.

Император распорядился устроить пышный праздник, и эта радостная весть дошла до тех, кто томился в его темницах. Среди них была и герцогиня Кларамонда. И когда Юон заключил ее в объятья, он зарыдал от счастья и громко возблагодарил Небеса за ниспосланное ими благодеяние.

Из внутреннего кармана плаща он достал третье — последнее — Райское Яблоко и, положив его на серебряное блюдо, преподнес его императору. Яблоко светилось золотом, и от него исходил сладчайший аромат, словно в зале возжигали благовония. Потом герцог Бордосский поведал всем окружающим историю волшебного плода, после чего император съел его. Его седые волосы тотчас же потемнели, а лицо стало пухлым и розовым, как у красавца-юноши. От этого зрелища все придворные вскричали от изумления, а император испытал неведомую доселе радость. После Юон и его спутники отправились домой, и их с любовью провожал весь алеманский народ.

Все Бордо радостно встречало бывших узников. А Юон, вместе с женой и дочерью стали жить-поживать в мире и спокойствии. Но это продлилось совсем недолго.

Ибо в самом конце года под покровом ночи в Бордо прискакал рыцарь с огромным количеством воинов. Никто не заметил их прибытия; казалось, что они появились прямо из-под земли. И они скакали не останавливаясь, пока не въехали во внутренний двор замка.

Услышав о приезде этого рыцаря, Юон вышел вперед, чтобы встретить его со всеми почестями. Когда рыцарь поднял забрало, Юон узнал в нем Малаброна из королевства эльфов, с которым они познакомились прежде.

Но лицо Малаброна было печальным и усталым, и Юон тотчас же догадался, что гость прибыл с нехорошим известием. Герцог усадил его во главе стола и предложил ему хлеб и вино. Но Малаброн отказался и сказал:

— Достославный герцог, мой господин король Оберон отправил меня сюда с этим посланием. Настало время, когда вы должны отправиться в страну эльфов, что в Раю, как это было предсказано еще при вашем рождении. Поэтому король Оберон наказал вам и вашей жене как можно скорее явиться к нему, чтобы он мог передать вам свое королевство, прежде чем он покинет его…

С низким поклоном Юон отвечал:

— Сир, мне ничего не остается, как послушаться приказа вашего господина. Так расскажите же мне, какой дорогой я должен добираться до вашей страны.

И Малаброн ответил:

— Утром ровно через день вы с женою отправитесь к морю, где увидите ожидающий вас корабль. Он доставит вас к границам нашего королевства. Но ни в коем случае не задерживайтесь, ибо наш господин очень слаб, и ему не терпится навсегда покинуть нас.

И, передав послание, Малаброн исчез из залы так, будто вовсе там не появлялся. Тогда Юон позвал к себе аббата из Клуни и Бернара, чтобы рассказать им о наказе Оберона, которого он не смел ослушаться. И он закончил свою речь такими словами:

— Поскольку мое будущее королевство находится не на земле смертных, мне больше мне не доведется ходить среди людей или сидеть в бордосском замке. Но моя дочь Кларетта — наследница моего замка и всего герцогства, и я вверяю ее вашим заботам. Берегите же ее, как зеницу ока, а ее наследство охраняйте до тех пор, пока она не станет взрослой женщиной. И проследите, чтобы дворянин, который женится на ней, был достойным человеком и принес ей только счастье, как она того заслуживает!

Услышав эти слова, аббат и Бернар опечалились и долго упрашивали Юона не покидать их. Но они понимали, что у него нет выбора, ибо он не мог пойти против воли Оберона.

Много слез пролила герцогиня Кларамонда, когда целовала дочь на прощание. А потом она обратилась к мужу:

— Страна эльфов лежит далеко от нашей земли, но любовь материнского сердца обязательно перекинет мост, через пролив, разделяющих их. Посему, дочь моя, я не думаю, что мы расстаемся с тобой навсегда!

Затем она сняла нагрудный крест и отдала его аббату, попросив его сохранить его до тех пор, пока девушка не достигнет тех лет, когда сможет с наслаждением носить его у себя на груди.

Так Юон и Кларамонда в последний раз приготовились к отбытию из родного Бордо.

Глава 17

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ЮОН С КЛАРАМОНДОЙ МОРЕМ ДОБИРАЛИСЬ ДО КОРОЛЕВСТВА ОБЕРОНА И ОБ ИХ ПРИКЛЮЧЕНИИ С БЕЛЫМ МОНАХОМ
На рассвете следующего дня Юон с женою попрощались с Бордо и всеми, кто их нежно любил. И по пути к воротам Кларамонда сказала Юону:

— Мой дорогой муж, хотя здесь был твой дом, в котором ты родился и возмужал, я не очень сильно любила его, ибо в этом месте мне довелось претерпеть больше страданий, чем радости. Но думаю, что Кларетта будет здесь счастливее нас, потому я и ухожу отсюда с легким сердцем.

И, взявшись за руки, они бодро направились к берегу моря. Там, как и предсказывал Малаброн, их ожидал красивый корабль, искусно изготовленный из хрупких восточных деревьев. Гвозди, которые держали мачты, были из золота и серебра, а паруса — из тончайшего зеленого шелка, как того требовали традиции страны эльфов.

На палубе они не встретили ни души: ни капитана, ни моряков. Но как только они устроились, как паруса внезапно надулись, и корабль понесся прямо в океан. Оба оглянулись и увидели, как стены и башни Бордо становятся все меньше и меньше.

Три дня и три ночи они плыли по волнам западного океана, и ни разу не почувствовали опасности. Когда им хотелось поесть, то они находили самые изысканные яства и сладчайшие вина, а как только их клонило ко сну, то к их услугам тотчас же нашлись удобные шелковые постели. В первый день их путешествия они часто вспоминали о разлуке с любимыми людьми, и тогда на их сердца камнем ложилась печаль. Но время летело с быстротою волн, и они чаще и чаще задумывались о том, какой станет их будущая жизнь и какая судьба ожидает их в волшебной стране эльфов, лежащей за границами их бренного мира.

На четвертый день плавания они увидели впереди землю, которая выделялась на прозрачных водах, словно черное облако. И почти на закате корабль вошел в небольшую гавань, где они и бросили якорь, ибо поняли, что их путешествие подошло к концу. Однако ночью герцогиня Кларамонда не пожелала покидать корабль, где чувствовала себя в безопасности рядом с этим неведомым берегом, к тому же, как ей показалось, совершенно необитаемым.

Она не решалась ступить на сушу даже тогда, когда в вечернем воздухе до них донесся звон колоколов, а это значило, что где-то неподалеку находилась церковь или аббатство. Но Юон с улыбкой промолвил:

— Дорогая, послушай эти колокола и больше ничего не бойся! Ведь звон колоколов — это сигнал для всех христиан, и если мы пойдем на этот звук, то обязательно отыщем славное убежище.

Приободренная словами мужа, она вслед за ним сошла с корабля, и они двинулись вглубь берега, пока не добрались до холма, на котором среди бескрайних зеленых полей расположилось красивое аббатство. Когда они подошли к воротам, звон прекратился, а в небо вспорхнули тысячи белых голубей, которые тотчас же исчезли за стеной.

Когда Юон постучал в крохотное окошечко, ворота распахнулись, и они увидели монаха в совершенно белом одеянии. Монах обратился к ним со словами:

— Входите же, дети мои. И я благословляю Господа нашего за то, что он привел вас сюда и дал нам возможность послужить Божьим созданиям, ибо мало кто навещает нас, а посему нам редко удается проявить христианское милосердие.

Юона с Кларамондой проводили в домик для гостей и принимали с огромными почестями, словно они были августейшей четою. И поскольку их сердца преисполнились благодарностью к милостям Божиим, в полночь они встали и пришли послушать мессу.

И, подумать только, когда месса еще не закончилась даже наполовину, монахи покинули свои места и толпою вышли из часовни. Тогда Юон схватил за рукав одного из них и воскликнул:

— Господин монах, почему вы насмехаетесь над Господом нашим, прослужив лишь половину мессы?

Монах, тщетно пытаясь вырваться, не проронил ни слова в ответ. Но Юон крепко держал его, а свободной рукою перекрестился и произнес:

— Во имя этого благословенного знака, я приказываю тебе ответить, что вы за монахи и почему прервали мессу?

Когда Юон перекрестился, монах задрожал всем телом, словно охваченный холодным ветром. Но все-таки ему удалось поднять руки и откинуть назад капюшон. И Юон с Кларамондой смогли посмотреть ему прямо в лицо.

И они увидели, что оно было темным и печальным и вовсе не походило на лицо смертного, и на челе его застыла скорбь, неведомая ни одному живому. Увидев это, Юон схватил монаха за другой рукав и осведомился в третий раз:

— Кто ты — человек или демон? Или ты — один из жителей страны эльфов?

И тогда монах ответил:

— Я не человек и не демон, и мы не живем в волшебном королевстве. Мы не живем ни в королевстве эльфов, ни в Аду, ни на земле. Мы те, кто некогда занимали высокое положение на Небесах. И когда гордый и своенравный Люцифер восстал против нашего Господа, мы не обнажили против него меч и не присоединились к ангельскому воинству. Посему нас выслали с Небес в эту страну, которая лежит между миром смертных и тем, что находится за его пределами. Это страна находится ни наверху, ни внизу. И мы обязаны жить здесь до Судного Дня. И если потом мы выйдем отсюда целомудренными и безгрешными, и с сердцами, преисполненными радости, сможем гордо помолиться Господу, то может быть мы снова попадем в наш дом, которого мы лишились. Но это утомительное ожидание лежит на нас, подобно клейму, и нам не остается ничего, кроме вечного раскаяния, что объединяет нас все эти бесконечные годы!

И тогда Юон снова перекрестился. И когда он заговорил, его голос сотрясался от жалости.

— Если молитвы простых смертных смогут помочь вам, тогда знай же, что мы будем вечно вспоминать о тебе, друг мой. И да воцарится между нами мир и согласие.

И, когда монах дважды опустил голову, единственная слеза выкатилась из его глаз.

— Ваш мир будет для нас подобно дождю, упавшему на выжженную солнцем землю. Я с радостью оставил бы вас здесь, но эта срединная страна не подходит для вас. Ибо за ней лежит ваш бренный мир, а впереди — страна эльфов. Зачем вы туда направляетесь?

Юон, взяв Кларамонду за руку, ответил:

— Это моя жена — герцогиня Кларамонда, а я — Юон, герцог Бордосский из французского королевства. Но сейчас король Оберон строго наказал нам явиться в страну эльфов, где он желает передать нам управление его страной.

Услышав эти слова, монах отвесил низкий поклон.

— Благородные господин и госпожа, вы оказали нам великую честь, явившись сюда. Как только наступит рассвет, я сам провожу вас до того места, откуда вы сможете добраться до ваших владений.

Поэтому, когда первый солнечный луч озарил землю, монах вывел их из Белого Аббатства и провел их между двумя высокими холмами, покрытыми зеленью. И тут они увидели перед собой красивую и приветливую землю, на которой возвышались прекрасные замки и сверкающие стены укрепленных городов. Но монах не смотрел туда. Вместо этого он закрыл лицо ладонями и произнес:

— Ступайте же вперед к вашим владениям и процветайте там. Ибо перед вами та самая страна, которую вы ищете.

Когда Юон с Кларамондой спускались с холма к этой зеленой стране, озаряемой солнечными лучами, в воздухе громко протрубила труба, возвещающая о прибытии знатных и достойных людей.

Глава 18

ПОВЕСТВУЮЩАЯ О ТОМ, КАК ОБЕРОН ВСТРЕЧАЛ ЮОНА С КЛАРАМОНДОЙ В ИХ КОРОЛЕВСТВЕ
Юона с Кларамондой радостно встречали в их стране. Как только они прибыли туда, то сразу же отправились в замок к королю Оберону. При виде их он встал и с радостью двинулся им навстречу. Расцеловав герцога и его жену, он произнес:

— Дорогие друзья мои, теперь я ухожу на покой с радостью, ибо вы выполнили свое давнишнее обещание и явились сюда, чтобы забрать у меня тяжкую ношу королевского сана. Поэтому я могу удалиться, чтобы отдыхать в Раю. А теперь я созову всех придворных, все эти годы служивших мне верой и правдой, чтобы они торжественно поклялись, что и вам будут служить с той же преданностью, что и мне.

И он повел Юона с Кларамондой на самый верх самой высокой башни замка, а потом взял лук, сделанный из эбонита и золота, и выпустил из него четыре стрелы: на север, восток, юг и запад. Когда стрелы улетали, они издавали сказочно красивый звук. Все это означало, что Великий король страны эльфов призывает всех своих подданных к себе.

Изо всех уголков страны стало собираться удивительное общество. С гор спускались карлики и гномы, гоблины и воздушные духи. Из прозрачных рек и ручьев показались русалки, наяды и келпи — водяные в образе лошадей. Из огня стали выскакивать сверкающие саламандры и драконы, а из зеленой земли появились эльфы, блуждающие огоньки, нимфы и фавны.

Услышав об уходе Оберона, они пришли в глубокое уныние, ибо он долго и мудро правил ими, и во время его царствования не случилось ни одной несправедливости. Затем Оберон вывел вперед Юона и Кларамонду, и все собравшиеся поклялись, что будут служить им верой и правдой.

Когда все это кончилось, и вслед за королем они прошли в другую залу, то увидели позади огромное войско вооруженных воинов со своим командующим во главе. Им оказался знаменитый король Артур, некогда правивший Британией долгие годы и после того проживающий в Авалоне, находящемся между двумя мирами. И король Артур подошел к Оберону со словами:

— Как же так, любезный король Оберон? Если ты решил покинуть свое королевство, это твое право, и никто не может отрицать этого. Но почему на свою смену ты призвал этого смертного, совсем еще зеленого юношу? Стране эльфов нужна твердая рука, и эта рука — моя!

Он произнес это так громко, что его слова прокатились эхом по зале. Но Оберон лишь покачал головой и промолвил:

— Верно, что законы запрещают, чтобы этой страной управляли люди, равно как и то, что наши способы управления глубоко разнятся с их способами. И все же мы подчиняемся определенным решениям, которые мы не вправе изменить. Во время моей первой встречи с Юоном мне стало совершенно очевидно, что это именно тот, кому судьбою предназначено занять мой трон. Поэтому мы все вынуждены…

Но Артур, побагровев от ярости, перебил Оберона.

— Я, кто некогда был королем Британии, не собираюсь быть вторым в этом — другом — мире! И пусть этот юнец остерегается меня, если он посмеет командовать мною или моими людьми!

Услышав такие слова, король Оберон утратил спокойствие и с жаром ответил:

— Я еще не лишился своей власти. Поэтому говорю тебе, Артур, не будь столь самонадеян, чтобы вызвать мой гнев! Ибо этим ты вынуждаешь меня навлечь на тебя погибель! Ибо стоит тебе восстать против меня, и ты мигом вернешься в мир простых смертных в обличии оборотня. Днем ты будешь человеком, а ночью — волком. И все будут бояться и ненавидеть тебя, пока не умрешь позорной смертью.

И тут Юон осмелился коснуться крепко сжатого кулака Оберона. И герцог промолвил:

— Ваши величества, вы оба — могущественные и великие господа. И вам не пристало гневаться друг на друга по этому поводу. Все люди знают славного короля Артура Британского. И кто я такой, чтобы занять его место?

Оберон улыбнулся и, после некоторых размышлений обратился к Артуру с такими словами:

— Этот — другой — мир очень велик. Никому, даже мне, неведомы его истинные границы. За ними же обитает зло, которое вечно давит на эти светлые земли. И долг того, кто управляет этой страной всегда охранять ее от черного зла, так что борьба с ним предстоит на все времена. Поэтому, Артур, я отправляю тебя на восточные границы, чтобы ты охранял их силой своего духа и оружия. А тебе, Юон, я назначаю смотрителем западных границ. Таким образом здесь будут два короля, и тогда между вами не возникнет никаких разногласий.

И тогда Юон с Артуром в знак дружбы обменялись крепким рукопожатием и поклялись честью, что поступят так, как решил король Оберон.

Затем Оберон снял корону, меч и все королевские регалии и благословил свой народ, собравшийся для того, чтобы оказать ему соответствующие почести. Потом он поцеловал Кларамонду, Юона и Артура. И в полном одиночестве вышел из залы, и все расступились, давая ему пройти; а когда он подошел к огромному окну, занимавшему целиком противоположный конец залы, через него ворвался ослепительный луч света. Он был то золотой, то серебряный и переливался всеми цветами Небес и земли. И из этого луча света, который показался всем похожим на ворота, в залу ворвался звук восхитительного пения.

Оберон в последний раз оглянулся и посмотрел на своих придворных. На его лице играла улыбка. А потом он через эти ворота вошел прямо в Рай и исчез.

И с тех самых пор у страны эльфов не стало больше границ, сообщающихся с миром смертных, и что-то странное произошло со временем и пространством, и никто толком не смог бы разобрать, что ныне происходит там. Однако ходят слухи, что Юон зорко охраняет западные границы, не давая злу, зреющему во тьме, беспокоить души людей, и что эта героическая борьба со злом никогда не кончится до самого Судного Дня. Потому что, обладая внешностью юноши и мудростью старца, он со своей славной женой управляет страною эльфов к величайшей радости всего человечества.

Такова история Юона, бывшего герцога Бордосского, а каков будет ее конец, об этом не знает никто.



РЫЦАРЬ СНОВ (роман)

Рамсей Кимбл видит странные сны о других мирах. Несчастный случай, смерть в этом мире — и он очнулся в совсем другом…

И, как оказалось, — еще и в теле недавно умершего там принца. Теперь ему предстоит сделать выбор: доказывать, что он — вовсе не принц Каскар, или принять на себе эту роль и править королевством Улад?

Глава 1

Комната была так велика, что ее углы скрывались в тени; освещение исходило из единственного шара, установленного посредине длинного стола. С трудом можно было разглядеть закутанную в плащ женщину, сидящую на троне под балдахином во главе стола. В комнате тепло, но женщина плотнее запахнулась в меховой плащ, словно ей холодно.

Однако мужчины, сидящие в гораздо менее внушительных креслах, хорошо видны. Мужчин четверо, в возрасте от юношеского до средних лет. Все молчат, словно каждый не хочет— или боится— поделиться мыслями с остальными.

Справа от женщины расположился одетый в черно-белое одеяние Оситес, Верховный Шаман, представитель Незримой (хотя и ощущаемой) Силы. За ним— личный советник Урсвик, он чуть помоложе шамана. Эти двое представляют зрелость и консервативную осторожность, уравновешивая молодость и нетерпеливость тех, кто сидит напротив них.

Одежда принца Бертала поблескивает, когда он нетерпеливо ерзает; на его груди сверкают драгоценностями геральдические символы. Его сосед одет менее роскошно, и на его одежде только герб двора. Но на лице у него высокомерное выражение, свидетельствующее, что это не простой слуга, а один из тех, кто присутствует здесь как равный. Это Мелколф, искатель новых путей мысли, экспериментатор, недавно сделавший открытия, которые заставляют с ним считаться.

Все слегка повернулись в сторону трона с балдахином, словно ожидали слов сидящей на нем. Возможно, это подействовало на императрицу, потому что она слегка наклонилась и посмотрела на собравшихся.

Теперь свет упал на ее лицо. Она старая, смуглая кожа плотно натянута на скулах и вокруг острого носа. Глаза у нее властные, они напоминают присутствующим, что ее воля превыше всего, хотят они этого или нет.

— Ты уверен? — Императрица обратилась непосредственно к Мелколфу.

— Доказательство было предъявлено, ваше царственное великолепие, — ответил он с полной уверенностью.

Бертал снова поерзал в кресле. Рука Оситеса, морщинистая, с ясно выделяющимися венами, лежала на столе; он начал постукивать пальцем; при этом свет заблестел в красных и зеленых камнях перстня. Шаман словно отсчитывал количество произнесенных слов или прошедшее время.

Урсвик, обычно придерживающийся консервативного курса, на этот раз поддержал Мелколфа, хотя слова его прозвучали так, словно он делает это не вполне добровольно.

— Прошло три обмена, ваше царственное великолепие. Все три успешные.

Снова наступило молчание. Его нарушил Оситес:

— Это неправильное, злое дело…

Глаза императрицы устремились к нему.

— Зло бывает малое и большое. Ты сам, преподобный, провозгласил пророчество, что произойдет с этой землей, если дела пойдут в соответствии с обычаями. Мой сын лежит на смертном одре. Он едва дышит, и только пока он дышит, у нас есть время, чтобы остановить или развеять тьму, которую влекут на нас Очалл и его раб Каскар.

— Можешь ли ты отрицать, что задуманное ими зло, — продолжала она, — очень большое зло, способное поглотить все, чего добились мой супруг Хунольд и мой сын Пиран? Иногда у нас не бывает выбора между добром и злом, а только между малым злом и большим. Именно таков наш выбор в этот час.

Оситес отвел глаза от ее яростного взгляда. Палец его двинулся по столу, чертя знаки, которые никто, кроме него самого, не мог понять.

— Твои слова справедливы, царственное великолепие. Но зло остается злом. — Оситес, шаман, смолк, словно отстранился от того, что предстояло сделать.

— Ты уверен, что нашел нужного человека? — На этот раз заговорил Урсвик, обращаясь к Мелколфу.

Мелколф пожал плечами.

— Спроси его преподобие шамана. Это его знание обыскивало миры для нашей цели.

— Да. — Шаман не поднял взгляда от своего движущегося пальца. — Найден двойник Каскара. Сон совершенно ясен, все записано.

— Видите? — спросил Мелколф. — Все готово. Нужно только действовать. И судя по последним докладам, действовать быстро. Его верховное могущество быстро теряет силы. В его комнате постоянно находится человек Очалла. Как только принц перестанет дышать, Каскар будет объявлен правителем. И неужели вы думаете, что после этого хоть один из нас будет в безопасности даже на час?

Бертал провел языком по губам. Неуверенно взглянул на императрицу Квендриду, сидящую в «пещере» своего трона. Пальцы его сомкнулись на рукояти церемониального меча.

— Несмотря на всю свою дерзость, — продолжала старая императрица, — Очалл открыто не выступит против меня. Но есть и тайные пути, да. Я не сомневаюсь, что он намерен со своей обычной эффективностью устранить всех противников. И так как Каскар полностью в его власти, его замыслы простираются очень далеко. Увидеть, как все, ради чего боролись мы с мужем, ради чего старался Пиран, увидеть, как все это гибнет из-за этого… этого человека!.. — Она ударила кулаком по столу, голос ее стал глубже и напряженней.

— Если исчезновение одного человека, о котором мы знаем только, что он существует, может спасти нашу землю, по мне это достойное деяние! — Взгляд ее сосредоточился на шамане, словно требуя от него ответа. Но тот молчал.

— Хорошо. Быть по сему. Надо все сделать как можно скорее. Но еще один человек должен знать об этом…

Все удивленно посмотрели на нее.

— Герцогиня Текла. Она на пути сюда для церемонии своего обручения — с Каскаром. Мы хорошо знаем, что делает она это вынужденно и под угрозой. Однако она любит свою страну и не хочет видеть ее под пятой Очалла, поэтому идет на это. Нам тоже нужен Олироун, но мы не разграбим его, как это сделал бы Очалл. Теклу любят в ее стране. Ее народ восстанет, даже если бы это означало разорение страны.

— Мои глаза и уши передали мне много сообщений. В Олироуне уже неспокойно. Распространяются слухи, что Текла выходит замуж по принуждению. И поэтому мы должны убедить ее, что ей не обязательно будет выходить за Каскара…

— Царственное великолепие, — осмелился заговорить Урсвик, советник, когда его госпожа смолкла, чтобы перевести дыхание, — разумно ли это? Следует ли ей знать? Особенно если все будет проделано до ее прибытия?

Императрица кивнула.

— Она должна знать. Должна понять, что мы делаем это и ради блага ее земли. Это сделает ее впоследствии сговорчивей, когда мы предложим ей соединиться с Берталом. Если Каскар умрет так, что она не поймет причины, она может уехать в Олироун и заключить союз, который нам не понравится. Но если она будет уверена, что ей не нужно обручаться с Каскаром, она может принять сторону Бертала. И твой долг, — теперь ее ястребиные глаза были устремлены на принца, — ухаживать за ней со всем искусством, о котором я так наслышана…

Принц вспыхнул. Он открыл рот, словно собираясь ответить, но императрица продолжала:

— Ты, Оситес, приведешь ее сразу после прибытия в мои личные покои. Я дам ей понять, что мы сделали и почему. Никого другого я не могу просить рассказать об этом. Каскар… — Она перевела дыхание и заговорила снова. — Каскар сын моего сына по плоти, но не по духу и уму. Я верю в древние легенды об одержимых. Не знаю, как добился Очалл этой перемены в нем. Может быть, тебе стоит заняться этим, мастер, — взглянула она на Мелколфа. — Может, Очалл тоже владеет машинами, которые могут изменить душу человека? Или, Оситес, он может призвать себе на помощь Неограниченную Силу?

— Может быть, — негромко ответил шаман.

Квендрида взглянула на него, и впервые лицо ее приобрело удивленное выражение.

— Ты говоришь серьезно, преподобный!

В голосе ее звучало изумление.

— Да, царственное великолепие, этого можно достигнуть мыслью. Есть способы мыслью подавить личность человека. Как Мелколф с помощью своей машины может поместить душу одного человека в тело другого в альтернативном мире. Очалл не из числа Просвещенных. Однако это не значит, что он не знает способов подавления души нашего бедного принца. Он сделал Каскара копией самого себя.

Советник Урсвик наклонился вперед.

— Но если это так, нельзя ли разорвать его заклинание? Почему ты не сказал этого раньше? Как Просвещенный, ты можешь…

— Я ничего не могу, — прервал его Оситес. — Душа Каскара давно погибла. Вы думаете, — он поднял голову, переводя взгляд от одного к другому, — я не пытался? Не знаю, какую силу призвал Очалл, но ее невозможно сломить. Не думайте плохо о Каскаре: он всего лишь беспомощное орудие в руках целеустремленного и злого человека. И теперь мы замышляем его смерть — и смерть еще одного, совершенно невинного человека. И говорим, что это должно быть сделано ради блага Улада.

— Ты знаешь, что должно… — голос императрицы звучал почти умоляюще.

Оситес кивнул.

— Раз ты так говоришь, царственное великолепие, должно. Но от этого дело не становится менее злым, и будет предъявлено нам, когда мы придем к Последним Вратам. — Он поднял голову и закрыл глаза, плечи его обвисли под тяжелыми складками черно-белой мантии. — Я представлю Неограниченной Силе все оправдательные доводы, какие смогу. Но деяние это тяжко…

Настала очередь Мелколфа повернуться в кресле. На его остром лице было еле заметное выражение отвращения, как будто Оситес несет вздор, который младший выдерживает с трудом.

— Значит, нужно действовать немедленно? — спросил он.

Все посмотрели на императрицу. Немного погодя та кивнула, хотя выражение у нее было тревожное и она чуть неуверенно смотрела на Оситеса. Раньше этой неуверенности не было.

— Преподобный? — Она произнесла титул вопросительно.

Оситес опустил руку, закрывавшую глаза.

— Царственное великолепие, координаты уже введены в машину. Сны подготовили избранного, связали его со временем нашего мира.

— Кто он там? — проявил некоторое любопытство Бертал. — Правитель? Его там хватятся? Если у нас есть двойники в альтернативных мирах— а они должны быть, иначе наши эксперименты не получились бы, — живут ли они такой же жизнью, как мы? Есть ли там другой принц Бертал, другой преподобный, — он кивком указал на Оситеса, — другой советник?..

— Обстоятельства разные в каждом мире, принц, — ответил Мелколф. — Думаю, в мире, куда мы посылаем Каскара, осталось очень мало принцев и императоров.

— Кто же ими правит? — спросил Бертал.

— Представители, избранные населением, я думаю. От нашего человека там мы получили лишь разрозненные сведения. Он был студентом, а сейчас ищет работу…

— И он двойник Каскара? — Бертал рассмеялся. — Не принц, а самый обычный человек, который должен своими руками зарабатывать себе на хлеб? Хотел бы я, чтобы Каскар узнал об этом! Хотел бы рассказать ему… — И он снова рассмеялся.

— Это не забавно! — Голос Квендриды прозвучал холодно и резко, как удар бича. Принц снова покраснел. — Ты говоришь о человеке, которому предстоит умереть, и не нужно смеяться над его смертью. По словам Оситеса, тот, кто снами связан с Каскаром, гораздо достойней имперской короны, чем моя кровь. Я хотела бы спасти его, но это невозможно. Да, мастер, это должно быть сделано— и побыстрее, пока еще жив мой сын, император Пиран. Мы не должны колебаться слишком долго.

— Это деяние… злое. — Шаман глубоко вздохнул. — Но предзнаменования также злые. Это правда, у нас нет выбора, но сказать да— я не могу. Вы все согласны. Я внутренне тоже согласился, да простит меня Сила!

— Значит, все согласны? — Императрица, спрашивая, не смотрела на Оситеса.

Мелколф и Бертал быстро и уверенно ответили «да», немного погодя к ним присоединился Урсвик.

— Да будет так, — закончила Квендрида. — Делай же это, мастер. И побыстрее. Как вы все знаете, у нас мало времени.

Трое мужчин встали, поклонились старой императрице и торопливо удалились в тень за пределами света от шара. Оситес остался на месте.

— Друг мой, — императрица протянула к нему руку, — поверь, я понимаю, что сейчас в твоем сердце. С помощью Неограниченной Силы найден этот человек, которого мы приносим в жертву, и ты сам установил, что он связан с судьбой Улада. Долг — жестокий повелитель. Я произнесла слова, которые не сказала бы, если был другой путь достичь того, что должно быть достигнуто. Я приговорила свою собственную кровь, своего недостойного внука, потому что он стал бы только личиной, за которой правил бы злой и жестокий человек. Это нелегко… Но я должна это сделать, чтобы все созданное в мире и доброте не было уничтожено.

— Ты знаешь, в каком состоянии была наша земля, когда на трон сел мой супруг. Каждый лорд воевал с соседями, голод и смерть шли по стране рука об руку. Ни один мужчина, женщина или ребенок не был в безопасности. Мой супруг призвал все силы, способные противостоять этому хаосу. Он призвал тебя и других Просвещенных, он вырастил Рощи, в которых вы учите миру и осуществлению. Он укротил непокорных лордов, заботился о торговле городов, он превратил Улад в прекрасную процветающую страну.

— А после него Пиран продолжил дело отца с той же волей и самоотверженностью. Но болезнь, захватившая его, подорвала силы его тела и ума, она победила его. Тут появился этот дьявол Очалл. Он стал так силен, что захватил ключ верховного советника, и никто не смеет противиться ему. А Каскар — Очалл захватил Каскара, как змея захватывает добычу, лишил его собственной воли.

— Я была в глубоком отчаянии, потому что знала — и твои предсказания подтвердили это, — что будет с Уладом, когда станет править Каскар. И тут Бертал и Урсвик привели ко мне Мелколфа, и я снова обрела надежду. Не для блага своего рода — теперь он прервется, но для земли, которую обязана охранять. Да, я живу долгом, а не сердцем, старый друг. И если это деяние действительно ляжет на меня тяжестью, когда я приду к Последним Вратам, я могу оправдаться только всей своей жизнью.

Шаман поднял глаза, и в них была печаль.

— Леди, — негромко сказал он, — я стоял рядом с тобой, когда ты выходила замуж за нашего повелителя, я давал имя твоему сыну, который лежит сейчас, истощенный и беспомощный. Я хорошо знаю, что долг давит на твои плечи такой же тяжестью, как на мои — Сила. Мы давно сделали свой выбор и должны придерживаться его. Я не сомневаюсь, что это деяние спасет Улад, который создал твой Дом. И буду умолять Силу, чтобы из зла возникло добро, потому что другого пути у нас нет…

— Другого пути нет, — повторила она. — А теперь я должна идти к Пирану и смотреть, как жизнь медленно покидает его, молиться, чтобы он жил, несмотря на всю боль и мучения, пока мы не обезопасим страну. И этот долг тяжело лежит на мне.

Она сжала ручки трона, приподняла тело так, словно оно онемело и ей с трудом даются движения. Оситес тоже встал, но не пытался ей помочь: он хорошо знал ее гордость, она не позволит признать свою физическую слабость.

С усилием она выпрямилась, и теперь спина у нее была прямой, голова, в вышитом шарфе с бриллиантом величия, высоко поднята. Она прошла в затененный конец комнаты, двигаясь целеустремленно, Оситес шел рядом, но не касался ее.

Еще один сон! Рамсей Кимбл сел в постели со спутанными скомканными простынями, словно только что закончил бой. Он вспотел, хотя ночной воздух холодный; черные волосы прилипли ко лбу. Осмотрелся, слегка удивившись знакомому окружению своей спальни. Он не в том, другом месте, которое казалось ему таким реальным. Рамсей включил лампу для чтения, потянулся за блокнотом и ручкой, которой заложил нужную страницу.

— Записывай, как только проснешься, — сказал ему на прошлой неделе Грег. — Чем дольше ждешь, тем больше подробностей забудутся. — Рамсей положил блокнот на колени и принялся писать.

— Большая комната, — неразборчиво писал он, — какие-то машины… никогда раньше таких не видел. Два человека… — Он должен припомнить подробности. — Один молодой, в странной одежде, что-то вроде леопарда, обтягивающего трико акробата или танцовщика, плотно обтягивающее, цвет… — Рамсей закрыл глаза и попытался сосредоточиться на воспоминании, которое уже начало ускользать. Да! — Цвет зеленый, темно-зеленый. Поверх этого трико что-то вроде тесного жилета… без рукавов… до середины бедра… но не настоящий жилет, потому что не открыт впереди. На груди рисунок— похоже на жемчужины и золото… очень сложный. — Но он смог вспомнить только общее впечатление.

— Другой человек… постарше… костюм такой же… серый, а поверх что-то вроде жакета… тоже серый… никаких украшений, кроме красной полоски на правой стороне груди. У обоих смуглая кожа… но не черная… темные волосы и глаза слишком… индейские? — Он подчеркнул слово, в котором сомневался. — Человек в сером занят машинами, переходит от одной к другой. Ощущение возбуждения— оба очень напряжены, словно что-то должно произойти. Впечатление, что это другая комната в том же здании, которое снилось мне раньше. Но старика здесь нет. Ощущаются прежде всего их чувства… напряжение… как будто очень многое зависит от того, что они делают.

Закрывая блокнот, он не стал добавлять то, что ощутил в последний момент, — что он сам очень важная часть предстоящего. Конечно, это естественно. Ведь в конце концов это его сон.

Рамсей потушил лампу, поправил подушку и лег. От окна тянулась полоска лунного света. Рамсей смотрел на нее, не испытывая никакого желания спать.

Может, он сам подкармливает сны своим воображением, потому что Грег Хоувелл так ими заинтересовался. Подсознательно ему хочется угодить Грегу, показать себя более важным, и поэтому он видит такие сны. Однако он уверен, что это не обычные сны. Более всего они напоминают отрывки пьесы. Одно действие происходит здесь, другое там, хотя общий сюжет от него ускользает. Но эпизоды снов как будто связаны, а люди, которых он видит во сне, их окружение реальны, как ни в каком другом сне раньше.

Конечно, Грег пришел в возбуждение из-за своего проекта и еще потому, что Рамсей наполовину ирокез. Он все говорил о том, что индеец должен был во сне увидеть своего духа-руководителя, прежде чем стать взрослым. Разумеется, в старину так и было. Но такие волшебные сны, насколько мог судить Рамсей по прочитанному, всегда о животных или о каком-то предмете, который впоследствии мог служить тотемом человека. А эту последовательность странных сцен никак не объяснишь наследственной памятью.

Проект «Сон» в университете новый, и Грег целиком им захвачен. Проект исследует возможность телепатии во сне: контрольный испытуемый смотрит картинку, а спящий должен уловить ее. Но Рамсея это не интересовало. Он уже закончил курс, и пора искать работу. А ассигнований для расширения проекта нет…

Если бы он ничего не рассказал Грегу, когда у него начались эти сны! Рамсей поморщился в лунном свете. Теперь Грег все время преследует его: пиши отчеты, старайся вспомнить, что могло вызвать сон. Разумеется, ничего из увиденного по телевизору, ничего из прочитанного или встреченного не имеет отношения к этим снам. Грег очень тщательно расспрашивал его, и они оба убедились в этом. Но тогда почему ему снятся эти сны? И они, сны, с каждым разом становятся все ярче. В последний раз ему казалось, что он может протянуть руку и коснуться плаща или жилета— одежды того человека в зеленом.

Рамсей испытывал странное возбуждение, словно тревоги увиденных им во сне людей захватили и его. Уснуть не удастся, в этом он уверен.

Он встал с кровати и подошел к окну. Лунный свет исчез, луна тоже. Ее затянули облака. Рамсей вздрогнул и оглянулся через плечо. У него появилось странное ощущение, что за ним наблюдают, и это ощущение все усиливалось. Все воображение! Решено! Он не будет больше проводить никаких экспериментов с Грегом.

В отдалении низко раскатился гром. Рамсей начал торопливо одеваться, он сам не понимал причину этой лихорадочной спешки. Он ни минуты не может больше оставаться в этой комнате! Он посмотрел на часы. Час ночи. Сегодня Грег ночью работает в лаборатории. Хорошо. Он сам отправится туда и скажет…

Затягивая пояс, Рамсей покачал головой. Неужели необходимо разговаривать с Грегом сейчас, в такой час ночи? Он, должно быть, спятил… Эти сны… Хотя если он скажет Грегу, что все кончено, может, удастся вернуться и уснуть? Завтра в десять утра у него встреча с менеджером по кадрам из заведения Робинсона. И он не собирается упускать такую возможность. Да, надо обязательно сказать Грегу, что все кончено, вернуться, принять аспирин и хорошо выспаться.

В коридоре он понял, что чуть ли не бежит, но ничего не мог поделать с охватившим его ощущением, что нужно торопиться. Рамсей знал только, что должен выйти из дома, отправиться в лабораторию. Он обнаружил, что сжимает в кулаке ключи от машины, хотя и не помнил, когда взял их.

Снаружи было темно от дождевых туч, закрывших небо. Рамсей сел в машину на стоянке и сразу на полной скорости повел ее. Но потом заставил себя ехать медленнее. Почему он так торопиться? Почему…

Однако внутренняя тревога усиливалась, заставляла ехать быстрее, скоро она переросла в какой-то страх, от которого Рамсей оглядывался, словно кто-то сидел за ним в машине и приказывал ему торопиться.

Что с ним происходит? Он должен увидеть Грега, узнать у него, является ли такая реакция нормальной после его снов. Но… но это совсем не дорога в лабораторию! Ему следовало свернуть на Ларчмонт, а теперь он проехал уже лишних два квартала. Теперь придется повернуть на Аллоуэй, а потом ехать через парк к озеру.

Он не хотел туда ехать… что его заставляет?..

От страха пересохло во рту. Его руки на руле, нога на педали — но он не хочет туда ехать! И не может заставить себя повернуть, уйти от принуждения, которое заставляет его двигаться в темноту.

Началась буря, и очень сильная. Дождь впереди встал стеной, огни фар не пробивали эту стену. Разумно остановиться и подождать, но то, что овладело им, не давало остановиться. Он не видел больше освещенных окон и уличных фонарей. Должно быть, приближается к парку, и дорога здесь поднимается. В такой дождь ее повороты очень опасны.

Но он по-прежнему не может остановиться.

Фары слабо осветили белые перила слева, он как раз над речным обрывом…

И тут…

В слабом свете фар фигура. Рамсей невольно закричал и свернул, чтобы не столкнуться с ней. Машина устремилась к ограде. Послышался удар. Рамсей снова ощутил страх, поняв, что машина летит вниз.

Глава 2

Запах… Запах цветов. Это было первое, что Рамсей ощутил. Он как будто медленно поднимается по подъему холма в каком-то саду. Но запах гораздо концентрированней, сильней, чем аромат любого сада.

Он попытался вспомнить как можно больше и испытал сильный страх, когда обрывки прошлого стали соединяться в единую картину. Крутой подъем дороги в темноте, поворот, когда он пытался избежать столкновения с человеком, которого мельком осветили его фары. Должно быть, он упал вниз.

Запах цветов — палата больницы?

Он попытался ощутить какую-нибудь боль, какой-то признак, что он попал в аварию. Ничего. Снова его охватил страх — и сильный! Сломанный позвоночник? Полный паралич? Сильный ужас не давал ему шевельнуть рукой или ногой.

Он лежал, парализованный собственными мрачными подозрениями, и тут к нему вернулся слух, как только что — обоняние. Совсем рядом звучит чей-то голос. Но Рамсей не понимает ни слова. В потоке звуков чувствуется ритм, похоже на какое-то пение.

Рамсей медленно открыл глаза. Он лежит на спине, да. Но над ним не потолок больничной палаты; такого не может быть в палате. Взметнулись вверх арки, встречаясь в центре, и с этого центра свисает на цепи маятник в форме клетки сложной резной работы; в нем светящийся шар. И хоть свет его неярок, Рамсей мигнул и продолжал мигать.

Он не мог различить цветной рисунок на стенах — краска или мозаика между арками, но такого богатства, такого изобилия красок ему не приходилось видеть. Пение продолжалось справа от него.

Рамсей повернул голову, отыскивая источник звука. Цветочный аромат действовал угнетающе. Вокруг себя Рамсей теперь видел массу цветов. Они покрывают постель, на которой он лежит, но… что?..

За массой цветов кто-то стоит на коленях. Рамсей разглядел только круглую голову, плечи: фигура закутана в плотное покрывало и совершенно скрыта. Только руки, маленькие смуглые руки, подняты так, что ему их видно. В них зажат какой-то небольшой предмет, сквозь пальцы пробивается его блеск.

Рамсей попытался понять слова, которые произносит закутанная фигура. Но не распознал ни одного знакомого. Только звуки. Что случилось?

Теперь он намерен проверить подвижность своего тела.

Сначала правая рука… К его радости, он смог поднять ее. Двигалась она странно, скованно, словно он долго пролежал в одной позе и рука затекла. Подняв руку, он выпустил то, что было зажато в пальцах, и этот предмет скользнул по его телу в цветы.

Закутанная фигура вздрогнула… замолчала… отпрянула в сторону… встала. Поднялась рука, откинула вуаль, приоткрыв лицо под ней.

Девушка — но он ее никогда не видел. Однако в лице ее есть что-то знакомое. Именно ее он не видел, но видел похожих— по фигуре, цвету кожи. Видел во снах!

Он снова во сне. Может, на самом деле сейчас лежит без сознания в больнице и вернулся к подсознательным картинам, которые за прошедшие недели стали такими яркими.

Однако Рамсея оторвало от собственных мыслей выражение лица девушки. Она смотрела на него вначале с… вероятно, самое подходящее слово— страх. Но страх постепенно начал уходить, сменяясь другим чувством, которое Рамсей понять не мог, глаза девушки слегка сузились, губы сжались.

Кожа у девушки гладкая, коричневая с легким красноватым оттенком. Она может быть америндианкой, только не хватает широких скул. Лицо у нее с тонкими чертами, овальное, нос с высокой переносицей, может, слегка великоват для подлинной красоты. Но самое замечательное — ее глаза. Рамсей смотрел прямо в них, и они казались все больше и больше, и он наконец видел только их.

Что-то слегка коснулось его щеки. Он понял, что девушка подняла руку и прижала пальцы к пульсу у него на шее.

— Каскар? — Одно слово, произнесенное вопросительно.

Но Рамсей это слово не понял. Такого яркого сна у него еще не было. Может, он вызван каким-то наркотиком, которым снимают боль в теле. Лекарство усилило яркость сна.

Он понял, что не может оторвать взгляда от глаз девушки. Должно быть, она каким-то образом пытается получить у него ответ, в котором отчаянно нуждается.

Потом он снова увидел, что она удивленно нахмурилась. Он ей не ответил, и это, по-видимому, каким-то образом напомнило ей об опасности. Он знал это так ясно, будто она произнесла это вслух. Она взглянула направо, налево, потом снова на него. Палец, который проверял его пульс, теперь был прижат к ее губам в жесте, который он легко понял.

Она плотно запахнулась в вуаль, но не стала прятать лицо и быстрым движением скрылась из поля его зрения. Так как она дала ему понять об опасности, он послушался и остался лежать неподвижно.

Но где он?

Резной потолок над головой, цветы… Их запах стал так силен, что Рамсея слегка затошнило. Он пытался понять, что все это значит. Рамсей не помнил, чтобы в прошлых снах ощущал запахи. А прикосновение девушки к его щеке и горлу — он все еще ощущает его.

Где он? Что случилось?

Он отчаянно пытался вспомнить последние мгновения, прежде чем упал в темную пасть речной долины. Дождь, фигура, показавшаяся в свете фар. Это он помнит ясно. Однако не яснее, чем запах цветов вокруг. Но ведь это не может быть реальностью!

Проснись, твердо приказал он себе. Проснись — немедленно!

Если его сновидение вызвано наркотиком, подействует ли такая тактика? Кажется, нет. Он не просыпается. Цветы, все это место — все остается. Вернется ли девушка? Что она сказала? Рамсей попытался правильно воспроизвести это слово, но не вслух.

— Каскар. — Это человек, состояние, место? Что такое Каскар?

И почему он лежит здесь?

Он поднял правую руку, так, чтобы увидеть ее. Кожа гораздо темнее, чем обычно, и на большом пальце широкое кольцо, золотое, сложной работы, с каменной геммой, словно должно служить печатью. На запястье тоже золотая лента, она скрывается в рукаве цвета меди — никогда в жизни не носил он такой цвет.

В предыдущих снах он видел других, но никогда — самого себя, свое тело или одежду. В тех снах он казался себе бестелесным духом, который наблюдает за действием, но сам в нем не участвует. А эта реальность руки с кольцом и лентой на запястье — ужасна.

Какое-то движение; он быстро поднял взгляд. Перед ним снова девушка. Теперь она схватила его с повелительной решимостью, потянула на себя. Сообщение достаточно ясное. Она хочет, чтобы он встал и пошел с нею.

Рамсей приподнялся. Оцепенение, которое он ощутил в руке, в пальцах, казалось, охватило все тело. Одновременно он понял, что лежит не на мягкой постели, но на какой-то длинной твердой, как камень, плите, которая покрыта лишь тонкой алой тканью. В голове и в ногах стоят высокие канделябры, высотой с него самого: он убедился в этом, неуверенно встав на ноги и держась за край усыпанной цветами плиты. В каждом подсвечнике свеча толщиной с его предплечье; от свечей поднимаются тонкие струйки ароматного дыма.

Снова девушка потянула его за руку, потащила от плиты— в тень, куда не достигал свет лампы над головой и свечей. Рамсей вздрогнул, увидев четверых мужчин, по одному в каждом углу помещения, в котором он лежал. Головы у них склонены, руки сжимают рукояти мечей, которые, обнаженные, упираются в пол.

Рамсей послушно пошел за девушкой. Никто из мужчин не пошевелился. Проходя мимо одного из них, Рамсей увидел, что тот со странным напряжением смотрит только на лезвие своего меча. Но это не статуя, а живой человек. Рамсей видел, как поднимается и опускается его грудь при дыхании.

Их абсолютная неподвижность, то, что они не обращают никакого внимания на Рамсея и девушку, все это не показалось ему странным. В конце концов это ведь сон. А во сне можно ожидать самого необычного. Его тревожило только, что он видит все происходящее слишком четко и в мельчайших подробностях. Ни один сон за прошлые месяцы не сравнится с этим.

Все четверо, как отметил Рамсей, одеты так же, как люди в лаборатории, в плотно прилегающее трико и свободные куртки, доходящие до середины бедра. Трико у них черное, верхняя одежда серая, с большим вышитым гербом на груди. Рамсей взглянул на собственное тело и обнаружил, что одет в такую же одежду, но других цветов.

Трико у него, плотное, облегающее и эластичное, цвета меди. Жилет— золотого, с красным гербом на груди. Множество мелких драгоценных камней нашиты сложным узором. На ногах мягкие гладкие сапоги, высотой до лодыжек, того же медного цвета.

Девушка снова прикрыла лицо вуалью, и теперь Рамсею видна была только ее рука, которой она по-прежнему крепко держала его. Как и у него, у нее на большом пальце массивное кольцо с синим камнем с гравировкой. На указательном пальце кольцо из золота со странной маской рогатого существа, с зелеными глазами; на мизинце широкое кольцо с рисунком, который Рамсею не виден. Во всем остальном девушка подобна тени среди теней. Они быстро удалялись от плиты, на которой он проснулся.

Миновали колонны, которые он лишь с трудом разглядел в полутьме, и приблизились к стене, каменной панели с резными фигурами, которые тоже были почти не видны. Девушка подошла к стене и сунула палец в глубокую резьбу. Наверно, привела в движение какую-то пружину, потому что при этом прикосновении часть панели раскрылась, как самая обычная дверь. И они оказались на узкой лестнице, освещенной сверху шаром.

Впереди коридор, лучше освещенный этим же шаром. Коридор кончается у двери, похожей на те, что Рамсей знал всю жизнь. Его спутница распахнула дверь, и они вошли в комнату, освещенную гораздо ярче, чем та, в которой он проснулся.

Любопытство преодолело беспокойство из-за этого навеянного наркотиком сна. Рамсей не боялся, ему хотелось узнать, что же будет дальше. Девушка выпустила его руку, оставив стоять в комнате, и Расмей осмотрелся.

Кое-что в комнате показалось ему знакомым. Он видел это в своих ранних снах, в которых всегда присутствовал пожилой человек в длинной черно-белой мантии.

Стены поверх панелей были покрыты длинными полосами вышивки. Изображения явно фантастические, растительность странной формы и невероятных цветов, а животных таких Рамсей в своем мире не знал. В огромном очаге, даже на четверть не заполняя его черной пещеры, горит огонь. Перед очагом две длинные скамьи, крытые жесткой желто-белой тканью, на которой сверкают золотые блестки.

Между ним и очагом длинный стол на резных ножках. На нем множество предметов, включая бронзовые подсвечники, кубки, блюдо с чем-то похожим на яблоки, только очень большие, и тому подобное.

Если не считать скамей, больше никаких сидений нет. Однако тут и там груды больших квадратных подушек, сделанных из тканей разного цвета, но очень похожих друг на друга. Свет исходит от четырех висячих шаров в филигранных клетках.

Девушка подошла к ближней из длинных скамей. Она сняла вуаль, закрывавшую ее с головы до ног, бросила на конец скамьи, и только тогда повернулась лицом к Рамсею.

Платье ее оказалось подобно его одежде, только верхняя куртка длиной до лодыжек. По обе стороны она была разрезана, так что ее стройное тело, обтянутое более светлым облегающим трико, видно выше бедер. Она выбрала сине-зеленый цвет, почти как гемма на кольце ее большого пальца, в поразительном контрасте с густой вуалью, которую она сбросила. Вуаль пепельно-серая.

На груди у нее вышивка серебром, рисунок гораздо проще того, что на нем самом. Изображена голова кошки, с глазами из желтого камня, размером с ноготь его большого пальца; они словно светятся и очень похожи на глаза живого животного.

Волосы у девушки густые и черные, коротко остриженные; их сдерживает серебряная лента с еще одним изображением кошачьей головы на лбу между глазами. Эксцентричный костюм, но очень подходит девушке. И чувствуется в ней величие, словно она привыкла всю жизнь отдавать приказы и в ответ ждет безусловного повиновения.

Она по-прежнему смотрела на него внимательным оценивающим взглядом, как когда он впервые ее увидел. В это время послышался легкий скребущийся звук. Не поворачивая головы, девушка что-то сказала. В ее звучном голосе, показалось Рамсею, прозвучал вопрос.

Ответил ей более слабый голос. Девушка снова заговорила; справа от Рамсея открылась дверь, и вошла другая женщина. Одета она была почти так же, как девушка, только проще и в тусклых ржаво-коричневых тонах. На одежде тоже голова кошки, только меньшего размера и без камней в глазах. Лицо у женщины полное и широкоскулое, короткие волосы жесткие, их сдерживает только лента цвета ржавчины.

Она закрыла за собой дверь и остановилась, не отводя взгляда от Рамсея. Широкий рот открылся в таком откровенном изумлении, какого Рамсею не приходилось видеть. Она долго стояла и просто смотрела. Потом быстро заговорила девушка, слова ее сливались друг с другом, и Рамсей даже не мог отделить один странный звук от другого.

Когда она заговорила, взгляд женщины переместился с Рамсея на девушку, потом обратно. Первоначальное изумление по мере слов девушки рассеивалось. Девушка снова взглянула на Рамсея.

Медленно, явно стараясь, чтобы ее поняли, она коснулась пальцем с кольцом головы кошки у себя на груди.

— Текла, — произнесла она. Должно быть, это ее имя. Теперь она ждала его ответа. Неужели в этом сне он по-прежнему Рамсей Кимбл? Конечно, кем еще он может быть, несмотря на одежду и странные обстоятельства их встречи.

Он в свою очередь указал на себя.

— Рамсей Кимбл, — ответил он.

Снова другая женщина пришла в смятение. Она яростно покачала головой и произнесла то же слово, что и раньше девушка:

— Каскар!

Словно пытается доказать, что он не тот, кем себя назвал, а другой.

— Рамсей Кимбл! — повторил он, громче на этот раз и со всем упором, какой мог сделать на этих двух словах.

Текла сделала жест, словно призывала женщину поверить ему. Потом указала на нее и сказала:

— Гришильда.

Хотя манеры эти не из его мира, Рамсей был слегка удивлен, обнаружив, что чуть склонил голову и повторил:

— Гришильда.

Та, кого он так назвал, подошла ближе. Осмотрела его с ног до головы, потом с головы до ног— внимательно и неторопливо. Потом покачала головой и развела руки.

— Каскар!

Текла улыбнулась; впервые, сколько он ее видит, ее лицо утратило напряженность. Словно поведение Гришильды позабавило ее.

Но теперь сама Гришильда разразилась быстрой речью, похожей на поток вопросов; она говорила безостановочно, почти не переводя дыхания. Снова девушка сделала жест — на этот раз подняла руку ладонью вперед, словно требуя молчания. Произнесла единственную фразу. Гришильда коротко кивнула и заторопилась к двери, через которую вошла. Она поставила на место запор, закрыв дверь изнутри.

Текла поманила Рамсея, показав на сиденье рядом с собой у очага. Последовал урок языка. Девушка показывала на различные предметы в комнате, произносила слова, которые он повторял, как мог, и она часто поправляла его произношение. В ее поведении чувствовалась торопливость, как будто по какой-то причине они должны научиться разговаривать как можно быстрее. Рамсея заразила ее тревога.

Какой долгий сон, бегло подумал он. И какая последовательность действий! Он сосредоточился и повторял слова за Теклой как мог лучше.

Рамсей не знал, сколько они просидели так, повторяя слова. Он устал больше, чем сознавал, когда Гришильда прервала урок, принеся поднос с двумя полными до краев кубками, небольшими квадратиками желтоватого хлеба и одним из больших яблок, разрезанным на дольки.

Напиток, как решил Рамсей, какой-то неперебродивший фруктовый сок. Хлеб чуть сладковатый— более, чем привычный ему, но не пропеченый. Вкуснее всего яблоки с плотной мякотью.

Они поели и напились. Текла широко развела руки и что-то сказала Гришильде, потом легко коснулась руки Рамсея.

— Спать… спать, — повторила она слово, которое раньше изобразила пантомимой, закрыв глаза и положив голову на ладонь.

Рамсей едва не рассмеялся. Спать? Он и так спит — и видит сон. Можно ли спать во сне? Очевидно, Текла считает, что можно. Но, конечно, она персонаж из его сна, она не реальна.

Он кивнул, чтобы показать, что понял. Она показала на Гришильду.

— Гришильда… вести… спать…

Одетая в ржаво-красное женщина энергично кивнула и поманила Рамсея. Но повела не к двери, которую закрыла, а назад, в коридор, через который они пришли сюда из того места, где он «проснулся» (если можно проснуться во сне). Рамсей подумал, не предстоит ли ему вернуться на покрытую цветами плиту, к четверым ничего не видящим наблюдателям.

Однако Гришильда повернула налево, открыла нажатием другую панель и привела его в маленькую комнатку, где была только кровать, похожая на кушетку, с единственным покрывалом, свернутым в ногах. Окна не было, но был узкий разрез в стене, через который, очевидно, проходит воздух, потому что в комнате не было душно.

Теперь в этот разрез проникал дневной свет; его вполне хватало, чтобы, когда Гришильда молча вышла, Рамсей смог раздеться. Потом он лег на кушетку и накрылся покрывалом.

Странно, но ему действительно хочется спать. Однако он не поддавался сонливости. У него было о чем подумать. И так как его больше не отвлекали уроки Теклы, воздвигнутый им барьер против сомнений начал быстро распадаться.

Он был достаточно знаком с исследованиями Грега, слушал записи, видел сеансы телепатии во сне, чтобы понять, что эти его приключения во сне уникальны. Но поверить, принять этот сон за реальность — этого он не мог. Слишком многое невозможно объяснить логично.

Рамсей начал восстанавливать мельчайшие подробности того, что увидел, когда открыл глаза. Плита, на которой он лежал, с высокими свечами и зачарованными стражниками — эта сцена преследовала его. Он видел такие раньше. Не как сон, нет… В телевизоре, в кино? Но не в реальной жизни.

Рамсей начал методично искать ответ. Возможно, если он распознает хоть один эпизод, то сможет разгадать все. Где он видел такое раньше?

Картина… Должно быть, на картине. Хорошо. Что за картина? Когда и где? Он попытался представить себе книгу, переворачивал страницы, смотрел иллюстрации. Бесполезно. Не действует.

Может, не книга, а журнал. В памяти его возникли страницы большого формата, он начал их перелистывать. Да!

Расмей сел на кушетке. Он вспомнил!

Это… это гроб! В таких хоронят королей или членов королевской династии. Стражники с четырех сторон, свечи. Немного отличается от картины, которую он вспомнил, но настолько похоже, что он уверен: его догадка верна.

Это означает, что он был мертв!

Но он не мертв! Он сидит здесь. Да и в своем собственном мире Рамсей Кимбл никогда не лежал бы так, со стражниками, с этими свечами, со странной девушкой Теклой, пришедшей оплакивать его. Он может быть в доме для погребений, в гробу, но без всех этих украшений.

Тем не менее он не мог избавиться от мысли, что так обходятся с покойником. А этот Каскар — теперь он знал от Теклы, что Каскар — это имя. Каскаром звали человека, которого Текла ожидала увидеть в гробу. Мертвый Каскар.

Он не Каскар! Он Рамсей Кимбл, абсолютно нормальный американец, который связался с нелепым исследовательским проектом и сейчас испытывает галлюцинации. Но раньше таких сцен он никогда не видел. Настолько реальная, словно вызванная наркотиком. Но если какой-то тип захотел напичкать его наркотиками, так и было бы. Нет, он чувствует, что дело не в наркотиках. И его положили на эту плиту для погребения…

Рамсей глубоко вздохнул и попытался остановить дрожь рук. Пора проснуться. И чем быстрее, тем лучше. Уходи, сон, уходи!

Глава 3

Но кошмар заключался в том, что Рамсей не мог проснуться!

Маленькая тускло освещенная комната оставалась такой же реальной. Рамсей сильно ущипнул себя за руку. Больно— но он все равно не проснулся. От страха пересохло во рту, перехватило дыхание. Он застрял в собственной галлюцинации!

— Не паникуй! — Он произнес это вслух, как будто сами звуки способны успокоить его. Нужно не потерять голову, каким-то образом найти объяснение случившемуся.

Но объяснить это невозможно!

Рамсей осмотрелся, оглядел прочные стены, узкий разрез, в который пробивается дневной свет. Встал и подтащил кушетку к стене под бойницей. Потом встал на кушетку и попытался выглянуть. И увидел только другую стену на некотором расстоянии, освещенную солнцем. Больше ничего не было видно, кроме полоски самого обычного голубого неба.

Рамсея охватило подозрение, и он попробовал открыть дверь. Но Гришильда не закрыла ее. Он смог выглянуть в коридор. В конце коридора узкая лестница, ведущая туда, где его нашла Текла. В другом направлении, почти на расстоянии вытянутой руки, дверь в комнату, где он был с ней. Однако у него было сильное ощущение, что бродить здесь сейчас опасно.

Нужно что-то делать! Если он будет продолжать сидеть и думать, то просто сойдет с ума! Нужно узнать, где он и как сюда попал. Почему-то он все больше уверялся в реальности окружающего. Это не сон. Произошло нечто, совершенно выходящее за пределы его понимания. Ему должны объяснить!

Рамсей торопливо подошел к двери комнаты Теклы. Но не поднял руку к затвору. Текла определенно отослала его. И пока он не узнает больше, нужно придерживаться установленных ею правил. А чтобы знать больше, нужно уметь разговаривать.

Рамсей вернулся к кушетке и постарался расслабиться. Начал произносить слова, которым она его учила, каждый раз призывая для объяснения мысленную картину. Он знает названия всех предметов мебели в своей комнате, знает обозначения простых действий, но нужно расширить словарь. К тому же, вопреки своей воле, он ощущает усталость. Может, если он уснет, сон вернет его в нормальный мир?

Это была его последняя мысль перед сном, но спал он без сновидений или просто не помнил их, когда проснулся от легкого прикосновения. Открыв глаза, он увидел склонившуюся к нему Гришильду.

— Идем… — Она произнесла это слово, отчетливо шевеля губами, явно стараясь, чтобы он понял.

Все еще не вполне проснувшись, Рамсей сел. У женщины на руке висит богато украшенный жакет, который он снял перед сном. Она нетерпеливо смотрит на Рамсея.

Они вернулись в комнату, где девушка учила его словам, но Теклы здесь не было. Старшая женщина не стала задерживаться, но поманила его во вторую комнату.

Здесь стены были отделаны сверкающими светло-зелеными плитами, в которых плясали серебристые точки. В центре комнаты, в полу, ванна, подобная небольшому бассейну. Она полна водой, и Рамсей уловил хвойный запах.

На скамье рядом с ванной груда полотенец. Все это настолько похоже на ванные помещения его мира, что Рамсей узнал сразу.

— Мойся… — Гришильда махнула рукой в сторону ждущей ванны. Потом указала на свежую одежду на скамье по другую сторону от полотенец. — Одежда. — И жестами показала, как одеваются.

Но как выбраться из этого обтягивающего трико? Рамсей не видел никаких отверстий. Он слегка оттянул ткань от горла, но она тут же прильнула снова. А потом он услышал за собой смех.

К нему, широко улыбаясь, подошла Гришильда. Протянула руку к его правому плечу, нажала, и на груди у него ткань разошлась ровной щелью.

— Так… — сказала она и положила его пальцы на вшитую в ткань пуговицу. Потом резко повернулась и вышла.

Рамсей снял трико, не заметив большого зеркала. Но потом уловил в нем свои движения и, раздевшись, подошел к зеркалу и остановился перед ним. И хоть догадывался, что не будет выглядеть самим собой, испытал шок.

Черты лица прежние, но не хватает небольшого шрама на щеке, который он получил при встрече со щепкой в то лето, когда работал на лесозаготовках. Волосы зачесаны назад, спереди с боков они коротко подстрижены. И на волосах широкая золотая лента, усаженная красными камнями. И еще… уши… в них серьги с крупными красными камнями.

На лице ни следа бороды; вообще на теле почти нет волос. А на груди красный рисунок — татуировка, подсказал палец, которым он потер рисунок, — в виде свирепой птицы, может, орла или ястреба, с полуоткрытым клювом и опущенными крыльями.

Итак — это Каскар! Мертвый Каскар. Но только он, Рамсей, совсем не мертв.

Он снял ленту, отстегнул серьги. Но птицу смыть невозможно: она часть кожи. Что касается остального, то, по его мнению, выглядит он вполне нормально.

Но он хочет знать — должен знать!

Рамсей опустился в воду. Увидел чашку с каким-то зеленым веществом — похоже на агат, но это оказался мягкий крем, издававший острый приятный запах. Он зачерпнул горсть, и вода запенилась. Мыло! Вооружившись им, Рамсей принялся блаженствовать в самой большой виденной им ванне.

Когда вода остыла, он вышел и насухо растерся ожидавшими полотенцами. Потом осмотрел груду одежды. Одежда по текстуре ткани и украшениям отличается от той, что он снял, она гораздо проще.

Трико, которое он натянул на себя и застегнул с помощью кнопки-пуговицы на плече, того же ржаво-красного цвета, что и одежда Гришильды. А жилет-куртка поверх трико — зеленый, без всякой вышивки или камней на груди. На правом плече изображена небольшая кошачья голова. Куртка короче его прежней золотой по меньшей мере на три дюйма.

Он не стал надевать золотую ленту и серьги. И стоял перед зеркалом, приглаживая волосы руками, поскольку не нашел никакой щетки, когда вернулась Гришильда. На этот раз с ней была Текла.

Девушка одета была так же, как в прошлый раз, но выражение лица у нее не такое спокойное. Она подошла прямо к нему, осмотрела с головы до ног, как будто в его внешности есть что-то очень необычное.

— Беда… — сказала она. — Ты… идти… с Гришильдой… идти в Килсит. Ищут Каскара… найдут… — она яростно покачала головой… — убьют. — Она повторила это слово, ударив концом пальца его в грудь, как ножом. — Очалл… сердитый… грозится… ты должен уйти.

И прежде чем Рамсей мог возразить или задать вопрос, она подтолкнула его к скамье. Подбежала Гришильда с раскрытой шкатулкой в руках. Она держала ее наготове, а Текла разглядывала содержимое — набор тюбиков и бутылочек.

Девушка выбрала один из тюбиков и раскрыла его. Изнутри выступил толстый, похожий на карандаш стержень. Текла крепко взяла Рамсея за подбородок, повернула лицом к свету и быстрыми мазками закрасила брови. Содержимым другого тюбика смазала волосы и наконец нанесла на лицо слой крема. Потом жестом указала на зеркало.

Больших изменений с помощью своей косметики она не сделала, но эффект повторно поразил Рамсея. Кожа его стала гораздо темнее, брови гуще, они почти смыкались над носом. Лоб стал ниже, и все лицо — грубее и старше.

— Хорошо, хорошо! — сказала Гришильда, восхищаясь работой девушки.

Но Текла пожала плечами.

— Немного, — сказала она. — Что можно сделать. Слушай! — Она схватила Рамсея за рукав, оттащила от зеркала. — Ты должен идти — с Гришильдой. В Килсите будешь в безопасности… потом я приду. Ты учись говорить… Гришильда учить. Нельзя, чтобы захватил Очалл… или… — она колебалась… — или другие. Мы планируем… ты действуешь. Ешь… иди… — Она махнула рукой.

Рамсей хотел возразить. Но ее тревога была так очевидна, что он понял, что может доверять ей. Она сумела — не разрозненными словами, а эмоциями — показать, что она говорит совершенно серьезно. Ему тут опасно оставаться, и ее план — это его единственная надежда.

Он торопливо поел — еда стояла на подносе в другой комнате. Пока он жевал и глотал, Текла расхаживала по комнате, говоря с Гришильдой. Вероятно, отдавала приказы, но говорила так быстро, что Рамсей понял только одно или два слова. Дважды Гришильда, по-видимому, попыталась возразить, но Текла останавливала ее.

Наконец старшая женщина набросила на плечи плащ и сделала Рамсею знак завернуться в другой. Потом указала на него и на небольшой сундучок, стоящий на полу. На крышке у сундучка веревочная петля, и Рамсей понял, что должен нести его.

— Ты… — Текла снова обратилась непосредственно к нему… — человек Гришильды… слуга. Она едет в Килсит… там безопасность.

— Спасибо, — сказал Рамсей, — но почему…

— Почему я это делаю? — Она быстро закончила за него вопрос. — Узнаешь позже. Учись… говорить… потом поговорим, я тебе сказала. Останешься здесь… Очалл… другие найдут… как Каскар… будешь мертв.

То, что она верит в обоснованность своих страхов, очевидно. А он не может возразить так, чтобы она поняла. Лучше слушаться, по крайней мере на первое время, пока он не узнает лучше их язык и не поймет, что происходит, где он и почему здесь оказался.

Он уже повернулся, подхватив сундучок в правую руку, когда Текла схватила его за левую и крепко сжала обеими руками. Рамсей удивился еще больше, чем когда увидел в зеркале произведенные ею изменения. Потому что как будто поток энергии устремился из ее ладоней в его руку.

И дело не только в физическом контакте. В сознании возникла необходимость торопиться и соблюдать осторожность, предупреждение об опасности, совет выполнять все указания Гришильды, чтобы не выдать себя и не подвергнуться необъяснимой, но совершенно реальной опасности.

— Хорошо, — сказал Рамсей в ответ на это мысленное предупреждение. — Я сделаю, как ты говоришь. — Кое-что он сказал на ее языке, кое-что на собственном.

Она энергично кивнула и выпустила его руку, разорвав контакт, такой странный и не испытанный им раньше. Он хотел бы, чтобы контакт продолжился, хоть ненадолго. Может, тогда он узнал бы больше… Но он догадывался, что нужно торопиться, и послушно прошел вслед за женщиной в дверь, которую Гришильда так тщательно закрыла при их первой встрече.

Они оказались в широком коридоре, устланном коврами, с панелями на стенах, со светящимися шарами, развешанными вдоль всей длины на равных интервалах. Гришильда пошла быстро, сделав знак, чтобы он шел за ней на должном, как он предположил, расстоянии для слуги, роль которого он теперь играет.

Дважды им встречались люди в таких же куртках, как у него. Но под ними костюмы желтого цвета с небольшими значками с изображением орла или ястреба, такого же, как у него на коже груди. Встречные поглядывали на Гришильду, но не заговаривали. И Рамсею показалось, что его они вообще не видят, как будто слуга не достоин даже любопытного взгляда.

Коридор перешел в широкую лестницу, которая вывела в новый коридор, еще более широкий. В конце его у двери стояли два стражника, в такой же одежде, как те, у гроба. Один сделал шаг вперед, собираясь о чем-то спросить. Но Гришильда властно подняла руку. В руке ее была зажата серебряная пластинка с изображением кошачьей головы с камнями вместо глаз. Стражник отступил, освобождая проход.

Второй открыл дверь, и Гришильда выплыла в нее, Рамсей — за ней. Они оказались снаружи в сгущающихся сумерках, хотя, по-видимому, по-прежнему в пределах здания. С трех сторон возвышались пятиэтажные сооружения, с четвертой — просто стена. Но в нескольких шагах от двери стоял экипаж, каких Рамсею не приходилось видеть. У него было пассажирское отделение на трех ногах, подобных ходулям, из которого спускалась лестница. Гришильда заторопилась к ней, и Рамсей в роли слуги догадался пойти быстрее и вовремя оказаться у лестницы, чтобы помочь ей подняться.

Внутри он увидел сиденья. Гришильда обвязалась широким ремнем, и Рамсей последовал ее примеру. Только часть пространства была отведена пассажирам, из чего Рамсей заключил, что должна быть еще кабина для пилота или водителя.

Ему пришлось ухватиться за край сиденья. Он с трудом глотнул, потому что экипаж рывком, от которого едва не перевернулся его желудок, поднялся вверх. Гришильда не удивилась; при этом она с тревогой наблюдала за ним, но спустя секунду-две улыбнулась.

Наклонившись немного вперед, так что ее полную грудь удержал ремень, она сказала:

— Летим…

Но экипаж был не совершенно похож на самолеты его мира. Рамсей не видел лопастей, какие бывают у вертолета, и насколько он помнил, не было и крыльев. И не было разбега для обычного взлета. Да и места для такого разбега во дворе нет.

Но они летят, и когда он прижался к окну справа от себя, увидел внизу россыпь огней. Несомненно, они летят над большим городом.

Без часов Рамсей не мог судить о времени, но летели они недолго и опустились с такой же быстротой, с какой взлетели. Гришильда расстегнула ремень, двери раскрылись автоматически, лестница тоже опустилась сама. Рамсей спустился, поставил сундучок на землю, повернулся и помог Гришильде сойти.

Они оказались в толпе пассажиров, которые прилетали в таких же небольших флаерах. Все шли к большому зданию, и Гришильда пошла в том же направлении. Рамсей пошел за ней, стараясь незаметно разглядывать окружающих. Одежда у всех стандартная, разница только в длине куртки. Женские длиной до лодыжки и с разрезами по бокам. Мужские короче, как у него самого (к тому же, как правило, проще и без украшений), или чуть подлиннее, как та, что была у Каскара. На более длинных вышивка и различные богатые украшения. Обычно людей в более длинных куртках сопровождали несколько в коротких. Заметны были серьги и ленты в волосах, хотя и не такие дорогие, как были у него. Иногда вместо металла лента из ткани с вышитым узором.

Когда они оказались в здании, Гришильда подождала, пока он не поравнялся с ней.

— Идем сквозь, — сказала она. В руке ее опять оказалась та же серебряная табличка, которую она показывала стражникам у двери. Она проложила дорогу в толпе, и они оказались у ворот, забранных решеткой. За решеткой виден был ряд капсул, соединенных вместе, как бусы. В каждой капсуле двери для входа пассажиров, внутри размещалось четыре человека.

Гришильда показала табличку человеку у ворот. Тот внимательно осмотрел ее, потом протянул руку назад и ухватился за цепочку. Через мгновение подбежал еще один человек в такой же форме. Он в свою очередь рассмотрел пропуск Гришильды, если это был пропуск, потом поклонился, что-то негромко сказал и провел вдоль линии пулеобразных экипажей. Театрально открыл дверь одного из них, подождал, пока они войдут, и снова закрыл за ними.

Спутница Рамсея со вздохом облегчения скинула плащ.

— Хорошо. Здесь безопасно. Одни… больше никого…

Сидений четыре, они слегка наклонены. Она выбрала одно, села и снова закрепила ремень. Потом указала на соседнее сиденье. Но Гришильда не собиралась отдыхать в пути. Напротив, она тут же занялась исполнением приказа Теклы — учить своего псевдослугу языку.

Гришильда обладала твердостью человека, знающего свой долг и намеренного его выполнить. Не успела машина, в которой сидел Рамсей, задрожать, как он уже занимался делом. И понял, что так будет всю дорогу. Не было окон, в которые можно было бы посмотреть на местность и отвлечься от урока. А женщина трудилась добросовестно.

Она не только продолжала показывать на предметы и называть их, но и достала из сундучка пачку страниц, свободно скрепленных в одном углу. Рамсей не мог сказать, служит ли это здесь книгой, но сосредоточился на учении почти с тем же пылом, с каким его учили. Если он научится говорить, то возможно поймет природу этого странного… сна? Почему-то он был уже не уверен, что это сон. Хотя представить себе не мог, что же происходит.

Во рту у него пересохло от повторения слов, но словарь его заметно увеличился к тому времени, когда Гришильда повернулась и нажала на кнопку в стене.

— Поедим, — сказала она ему, — и попьем. Это утомительно— учить с самых азов.

Через несколько мгновений в стене открылись две щели, и из них выскользнули два крытых подноса. Подносы опустились на выдвинувшуюся полку. Рамсей снял крышку со своего подноса и обнаружил в секциях квадрат желтоватого хлеба, что-то похожее на сушеные фрукты (слегка сморщенные груши и персики) и в самой большой секции какая-то похлебка. Вдобавок тюбик. Гришильда показала ему, как снимать крышку с тюбика. Внутри плескалась темная жидкость.

Рамсей зачерпнул ложкой похлебку. Странный вкус ему не очень понравился, но это еда, а он проголодался. Напиток терпкий, похоже на фруктовый сок. Рамсей с удовольствием поел и напился, а Гришильда тем временем называла все блюда и заставляла его повторять за собой. Время от времени, как и во время урока, она качала головой, когда он неправильно произносил трудные звуки.

Хоть его акцент продолжал не удовлетворять учительницу, Рамсей чему-то уже научился. Когда она говорила медленно, он понимал теперь более длинные и сложные предложения. Они кончили есть и сунули подносы назад в щели. Тут Рамсей взял на себя инициативу и задал вопрос.

— Куда мы едем?

— В Килсит, место, куда уезжает госпожа, когда хочет остаться одна, подальше от двора. Оно за границей, не в Уладе.

— А сейчас мы в Уладе?

— Да. А едем в Олироун, страну моей госпожи. Хотя ее собираются отобрать у нее. — В голосе женщины звучала горечь.

— Кто собирается?

— Правители Улада. Они хотели, чтобы она обручилась с наследником Улада. Моей госпоже это не нравится. Но если бы она отказалась, Улад применил бы силу и захватил Олироун. А если она обручится, возможно, будет по-прежнему править и позаботится, чтобы ее люди не стали слугами империи.

— А этот наследник, с которым она должна обручиться, кто он?

— Он… это был Каскар.

— Но… — Рамсей обдумал услышанное. — Каскар… мертв.

— Я не знаю всех подробностей, — откровенно сказала Гришильда. — Могу сказать только то, что слышала от госпожи и видела собственными глазами. Когда мы не по своей воле явились в Лом, где правит император, моя госпожа пошла к старой императрице. Ее царственное великолепие Квендрида сообщила госпоже какую-то тайну, и у той стало легче на сердце. Вернувшись, она сказала мне, что нам нечего бояться: ей не придется выходить замуж за Каскара.

— Вскоре стало известно, что он умер, скоропостижно, от какой-то болезни сердца. Его на время отнесли в Зал Отдохновения Императоров, прежде чем похоронить в склепе. Моя госпожа не Просвещенная, потому что не могла оставить свою страну и уйти в Рощу, покинув дела мира. У нее есть долг перед Домом и своим народом. Но Путь Просвещенных манил ее, и ей дали кое-что из их знания.

— И вот, узнав, что Каскар мертв, она пошла помолиться, чтобы его не судили строго у Последних Врат, чтобы милосердие смягчило приговор, когда он будет стоять там. И нашла… тебя…

— Я не Каскар.

— Так поклялась моя госпожа. И так как она обладает Знанием, я ей верю. К тому же поднялся большой шум, когда гроб обнаружили пустым, а стражников— зачарованными… Но это… — Она улыбнулась. — Это дело моей госпожи. Иначе она никак не могла увести тебя. Я твою тайну не знаю, а она знает. И говорит, что ты в опасности. Тебя ищет не только Очалл. Есть и другие, обладающие почти такой же властью. Они хотят, чтобы Каскар был мертв, а Очалл хочет видеть его живым.

— А кто такой Очалл?

Она долго молча смотрела на него, прежде чем ответить.

— Незнакомец, я не знаю, кто ты и откуда пришел. Но госпожа заверила меня, что тебе следует доверять, и сказала, что я должна отвечать на твои вопросы, если смогу. Однако мне трудно поверить, что ты ничего не знаешь об Очалле, Железной Воле, Каменном Сердце.

— Он верховный советник Улада и с тех пор, как император болен душой и телом, уже несколько лет обладает высшей властью. Каскар был не правящим принцем, а игрушкой в его руках. Все знали, что когда император испустит последний вздох, страной, прикрываясь Каскаром, как ширмой, будет править Очалл. А теперь Очалл считает, что, возможно, принц на самом деле не умер, но одурманен наркотиками и его похитили те, кто не хочет видеть его на троне. Но у верховного советника нет доказательств. А те, кто выигрывает от смерти Каскара… моя госпожа опасается, что они захотят доказать, что он умер, предъявить его тело народу.

— Но я не Каскар, — повторил Рамсей. — И как я сюда попал?

Гришильда покачала головой.

— Не знаю. Но, возможно, знает моя госпожа. Это, должно быть, часть той тайны, что доверила ей старая императрица. Когда госпожа приедет в Килсит, она сможет ответить на твои вопросы, которых я не понимаю. Правда, что ты не Каскар. Теперь другой человек смотрит его глазами, говорит его языком. Это правда— и это удивительно. Но так как ты похож на Каскара, ты в опасности, пока дело не прояснится. Поэтому госпожа и отсылает тебя в Килсит. Там ты можешь подождать в безопасности.

Рамсей покачал головой. Это невероятно— никакой логики, какая-то галлюцинация. Но совершенно очевидно, что Гришильда верит в свои слова. А он должен узнать от нее, что сможет, чтобы покончить с этой дикой ситуацией и вернуться к реальности.

Глава 4

Дрожь прекратилась, поезд (вероятно, так можно назвать эти соединенные капсулы) как будто остановился. Гришильда сунула руку в разрез одежды и снова извлекла серебряную пластинку с головой кошки.

— Мы на границе, — сказала она. — Это символ госпожи, он проведет нас через границу. Но… — она повернула голову и указала на сиденье за собой… — так как ты играешь роль слуги, играй как следует, жди меня молча. Я первая компаньонка госпожи.

Рамсей понял ее и быстро пересел на заднее сиденье, отведенное для слуг. Он надеялся, что его не станут расспрашивать, иначе ломаная речь может его выдать.

Дверь, через которую они вошли, скользнула в сторону. Заглянул человек в плотно облегающей шапке, скорее похожей на капюшон, со значком кошки. Гришильда ничего не сказала, только подняла пластинку. Тот мигнул, поклонился, и дверь снова закрылась.

— Хорошо! — Спутница Рамсея перевела дыхание, словно долго сдерживала его. Может, она не так уверена в себе, как старается казаться. Но Рамсей подождал, пока поезд не тронулся, прежде чем снова пересесть на переднее сиденье.

— Нам еще далеко? — спросил он.

— Нет. Вскоре Материнг, станция в Верхней провинции. Там нас будут ждать. Килсит раньше, до правления госпожи, был охотничьим домом. Но те, кто из Рощи, не убивают, они хранят жизнь. Поэтому в Килсите больше не охотятся, там живут те, кто защищает жизнь леса Ворст, а не уменьшает его силы. Теперь… — Она поджала губы, и между глазами у нее появилась небольшая морщинка. — Слушай внимательно, человек, который не Каскар. В Килсите ты не можешь играть роль слуги, потому что те, кто там живет, быстро поймут, что ты не из их числа. Поэтому моя леди подумала и изобрела для тебя другую роль. Но ты должен хорошо понять, чтобы играть ее правильно. Теперь ты Арлут и прибыл из Толкарна — это за морем.

— В Толкарне живут по старым обычаям, и один Дом смертельно враждует с другим. Это дикая страна, и там легко льется кровь. Ты, Арлут, родич моей госпожи, но несколько поколений отделяют тебя от ее Дома. И ты единственный живой наследник, твоя жизнь должна быть сохранена, иначе умрет твой Дом и больше не будет мужчины, который смог бы стоять перед очагом Дома в Высокие Дни. Тебя преследует кровная месть, и потому с разрешения госпожи ты скрываешься здесь. Понятно?

Сон становится все более диким и нелепым, подумал Рамсей. Но сказанное Гришильдой понять легко.

— Да. Я Арлут и скрываюсь здесь, потому что враги поклялись убить меня.

— Ты будешь жить в Килсите, — продолжала Гришильда, — и у наших людей появятся причины опасаться тех, кто может тебя искать. Любого пришельца сочтут твоим кровным недругом из Толкарна или наемным убийцей. Поэтому если в Уладе заподозрят что-то и отправятся за нами, нам об этом станет известно. У тебя будет хороший предлог держаться незаметно и за закрытыми дверьми— в Красных Королевских покоях, в них ведет только одна дверь, так как у Гурона Красного были причины самому опасаться убийц. А когда приедет госпожа, она расскажет нам, что узнала.

План выглядел убедительным и логичным, если что-нибудь в этом захватившем его лабиринте может быть так названо. Он будет незаметно жить в Килсите, под охраной людей, которые считают, что за ним охотятся наемные убийцы, и ждать хоть какого-то объяснения.

Какую тайну поведала старая императрица Текле? Как она может объяснить то, что произошло с неким Рамсеем Кимблом? Он привык считать, что обладает живым воображением, но никакое объяснение ему не приходило в голову. Ничего не остается, кроме как плыть по течению, пока он не уцепится за какой-нибудь факт.

Когда они вышли из пулеобразного вагона, уже наступило утро. Рамсей не видел ничего, что объясняло бы движение поезда. И эти похожие на бусы капсулы движутся не по рельсам, а скользят по канавке в земле, она заняла место привычных рельсов его мира.

Вблизи виднелись крыши города. У платформы, на которую они сошли, стоит небольшой фургон с впряженными… Рамсей присмотрелся внимательней. Не лошади, а большие вапити или лоси его собственного мира! Два рядом, а третий впереди — коренник. На высоком сиденье человек с вожжами в руках; животные фыркают и мотают рогатыми головами; им не нравится близость поезда. Но поезд уже начал отходить.

Рамсей поднял сундучок за веревочную ручку и пошел за Гришильдой, которая направилась к запряженному лосями фургону. Он помог ей подняться на обитое кожей сиденье, а сам сел напротив. Кучер, видя, что они сели, дернул вожжи, и лоси быстро пошли.

Они не свернули к городу, а двинулись параллельно канавке поезда по немощеной дороге. Впереди справа Рамсей видел темную линию — это, несомненно, лес; по сторонам дороги огражденные поля, на них созревающий урожай.

Линия поезда ушла в сторону. Теперь слева местность, заросшая кустарником, кое-где отдельные деревья возвещают близость леса. Лоси пошли ровной рысью, а у фургона, по-видимому, совсем не было рессор. Пассажиров бросало взад и вперед на сиденьях, пришлось крепко схватиться за края скамьи и держаться, предупреждая толчки и прыжки.

Сама дорога становилась все уже и скоро превратилась просто в старую колею. Поля остались позади, и фургон теперь двигался по опушке леса.

Тут пришлось пробираться через груды опавшей листвы, пахло растительностью. Рамсею показалось, что он различает запах сосны, и он был уверен, что видел клены, дубы и березы. Вапити, везущие фургон, были крупнее и тяжелее тех, что он видел в своем мире, но деревья и вообще растительность кажутся похожими. Все это он не мог извлечь из своего воображения, как бы ни управляло им так называемое подсознание, производя этот сон.

Они ушли от солнца и погрузились в зеленоватую полумглу. Вначале Рамсей был рад, что стало не так жарко. Но потом ощутил какое-то угнетение, какой-то упадок духа, словно лес отвергает его. Кричали птицы, он видел, как они летают меж деревьев. Белка раздраженно трещала на ветке. Но есть здесь еще что-то… что-то древнее, грозное…

Рамсей покачал головой, чтобы успокоить свое воображение. С того времени как они покинули станцию, он не обменялся с Гришильдой ни одним словом. В сущности почти перестал замечать ее присутствие, борясь с усиливающейся тревогой.

Дорога свернула вправо, они еще больше углубились в лес, и Рамсею все меньше и меньше нравился зеленый сумрак. Он не часто жил в дикой местности, только когда работал на лесозаготовках и несколько раз бывал в походах в ухоженных национальных парках. И никогда не чувствовал, что за ним наблюдают, следят…

Неожиданно он заметил монолит, столб из красного камня, торчащий среди зелени как копье. Он не может быть капризом природы. Повернувшись, чтобы задать Гришильде вопрос, он увидел, как она подняла руку к груди, сжала в кулак, направив на камень указательный палец и мизинец. И произнесла несколько слов, которые он не расслышал.

— Что это?

Она сильнее нахмурилась.

— Один из Древних… там сзади… скрыт… одно из мест Силы. Мы туда не ходим. И не говорим об этом.

И она бросила на него предупреждающий взгляд.

Он послушно сдержал язык. Если он Арлут, ему следует придерживаться местных обычаев. И подумал, долго ли им еще пробираться этой дикой местностью. Рука у него болела от усилий удержаться на месте, он устал…

Но путешествие казалось бесконечным. Один или два раза фургон останавливался, давая возможность передохнуть животным. Но кучер ни разу не заговаривал с пассажирами, и Гришильда тоже молчала. Рамсей опасался говорить, плохое владение языком могло выдать его кучеру.

Наконец в зеленой стене показался просвет. Вапити вырвались на освещенное солнцем пространство и заревели, радостно предвкушая конец пути.

Три четверти поляны занимало низкое здание и окружающие пристройки. Стены из того же красного камня, что и столб в лесу, но это жилой дом с узкими, забранными решетками окнами и простой дверью на больших петлях и с запором. Крыша черепичная, и черепица у карниза поросла зеленым мхом.

Фургон остановился перед дверью, которая открылась, прежде чем они успели выйти. На пороге стояла женщина. Рукава платья у нее были закатаны, пояс подхватывал юбку, словно женщина оторвалась от какой-то работы. Тело у нее было плотное, короткое, лицо широкое, с приплюснутым носом, настолько не похожее на лицо Теклы, словно она принадлежит к другой расе, хотя кожа того же коричневого цвета. Волосы черные, но не короткие, как у Теклы и Гришильды. Они заплетены в косу, а коса обернута вокруг головы и заколота несколькими медными булавками с головками из того же металла.

Женщина низко поклонилась Гришильде, потом неуверенно взглянула на Рамсея. Гришильда произнесла несколько фраз, которых Рамсей не понял, и женщина отвесила и ему почтительный поклон.

— Это Эмека, жена главного лесничего и хранителя дома. Она из Заговы и плохо владеет нашим языком. Я сказала ей, что ты дальний родственник госпожи. Позже я подробней расскажу ей историю, которую придумала госпожа.

Они вошли в длинную комнату с зияющим против двери огромным очагом. Внутри все было в тени, потому что узкие окна пропускали очень мало света. Пол каменный, каменные стены увешаны коврами грубой работы с рисунками и гербами, которые Рамсей не узнал.

На широкой доске над камином три маски из начищенной меди. Рамсей узнал реалистические изображения волка, оленя и дикого кабана. Изогнутые клыки кабана придавали маске злобный, угрожающий вид.

Массивная мебель выглядела так, словно стоит здесь столетия. Дерево потемнело от времени. У камина две скамьи с высокими спинками, несколько стульев, длинный стол и у стен сундуки и буфеты.

Немного погодя — Гришильда осталась внизу— Рамсея провели по лестнице с неровными ступенями наверх в комнату, где массивной мебели стоящей внизу соответствовала кровать с резными столбиками, два шкафа, стол и несколько стульев. На занавесях были изображены различные животные, столь же реалистичные, как маски. В комнате пахло затхлостью, как будто ею давно не пользовались.

Эмека торопливо прошла мимо Рамсея, открыла оба зарешеченных окна, чтобы впустить свежий воздух и немного света. Потом снова поклонилась и вышла. Рамсей осмотрелся и обнаружил за одним из занавесов примитивную ванную— вода постоянно текла через отверстие в стене, словно ее качали из источника. Воду можно набрать в неглубокую ванну в полу, заткнув пробкой отверстие. Но мыться, решил Рамсей, нужно быстро, иначе вода заполнит ванну и затопит комнату.

Его больше интересовала кровать: пришлось признаться, что хочется спать. Спать… Он все еще надеялся, что если крепко уснет, проснется в своем мире. Он разделся и заполз в кровать. Простыни были свежие, даже слегка пахли цветами или травами. Рамсей со вздохом опустил голову на подушку.

На этот раз он не лежал без сна, пытаясь понять, что же произошло. И если ему и снилось что-нибудь, проснувшись, он не помнил.

Рамсея разбудил стук в дверь. В узкие окна по-прежнему светило солнце. Он сел и закутался в одеяло. На мгновение забылись все слова, которые Гришильда вколачивала в него во время путешествия. Он не мог вспомнить ни одного самого простого выражения. Но потом взял себя в руки, выбрался из постели, подошел к деревянной двери и поднял запор.

Снаружи стоял человек с большим медным кувшином в руках, от кувшина поднимался пар; через плечо пришедшего висела свежая одежда.

— Твой слуга, лорд… — Человек поднял голову в грубоватом приветствии.

Он был одет в коричневое, с обязательным изображением кошачьей головы, на этот раз на медном значке, приколотом у плеча. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке; возможно, никогда раньше не исполнял роль камердинера. Но налил горячей воды в ванну, и Рамсей, помня, что ванна может переполниться, быстро вымылся. Лесник вернулся в комнату и положил на кровать принесенную одежду. Как и его собственная, она состояла из облегающего коричневого трико и зеленой куртки, но сшита из более тонкого материала. На медном значке кошачья голова с глазами из сверкающих камней.

— Леди Гришильда, лорд. — Человек говорил медленно, как будто тоже подыскивал слова на чужом языке. — Она просит вашего благородного присутствия. Получено сообщение…

Рамсей поблагодарил и быстро оделся. Человек оставил его в одиночестве в комнате, где заходящее солнце уже не касалось пола. Сообщение? Рамсей считал, что оно может прийти только от одного человека — от Теклы. И решил, что скоро у него появится возможность расспросить ее, задать вопросы, которые звучат у него в сознании уже несколько дней.

Он нашел Гришильду внизу. Она сидела на стуле у стола, покрытого кремового цвета скатертью. На столе стояли тарелки, лежали ложки, вилка с двумя зубцами и нож, все с одинаковыми ручками.

Гришильда при его появлении встала и склонила голову, создавая впечатление, подумал Рамсей, что он выше ее рангом. Но он ответил на ее молчаливое приветствие поклоном, который скопировал у лесника.

— Леди…

Она улыбнулась.

— Ты очень любезен, мой лорд. Не хочешь ли сесть и поесть? Конечно, здесь не городской пир. Но еда вкусная.

Она указала на стул во главе стола. Рамсей занял место, и Эмека и молодая девушка, похожая на нее, торопливо принялись его обслуживать.

Как и пообещала Гришильда, еда оказалась вкусной и питательной. Кусок какой-то птицы в соусе, темный хлеб, мед в сотах, сладкий картофель, бобы, запеченные овощи с каким-то необычным вкусом. Пища опять напомнила ему о его собственном мире; именно такое сходство, хотя и незначительное, больше всего его тревожило.

— Ты получила послание, леди? — Он не мог больше ждать.

Гришильда кивнула.

— Оно пришло птичьей почтой, так госпожа всегда шлет сюда сообщения. Она на пути сюда, но сначала должна побывать в Иртише, своем доме, и потому задерживается. Глаза и уши Улада следят за ней — это несомненно. Хотя подозревают ли… — Гришильда пожала плечами. — По одному подозрению они не смеют ее задерживать. Поскольку Каскар мертв, обручения не будет и она имеет полное право вернуться в Олироун. Мы можем ожидать ее через два дня, может, даже раньше.

Два дня — Рамсею показалось, что это очень долго. Час проходил за часом, и Рамсей понял, что нетерпение может сожрать человека. Гришильда предупредила, чтобы он не никуда уходил, даже не выходил из дома, чтобы его не заметили, хотя продолжала утверждать, что любого чужака лесники быстро обнаружат и доложат о его появлении.

В доме хозяйничала семья Эмеки, которая состояла из ее мужа, старшей дочери, муж которой и играл роль неуклюжего слуги Рамсея, и двух младших детей: мальчика и девочки, которые время от времени украдкой поглядывали на гостей в окно или через дверь. Они явно побаивались Гришильды, а может, и Рамсея, который, по слухам, родственник, пусть и далекий, правительницы этой страны.

Делать было почти нечего, оставалось только совершенствоваться в языке, и Гришильда терпеливо помогала Рамсею в этом. Он пытался расспрашивать ее о положении в этой стране и о том, чем связаны Каскар, Текла, а теперь и он сам.

Он узнал, что Олироун — небольшое независимое государство. Несмотря на то, что Улад стремится захватить его, главным образом из-за богатых залежей полезных ископаемых, которые местными жителями разрабатываются очень экономно, Олироун сохранил независимость, в основном благодаря могущественной и влиятельной группе религиозных предводителей, так называемых Просвещенных. Со слов Гришильды Рамсей понял, что они обладают какой-то способностью воздействовать на сознание, и простые люди почитают и боятся их. И если бы Улад попытался применить силу против своего маленького соседа, он тем самым расшевелил бы осиное гнездо среди собственных крестьян.

Однако в последние годы у императрицы-матери Улада появился советник из числа Просвещенных, по имени Оситес. И советники Олироуна испугались, что незримое равновесие изменится, сторона Улада перевесит. К тому же Очалл начал преобразование армии, отпустив солдат, желающих уйти, по домам. Вместо них он привлек наемников из-за границы, людей, воюющих не из верности, а только ради денег. И из какого-то источника Очалл черпал неограниченные средства для содержания армии.

Наемники не испытывали страха перед Просвещенными. Все знали, что Каскар — всего лишь марионетка, что после его восшествия на трон истинным правителем будет Очалл. Олироун оказался в серьезной опасности. Настолько серьезной, что Текла согласилась выйти замуж за слабого и несамостоятельного наследника.

— Она пошла в Рощу, — сказала Гришильда. — И там разговаривала со Слышащей. Слышащая сделала предсказание. Была найдена только одна дорога — брак Теклы с наследником Улада. Во всех остальных направлениях — гибель. Потому что Просвещенные не пользуются своей Силой, чтобы спасти какое-нибудь государство, не принимают ничьей стороны. Если так поступать, говорят они, Сила покинет их. Они дают советы, но не поддерживают тех, кто обращается к ним. Каждый мужчина и каждая женщина должны решать за себя. Но, должно быть, какое-то предупреждение моя дорогая госпожа получила: в Лом она отправилась в торжестве, а не в отчаянии.

— Но ты сказала, — заметил Рамсей, — что Просвещенный сейчас советник матери-императрицы. Если они не принимают ничью сторону…

— Это так. Он может давать советы. Советовать, но не действовать на благо Улада. Однако какие советы он дает, мы не знаем. Ведь Просвещенные смотрят на жизнь не так, как мы. Только им виден рисунок в путанице, которая нам кажется загадкой. И часто их совет может привести человека к беде. А они тем не менее утверждают, что в этой беде лежат семена будущего добра. Поэтому не каждый человек и не каждый правитель решается просить их о предсказании. Моя госпожа сделала это, потому что боялась за судьбу Олироуна. Не знаю, что ей сказали, знаю только, что ей показали ее выбор…

Гришильда оказалась права в своих догадках о том, когда ее госпожа прибудет в Килсит. Но Текла появилась не в фургоне, запряженном вапити, а во флаере, который коснулся земли перед самым входом в дом и, как только она вышла, немедленно взлетел в воздух и сразу потерялся над лесом в лучах заходящего солнца.

Гришильда с приветственными возгласами подбежала к ней, схватила руку хозяйки, сначала поцеловала ее, потом прижала к груди. Слезы побежали из ее глаз. И Рамсей понял, что, несмотря на внешнее спокойствие, женщину все эти дни мучила тревога за девушку, которую она явно любит. Текла поцеловала ее в щеку и свободной рукой потрепала по плечу. Но и ее глаза блестели, словно от непролитых слез. Потом она посмотрела туда, где стоял Рамсей, и приветственно подняла руку.

Он поклонился, но не подошел к ним. Хоть его мучило нетерпение, инициатива должна принадлежать девушке. Сейчас не время задавать вопросы.

К вопросам они перешли только после ужина, когда Эмека и ее старшая дочь убрали со стола и семья лесника удалилась в свои помещения, в тыльной части дома. Текла смотрела, как закрывается дверь за поклонившейся Эмекой, потом сразу повернулась к Рамсею.

— Наш лесной наряд идет тебе, кузен, — заметила она. — Но у нас мало времени. Я советовалась с Эдайс…

Он услышал, как шумно вздохнула Гришильда. Текла посмотрела на нее.

— Да, я снова попросила предсказания, дорогой друг. И… — Она подняла руки и опустила их на колени. — И оно осталось прежним, даже после смерти Каскара. Олироун и Улад должны сочетаться браком, чтобы мой народ получил в будущем безопасность. Это, разумеется, означает брак с Берталом, двоюродным братом принца Каскара. Что ж, я мало слышала о нем хорошего, но и плохого тоже немного. Однако он по крайней мере не марионетка Очалла. Но достаточно о моем будущем— надо заняться твоим. — Она снова прямо обратилась к Рамсею.

— Ты знаешь, как я оказался здесь? — сразу спросил он.

Он не ожидал ее утвердительного ответа, но она кивнула.

— Да. Я поклялась хранить это в тайне. Но теперь меня освободили от клятвы. Оситес и — косвенно — сама императрица. Они боятся тебя, смертельно боятся. Дело это очень странное. — Она немного поколебалась. — Кажется, существуют области знания, которые незнакомы даже Просвещенным. В Ломе молодой специалист по созданию машин на основе такого знания сначала пробился к принцу Берталу, а потом к советнику Урсвику. Те отвели его к императрице.

— Доказано, что существует много миров, находящихся рядом друг с другом, но разгороженных какой-то формой энергии. В этих мирах-двойниках живут наши двойники, живут по-другому, потому что история этих миров иная. Это Просвещенным давно известно. Они знают также, что в отдельных местах стена между мирами становиться тоньше, ее подтачивает какая-то другая неизвестная энергия. И человек, мужчина или женщина, может пройти сквозь стену, исчезнуть в своем мире и оказаться в другом.

— Все это знал и Мелколф, хотя он не Просвещенный, потому что работал не при помощи контроля сознания, а с помощью машин. Он годами создавал их. Ему хотелось путешествовать из мира в мир. Однако у него были причины опасаться Очалла, и потому он предложил Берталу свой план. План таков. Если отыскать в одном из этих миров двойника Каскара, можно отправить личность принца в тело этого незнакомца и организовать его смерть. И тогда Каскар, привязанный к этому незнакомцу, тоже умрет, очевидно, от остановки сердца, и на нем не будет ни следа насильственной смерти.

— Трижды проводили они опыты на преступниках, осужденных на смерть. Но им нужна была помощь Оситеса, потому что плану должен предшествовать ряд снов…

— Снов! — прервал Рамсей.

— Ты ведь видел сны, правда?

Он кивнул, но она продолжила, прежде чем он смог заговорить.

— Оситес предсказал… он подтвердил, что тебя можно завлечь в несчастный случай, и с тобой погибнет Каскар. Мелколф запустил свою машину. Они считали, что поступают правильно — из-за Очалла и того, что произойдет, когда трон займет Каскар. Но получилось не так, как они планировали. Каскар умер, а ты оказался в его теле. Оситес говорит, что так произошло, потому что они вмешались в план твоей жизни, а этот план должен быть завершен.

— Теперь тело Каскара исчезло, и Очалл словно обезумел. Он считает, что принца только опоили и где-то держат взаперти. У Мелколфа на это нет ответа. Однако теперь Бертал, Урсвик, Мелколф — все они ищут тебя. И если найдут, постараются прикончить…

— Могу ли я вернуться? — Рамсей отбросил ее предупреждение. История такая фантастическая, и все же он поверил в ее правдивость. Он здесь и проснулся в теле мертвеца.

— Этого я не знаю, — честно ответила Текла.

— Но я должен вернуться! — Он произнес эти слова как клятву, данную самому себе, а не тем, кто его сейчас слышит.

Глава 5

Рамсей встал спиной к камину, внимательно глядя на Теклу.

— Может Мелколф запустить машину в обратную сторону? — спросил он у девушки.

— Не знаю. Посылка снов — это дело Просвещенных. Я много раз видела это у наших людей. Сбывшиеся предсказания — тоже обычное дело. Но использовать машину… — Она покачала головой. — Этот Мелколф пошел новыми путями. Я знаю только, что использование его машины вместе с посылкой снов что-то изменило: Каскар умер, а ты жив. Хотя они стремились не к этому.

— Оситес и императрица, — медленно продолжала она. — Они хотят, чтобы ты исчез, потому что теперь ты угроза для их целей. Но они не поднимут на тебя руку, чтобы достичь своего желания. А вот относительно Бертала, Урсвика и Мелколфа этого я не могу пообещать. Они охотно убьют тебя, чтобы скрыть свою тайну. И Очалл — если ты попадешь в его руки… — Текла вздрогнула. — Он превратит тебя в оружие, которым уничтожит всех противников.

— Они знают, что ты помогла мне уйти из Улада?

— Оситес должен догадаться; Очалл определенно знает, что стражникам в ту ночь была внушена галлюцинация. Но он винит Оситеса. Только владеющий Силой может выступить против Просвещенного. Мне ничего не говорили. И я ничего не скажу, когда исполню предначертание судьбы и обручусь с Берталом. Я слишком ценна для их планов…

Взгляд Теклы оставался спокойным. Она действительно верит в то, что говорит; Рамсей не сомневался в этом.

— Если бы я мог добраться до этой машины… — снова начал он, говоря наполовину с собой, вслух высказывая мысли.

— Не знаю, что бы ты смог сделать, — откровенно ответила Текла. — Тайну машины знает только Мелколф. Но вполне возможно, они, чтобы скрыть тайну, согласятся вернуть тебя в твой мир.

— Они намекали тебе на это?

Текла покачала головой.

— Я не смогла поговорить ни с кем из них. Но если ты вернешься в Лом, окажешься в пределах досягаемости Очалла. А я не сомневаюсь в его намерениях. Каскар был его созданием, он был полностью в его власти. Как сделал он принца своим орудием, так же сделает и тебя.

В Рамсее вспыхнул гнев. Какой бы дикой ни казалась ее история, она похожа на правду. Сам факт, что Текла полностью в нее верит, убеждает. То, что его хладнокровно использовали для осуществления интриги в другом мире, использовали жестоко, без его ведома и воли, превращало горячий гнев в ледяную решимость. Отныне Рамсей Кимбл не будет марионеткой, не будет действовать по капризу тех, кто осмеливается использовать незнакомцев в своих целях.

— Я хочу вернуться в Лом. — Он не задавал вопрос. Просто сообщил факт. — Я должен добраться до машины…

Текла встала.

— Я знала, что ты так ответишь. Но ты выбираешь самый опасный способ действий. Однако я не выскажусь против. Потому что хоть я и не Просвещенная, но у меня есть предчувствие, что такова твоя тропа. Но так как тропа эта опасна, мы должны идти по ней с осторожностью…

— Мы? — повторил он. — Я больше не могу надеяться на твою помощь. — Вероятно, он должен быть благодарен ей за то, что она уже сделала, дала ему передышку, убежище, где он мог скрыться на время от двух могущественных группировок, ни одна из которых не желала ему добра. Но дальнейшие ограничения его действий приводили его в раздражение. К несчастью, в этот момент он понятия не имел, какими будут его действия, ему нечего было противопоставить ее плану, потому что она знает правду. И он испытывал лишь негодование, что придется действовать не по собственному плану.

Текла пожала плечами. Оживление исчезло с ее лица.

— В таком случае, иди открыто навстречу смерти, незнакомец. Или к еще худшей, чем смерть, участи, которую готовит тебе Очалл. Разве ты достаточно знаешь наш мир, чтобы найти в нем место и не выдать себя тысячью способов, больших и малых, первому же внимательному наблюдателю?

Он восставал против этой логики, но не мог не признать, что она права. Он владеет языком — не очень хорошо, — только благодаря ее приказу и старательности Гришильды. Но обычаи, даже мелкие привычки повседневной жизни — она права: он в любую минуту может совершить фатальную ошибку.

— Теперь ты понял? — Должно быть, она прочла его мысли. — Только если понял и согласен на мое руководство, ты можешь вернуться в Лом. Хотя и это очень неразумно. Гораздо разумнее на время остаться здесь, потом уехать за море, где у всех чужаков странные обычаи и поэтому ты не будешь бросаться в глаза среди местных жителей…

— Я не собираюсь оставаться здесь — даже в Ломе! Я вернусь в свой мир!

— Справедливо. Если это возможно. Ты будешь сопровождать меня в Лом как Арлут, под личиной, которую мы уже использовали. По старому обычаю человек, которому угрожает месть — кровник, — ходит под маской. А у меня нет родственников мужчин, которые должны присутствовать при обручении. Никто из мужчин моей крови не встанет рядом со мной и не сможет быть моим защитником. Это древний обычай, всего лишь формальность. Я выбрала бы для церемонии одного из родственников Бертала. Но у меня теперь есть кузен из-за моря, и в подобном нет необходимости. Ты неплохо овладел нашей речью, теперь нужно изучить наши обычаи, как вести себя в роли кровника — чтобы в Ломе не вызывать подозрений.

Текла не могла задерживаться в охотничьем доме. Она переночевала и утром улетела на флаере, но еще до конца дня другой флаер высадил у дверей мужчину. Пожилой человек, с сединой в черных волосах, с звездообразным шрамом в углу рта.

Он небрежно приветствовал Рамсея, внимательно оглядывая темными глазами молодого человека, словно мог сделать вывод по одному этому взгляду.

— Юрк, — представился он. — Командир ее личной стражи. Я тоже выходец из заморского Толкарна.

Юрк стал его инструктором. Рамсей так никогда и не узнал, доверила ли Текла командиру своей стражи всю правду. После момента их знакомства Юрк больше никогда не упоминал свою госпожу. Напротив, он полностью сосредоточился на поставленной перед ним задаче — сделать из Рамсея как можно лучшую имитацию молодого толкарнского лорда.

Он рассказал Рамсею, что страна за морем находится в таком же хаотическом феодальном состоянии, в каком находился Улад до прихода старого императора и покорения своенравных и воинственных лордов. В Толкарне нет центральной власти, которая могла бы навести порядок; каждый Дом владеет собственной территорией. Один Дом может вступить с другим в союз для защиты, или для совместного набега на соседа, или по какой-либо другой взаимовыгодной причине, но такие союзы редко держатся больше нескольких лет или, возможно, одного поколения.

Самой страшной особенностью всеобщего хаоса является идея личной мести. Одна ветвь Дома может напасть на другую в надежде захватить власть над всем Домом. И когда вражда открыто провозглашена, всех, кого она затрагивает, можно открыто калечить и убивать. Однако если в Доме выживает один-единственный мужчина, он должен забыть честь и отыскать безопасное убежище. Тем временем в переговорах решается спор. Потому что полное уничтожение Дома, как ни странно, не соответствует высшим требованиям кодекса этих полуварваров, а они строго следуют своему кодексу.

Такой представитель Дома может уйти за море. Это вполне обычное явление. Появляясь на людях, он всегда ходит в маске и без оружия, и такое состояние должно защитить его от любого нападения.

С помощью искусных, как он надеялся, расспросов Рамсей обнаружил, что и Толкарн, и Улад не всегда находились в таком смятенном состоянии. Некогда в мире существовала единая цивилизация с прочным центральным правительством. Но неожиданная и драматичная перемена в основных предметах торговли — она была вызвана открытием нового гораздо более эффективного и дорогостоящего металла — и последующая династическая борьба привели к краху этой центральной власти.

На столетия оба континента погрузились в войны— вначале из-за запасов руды. Потом последовали ужасы какого-то атомного конфликта и темный век.

Улад вот уже в течение трех поколений постепенно уходит от темного прошлого. Но сейчас успех в этой борьбе зависит от поражения Очалла, у которого по-прежнему феодальное сознание и который видит только один способ захватить прочную власть — войну.

Толкарн до сих пор не породил предводителя, который смог бы завоевать верность более чем одного или двух Домов. И поэтому страна остается охваченной множеством мелких войн. А так как война и торговля взаимно исключают друг друга, мало кто из купцов решается направиться к тем берегам. В сущности в Уладе и Олироуне Толкарн превратился в легенду.

Но Юрк там когда-то жил и потому мог вспомнить старые обычаи и церемонии. В последующие дни и ночи он учил им Рамсея.

У них оказалось немного времени для таких занятий. Через десять дней после возвращения Теклы в свою столицу прилетел флаер со срочным сообщением, что находящиеся в охотничьем доме должны прибыть в Иртиш, где сейчас находится двор герцогини.

Снова Рамсею пришлось переодеваться. Одежду лесника он отложил в сторону и надел тускло-красное трико и поверх него кожаную куртку такого же цвета. На груди изображение сломанного меча в венке из дубовых листьев. Вдобавок от верхней губы до волос лицо его прикрыла маска, соединяющаяся с облегающей шапочкой, покрывающей голову, как лыжная.

На макушке перо, окрашенное в такой же серебряный цвет, как и изображение на груди. Посмотрев на себя в зеркало, Рамсей решил, что в этой варварской фигуре никто не узнает Каскара. Во всяком случае пока у него на лице маска, хотя носить ее неприятно и она ограничивает поле зрения.

Они с Юрком и Гришильдой сели в флаер, пролетели над большим лесом, потом над возделанными полями и несколькими небольшими городами. В отличие от наземных пулеобразных вагонов, во флаере были окна и можно было увидеть местность внизу— конечно, если флаер не поднимался очень высоко.

Сам Иртиш располагался у подножия гор в глубине Олироуна. Именно в этих горах расположены шахты. И единственная дорога к шахтам, открытая круглый год, проходит через древний город Теклы, построенный скорее как крепость, чем просто как столица. Дворец и резиденция правительства больше всего напоминает замок с восемью сторонами, в какой-то степени похожий на средневековые замки в мире Рамсея.

Флаер пролетел над домами города и опустился на крышу сторожевой башни, где их ждал небольшой отряд стражников. Стражники приветствовали Юрка и, казалось, не обратили никакого внимания на его спутника. Гришильда, взяв Рамсея за руку, отвела его в сторону, в дверь, за которой узкая лестница уходила вниз, в плохо освещенные внутренние помещения замка.

По мнению Рамсея, замок представлял собой настоящий лабиринт проходов, коридоров, дверей (почти всегда закрытых, так что невозможно догадаться, что находится за ними), лестниц, ведущих вверх и вниз. Наконец все трое оказались в части замка, где стены не были голым камнем без занавесей.

Тут были мягкие ковры и настенные гобелены со стилизованными, а не реалистическими рисунками. Но Рамсею не представилась возможность их рассмотреть, потому что Гришильда чуть не бегом тащила его за собой.

Наконец она остановилась у одной двери и постучала. Дверь открыл человек в одежде слуги, такой же, какая была на Рамсее во время бегства из Лома. Человек поклонился, пропустил их и закрыл за ними дверь.

Здесь пол покрывал ковер в цветах. Лаванда, золото, розы на фоне весенней зелени. На стенах панели тоже в цветах, на них букеты, перевязанные серебряными лентами. Только с одной стороны стену прорезали высокие окна, в которые проходил дневной свет.

У окна прямо напротив двери за столом сидела Текла. На столе находилось множество открытых желтых раскрашенных ящичков, и в каждом из них лежал лист бумаги. Впрочем, бумага толще и более грубая, чем та, что привычна Рамсею.

Текла как раз прикладывала печатку на своем кольце к одному такому листу. Предварительно она прижала печатку к алой подушечке в форме головы кошки, обрамленной серебром. При виде вошедших она оттолкнула груду ждущих бумаг и встала.

— Получено сообщение. — Она не стала тратить время на приветствия, как будто ей нужно было немедленно сообщить им о каком-то чрезвычайном происшествии. — Отыскали, как утверждают, тело Каскара. Это организовано Мелколфом и Берталом. Снова готовится погребение принца. И меня призывают для исполнения моей роли. Вернуться мне не позволят, насколько мне известно, пока я не обручусь с Берталом. Но пойдут ли дела так гладко, как они хотят, это мы еще посмотрим.

— Очалл удалился в Видин, официально чтобы собрать подданных Каскара и привести их для прощания к его могиле. Видин, — объяснила она Рамсею, — находится во владении наследника императора. Но Каскар проводил там очень мало времени. Он не интересовался обязанностями правителя, ему нравились только удовольствия и привилегии власти, вот этим он увлекался чрезмерно. Но я не могу поверить, чтобы Очалл покорно признал смерть Каскара и готов похоронить его.

— Я получила личное письмо от императрицы Квендриды. Император в любое мгновение может отойти к Последним Вратам. Так как Очалл отсутствует, императором сразу будет провозглашен Бертал, хотя Каскар еще и не погребен. Лом полон слухами, противоречащими друг другу. В городе волнение, и императрица привела гвардию в состояние готовности. И просит меня явиться немедленно. Обручение с Берталом последует сразу после его провозглашения.

Она говорила равнодушно и спокойно, как будто все это не имело отношения к ее будущему; скорее словно это уже в прошлом, окружено непреодолимыми стенами истории. Рамсей почувствовал неожиданное желание возразить. Как Текла может воспринимать естественным такое будущее, будто она вещь, а не личность с собственными желаниями, сомнениями, страстями? В его мире и в его время сохранились лишь пережитки монархической власти. Да и сами сохранившиеся правители гораздо свободнее, они не застывшие символы истории и долга, навсегда огражденные от обычных людей. Текла для него не символ власти, она личность, исключительно привлекательная и умная девушка, которая помогла ему, хотя у нее не было для этого причин, помогла спастись от тех самых сил, с которыми сейчас собирается соединиться, совсем не думая о своих правах.

Но он не мог найти слов, чтобы оспорить ее выбор. Само спокойствие ее речи, принятие положения таким, каково оно есть, нанесли ему поражение еще до того, как он смог заговорить.

— Гришильда, ты, как глава моих служанок, конечно, поедешь со мной в Лом. И ты, — она кивнула Рамсею, — потому что я сообщила императрице, что ты прибыл в Олироун. Ты мой родственник через дочь моего прапрадеда, которая вышла замуж за наследника Дома Йонека. В настоящее время ты мой единственный кровный родич, и так как Улад желает придерживаться старинных церемоний, которые можно восстановить (так всегда поступают новые Дома), ты будешь присутствовать при моем обручении. Только не забывай, что ты кровник. Тебя не должны видеть без маски. И ты не должен брать в руки оружие. Но, несомненно, Юрк все это объяснил тебе?

— Да…

Текла не стала ждать продолжения.

— Хорошо. Я тебе дам в слуги одного из своих стражников, знакомого с обычаями Толкарна. Его дядя— один из немногих купцов, которые все еще решаются туда плавать. Слуга расскажет о тебе и о твоем положении другим. Но так как он сам за морем не был, то не заметит твоих мелких промахов.

— Я могу сделать вот что: ты в составе моей свиты сможешь приехать в Лом, во дворец. Но там ты предоставлен себе. Если сможешь оказать воздействие на Мелколфа — хорошо. Но советую тебе действовать не торопясь и очень осторожно.

— Госпожа, это неразумно! — воскликнула Гришильда. — Ты ведь ручаешься за него при дворе в Ломе. А если все откроется? Моя дорогая госпожа, это слишком опасно для тебя!

— Я делаю это по слову Эдайс, — негромко ответила Текла.

— О, эти Просвещенные! — Гришильда обеими руками сделала жест, будто что-то отталкивает. — Госпожа, я знаю, что ты слушаешь их и повинуешься. Но ведь они откровенно говорят, что один человек их не заботит, только добро для всех. Они принесут в жертву даже тебя, если это соответствует их планам!

— Это верно, — согласилась Текла. — Но в данном случае Эдайс дала мне слово-обязательство, что я не пострадаю, если поддержу того, кто займет место Каскара.

— Слово-обязательство? — повторила Гришильда. — Слово-обязательство Просвещенной? Госпожа, редко кому приходилось слышать такое.

— Да. И я поступлю так, как она мне посоветовала. А что из этого выйдет, увидим. Перейдем к неотложным практическим делам. Мы улетим утром во флаере. Эту ночь, кузен, ты проведешь в северной башне. Не стоит позволять, чтобы тебя кто-то видел, кроме твоего нового слуги Кьярта. Таков обычай: ты не должен показываться людям.

Вскоре Рамсей стоял у окна, жалея, что не может снять маску, которая уже натерла ему шею. Но он знал от Юрка, что этого нельзя делать, пока он не окажется в одиночестве. За ним по комнате ходил человек, приставленный к нему Теклой. Следует подумать, что он будет делать, когда они достигнут Лома. Но он так мало знает, что ожидает его там. Лучше просто подождать и посмотреть, какой шанс предоставит ему судьба.

Странно. Все происходящее кажется рассудительному Рамсею Кимблу совершенно невероятным. И не перестает казаться таким. Тем не менее он уже принял как факт, что это произошло. Он живет во сне или галлюцинации. Нет, скорее он в мире, параллельном его собственному, вначале привлечен сюда снами, а потом попал в чужое тело.

Текла верит, что машина Мелколфа могла сотворить такой переход… Рамсей помнил слова Юрка, что когда-то в этом мире существовала цивилизация, более развитая, чем в его мире. Можно считать, что Мелколф обнаружил принципы, когда-то использовавшиеся этими сверхлюдьми.

Остается установить, действует ли машина в обоих направлениях, можно ли заставить Мелколфа вернуть Рамсея. И поскольку группа, членом которой является ученый, не желает присутствия здесь Рамсея, она будет только рада отправить его назад. Этой группе выгодно, чтобы Каскар оставался мертвым. Трон готов занять Бертал. Рамсей для этих людей угроза; возможно, он даже может отчасти шантажировать их, действуя через старую императрицу или Оситеса. Нужно подождать и посмотреть.

На следующее утро ожидание кончилось тем, что он оказался во флаере, самом большом из всех, что он видел. Текла и Гришильда ушли в отдельную каюту впереди машины. Рамсей сидел среди стражников Теклы, слева от него — Юрк. Они полетели на юго-запад, в сторону Улада. Рамсей не пытался разговаривать.

Он даже не заметил, как они пересекли границу, пока не увидел, что их в воздухе окружили другие флаеры— почетный эскорт. Потом они поели. Уже вечерело, когда показались огни Лома. Город широко раскинулся на равнине внизу.

Приземлились они внутри стен дворца Лома, тут их ждал почетный караул и два пожилых человека, один в черно-белой одежде, другой почти в такой же длинной желтой мантии. Оба они сразу направились к Текле.

Рамсей вздрогнул, увидев черно-белую мантию. Этого человека он дважды видел в своих снах. Им может быть только Оситес, тот самый, что вовлек его в эту переделку. При виде этого худого лица и седых волос Рамсей ощутил странное чувство: он испытывал не гнев, а скорее возбуждение, нетерпение человека, которому предстоит действовать. И ключом к этим действиям будет Оситес.

Глава 6

Рамсей снял плащ, расстегнул шапочку вместе с маской, под которой на лбу его выступил пот. Но маску снимать не стал, потому что Кьярт все еще возился в помещении, отведенном родственнику Теклы. К тому же… Рамсей тщательно изучил одну стену, затем другую. Возможно, эта цивилизация еще не дошла до «жучков» в комнате человека, которого подозревают обладающие властью. Но это не значит, что за ним не могут тайно наблюдать через какой-нибудь глазок. Этот дворец похож на средневековое сооружение и сразу заставляет вспомнить о тайных переходах, глазках и всех остальных помощниках дворцовых интриг.

Так что лучше не снимать маску, какой тесной она ни кажется. Если где-то за этими увешанными занавесями стенами скорчился шпион, он не должен знать, что вернулся Каскар— вернулся на этот раз живым.

Помещение ему отвели роскошное. В нем находился длинный диван, покрытый толстой зеленой тканью, а на полу, на ковре такого же было цвета разбросано множество квадратных подушек, которые заменяли тут стулья. Стоят также маленькие столики, а на них статуэтки, кубки, чаши. Рамсей решил, что это экспонаты выставки, а не обычная посуда, потому что все они из драгоценных металлов или полудрагоценных камней.

Длинные окна слева выходят не во внешний мир, а на узкий балкон над двором. Снизу слышатся приказы. Там проходят учения какого-то отряда.

Где-то в этом обширном дворце лаборатория, которую он хорошо помнит по снам в своем мире и времени. После того как Кьярт разобрал багаж, привезенный из Олироуна, Рамсей отпустил его. Он хотел бы попросить слугу быть внимательным и сообщать ему все, что он услышал. Но рисковать Рамсей не стал.

Он сел на диван, только сейчас начиная понимать, с какими трудностями ему предстоит столкнуться. Конечно, он может попытаться сам познакомиться с Мелколфом, но Рамсей сомневался, что ему удастся это сделать, не вызывая подозрений. Он никогда не играл роли детектива и не имел ни малейшего представления, с чего начать. Рамсей принялся вспоминать сны, которые вовлекли его в это дикое приключение. Может, где-то в его памяти скрывается ключ.

Первый сон. Он целиком посвящен Оситесу. Старик в длинной черно-белой мантии сидит в кресле с высокой резной спинкой, голова его прислонена к этой спинке, так что подбородок чуть приподнят, глаза закрыты, неподвижность и застылость фигуры свидетельствуют, как кажется Рамсею, о полной сосредоточенности. В этом сне Рамсей смотрит на Просвещенного словно сквозь какое-то окно. Между ними прозрачное стекло.

Как он ни старался, вспомнить удавалось только Оситеса, кресло, ощущение глубокой погруженности в задумчивость, которое производил шаман. Рамсей не действующее лицо в этом сне, он только посторонний наблюдатель.

Этот первый контакт, должно быть, означал, что Оситес, обыскивающий иные миры в поисках «двойника» Каскара, наконец обнаружил Рамсея. Тогда сам Рамсей никакого дурного предчувствия не испытал. Проснулся с ощущением любопытства. Именно любопытство заставило его рассказать об этом сне Грегу. Просто потому что этот сон был яснее и отчетливее, чем любой другой, какой он мог вспомнить.

Рамсей увидел Оситеса в кресле — может, шаман тоже видел сон? Или заставлял себя искать за пределами своего мира? Что дальше?

Второй сон. Оситес есть и в нем, но он не пассивен, не спит в своем кресле. Стоит, открыв глаза, держит в руке круглый блестящий предмет, похожий на зеркало. Предмет отражает свет. Шаман осторожно поднимает его, перемещает вперед и назад, пока отражение не попадает прямо в глаза Рамсею. На этот раз нет ощущения стены между ними; напротив, сам Рамсей, лишенный способности двигаться, словно оказался в незнакомом помещении вместе с Оситесом.

Помещение? Рамсей закрыл глаза, попытался припомнить — не шамана с его сверкающим зеркалом, а то, что за ним.

Стены… да… на них занавеси… очень похожие на те, что в его комнате. Какой рисунок на этих занавесях? Не животные и птицы, которых Рамсей видит, открывая глаза; скорее черные и белые линии, те же цвета, что в одежде шамана. Линии образуют геометрический рисунок. Но он видит их неясно, и требуется огромное усилие воли, чтобы вообще вспомнить их. Луч света, направленный ему в глаза, заставляет сосредоточиваться только на шамане.

Теперь третий…

Снова Оситес, но на этот раз не один. С ним еще двое. Женщина, сидящая в кресле под балдахином. Она в тени, и Рамсей с трудом различает ее фигуру. По другую сторону от кресла еще один мужчина. Он значительно моложе шамана, на нем серый костюм — трико и куртка одного цвета, на плече изображение орла-ястреба. Оситес показывает направление; а этот, Мелколф, привлекает науку с ее силами.

Это предположение очень похоже на истину. Хорошо. Можно надеяться, что Рамсей теперь узнает врага в лицо.

Три сна. Четвертый?..

Оситеса нет на сцене, не видно и женщины в завешенном кресле. Рамсей видит только Мелколфа, ученого, ясно очерченного на фоне туманного окружения. Он вставляет ящик со стрежнем в квадратную крышку какого-то большого аппарата, который доходит ему до плеча. Рамсей перевел дыхание… Должно быть, это и есть машина, о которой говорила Текла.

Он пытается сосредоточиться на ней, но видит ее словно сквозь стену падающей воды. Одно мгновение она видна ясно, в следующее ее скрывает рябь. Но он быстро осознает, что ему предстоит иметь дело не с машиной. Нет, нужно внимательней осмотреть помещение. На что оно похоже?

Стены… камень, никаких завес, как в предыдущих сновидениях. Но сам камень светлее. Есть в помещении и другие установки, кроме куба, с которым работает Мелколф. К несчастью, во время сна все внимание Рамсея было сосредоточено на ученом. Может, в момент контакта его просто отгораживают от всего остального?

Не совсем, потому что был еще пятый сон перед последним, от которого он очнулся совсем другим человеком, «сообщником» Мелколфа. В пятом сне он идет по длинному коридору, вслед за человеком в черно-белой мантии, все его внимание приковано к голове шамана. Оситес приближается к стене, на панели золотом изображена голова орла или ястреба.

Шаман торопливо огляделся, словно хотел убедиться, что он один. Рамсея вдруг удивил этот сон. Он не похож на остальные. Ни Оситес, ни Мелколф не смотрят прямо ему в лицо, не используют зеркальце или ящик. Похоже, Оситес вообще не подозревает о его присутствии. Но как тогда установлена связь? Может, связавшись с ним однажды, шаман приоткрыл дверь, ведущую в обоих направлениях, и жертва превратилась в шпиона?

Во всяком случае Рамсею видно, как шаман поднимает старую, в паутине вен, руку и касается конца распростертого крыла птицы. Он как будто нажимает с силой. В ответ панель в центре расходится. Оситес быстро проходит в отверстие, прижимая к себе мантию.

Ему нужно двигаться быстро, потому что панель тут же захлопывается, как будто ее механизм работает на тугой пружине. Здесь во сне наступает перемена, меняется фон.

Рамсей снова видит лабораторию, но под другим углом. Оситес перед ним спускается по лестнице в просторное, если сравнить с согбенной фигурой шамана, помещение. Находящееся здесь оборудование резко контрастирует со средневековым дворцом в Ломе. Рамсей не узнает ничего из увиденного, но его поражает, что это оборудование на столетия опережает все, что он видел, во снах и в реальности, во всем Уладе и во дворце.

Опережает на столетия? Или пришло из прошлых эпох, неожиданно подумал Рамсей. Юрк рассказывал о высокоразвитой технологической цивилизации, которая исчезла в хаосе мировой войны. А если Мелколф, человек, которого в настоящее время можно считать получившим научную подготовку, нашел оборудование прошлого или имеет знания, которые помогли ему заново создать это экспериментальное оборудование? Возможно, таков ответ.

Оситес спустился на пол лаборатории, прошел через нее. Неожиданно стали видны Мелколф и Бертал, словно шаман позвал их.

Хотя сны были очень отчетливыми, Рамсей в них ничего не слышал. Видя, как совещаются эти трое, он пожалел, что не обладает слухом. Слов он не слышал, но ощутил общее возбуждение, необходимость в действиях. Оситес повернулся, двое других сопровождали его. И тут…

Рамсей покачал головой, открыл глаза. В этот момент он проснулся. После этого был еще только один сон, тот, что привел его сюда, после него он ощутил непреодолимое желание выйти, поехать в горы, где и произошло крушение. Он помнил в том последнем сне Мелколфа и человека, в котором теперь узнал принца Бертала, двоюродного брата беспомощного Каскара.

В пятом сне нет ничего, что он мог бы использовать в качестве преимущества. Только эта панель с потайной дверью, ведущей в лабораторию. Но может ли он открыто разгуливать по милям коридоров дворца в поисках позолоченной птицы? Их может быть много, так как орел-ястреб— это герб правящей династии.

А если ночью? Но ведь в коридорах расставлены часовые. Сколько сможет он пройти? В каком направлении? Рамсей раздраженно расхаживал взад и вперед по комнате, ослабив завязки своего капюшона. Хотелось сбросить его и маску, но на это он не решался.

Мелколф, Урсвик и Бертал — Текла предупредила его, что эти трое могут взять дело в свои руки и добиться, чтобы Каскар или тот, кто выглядит Каскаром, больше никогда не причинял им беспокойства. Оситес и старая императрица противятся таким решительным мерам. Рамсей сосредоточился на шамане.

По словам Гришильды, эти Просвещенные не думают об отдельных личностях. Они думают о будущем и стараются так манипулировать людьми и событиями, чтобы добиться желаемых результатов. Очевидно, Оситес считал, что устранение Каскара, которое помешает Очаллу править Уладом, очень важно. Но поддержит ли Оситес поддельного Каскара в его желании вернуться назад, в реальность, которой он принадлежит? И даже если шаман будет к нему дружественно настроен, достаточно ли у него влияния, чтобы заставить партию императрицы пойти на этот шаг?

Текла разместилась в так называемой Желтой башне. Рамсей через Кьярта легко узнал, как пройти туда от его комнаты. Ведь он в конце концов единственный родственник Теклы. И как таковой, имеет все основания искать ее. Возможно, она поможет ему решить несколько головоломок. Не помешает увидеться с ней.

Рамсей застегнул капюшон, осмотрел себя в зеркало, чтобы убедиться, что черты лица Каскара не видны. Ему казалось, что он производит мрачное впечатление в своем красном костюме, в капюшоне и маске, скрывающей большую часть лица. В голове мелькнула картина— средневековый палач, одетый точно, как он, ждет жертву.

Но в то же время Рамсей был убежден, что даже враждебно настроенная бабушка Каскара не узнает его в этом облике, и потому решился выйти. Несмотря на мрачную внешность, по обычаям этого мира он не вооружен и потому не опасен. Общепринятый короткий меч не висит у него на поясе, которым перехвачена куртка.

Под маской Рамсей чуть улыбался. Каждому миру свои особые способности. Он внимательно слушал рассказы Юрка, когда ветеран говорил об участии в кампаниях против разбойников в горах. Очевидно, ни в Уладе, ни в Олироуне карате неизвестно. Рамсей размял мышцы рук. По крайней мере у него есть тайное оружие. Он уже знал по своим опытам, проведенным в одиночестве в охотничьем доме, что знакомые приемы перешли и в его новое тело. Он только стал чуть медленнее, чуть слабее обычного. Но и это пройдет с тренировками.

Он вышел в коридор и целеустремленно двинулся по нему. Но следил не только за стражниками, которые могут преградить ему путь, но и за стенными панелями. Они были покрыты сложным рисунком из арабесок, но никакого намека на птиц. Повернув в другой коридор, который, как он знал, ведет прямо к Желтой башне, Рамсей заметил, что панели на стенах сменились неглубокими нишами, в каждой стояла небольшая статуя какого-нибудь чудовища. Все животные разные и все выглядят фантастически. Рамсею показалось, что они, как и статуэтки в его комнате, вырезаны из полудрагоценных камней, кварца и, может быть, яшмы, но он так мало знаком с этим предметом, что не может быть уверен.

В конце коридора не дверь, а арка, покрытая позолотой по гладкой красновато-коричневой поверхности. Арка выводила на лестницу. Здесь встретился первый стражник. Но Рамсей не останавливался, не замедлял хода, шел, как человек, знающий, куда идет, и не ожидающий встретить преграду.

Миновав часового и поднимаясь по лестнице, Рамсей с облегчением вздохнул. Стражник приветствовал его поднятой рукой; Рамсей после недолгого колебания ответил движением пальцев; Юрк научил его этому толкарнскому приветствию, которым обмениваются представители разных классов.

Нужно сдержать свою торопливость. В этих коридорах он кажется себе обнаженным и уязвимым. Нужно преодолеть это чувство, если он хочет найти панель с потайной дверью. Но сейчас ему больше всего хотелось увидеть Теклу.

Перед ее дверью стоял второй стражник. Рамсей надеялся, что это почетный караул, а не преграда на пути родственника из-за моря. Казалось, его надежда подтвердилась, потому что стражник приветствовал его и сам постучал в дверь.

Открыла дверь Гришильда. Увидев Рамсея, она приветствовала его и отстранилась, пропуская внутрь. Но на лице ее было странное выражение; Рамсей не понял его, но решил, что лучше проявлять осторожность.

Перед тем самым длинным диваном, на котором Рамсей получил свой первый урок языка, стояла Текла. Лицом к ней — Бертал; великолепие его наряда казалось кричащим по сравнению со спокойной элегантностью Теклы и вкусом, с которым была обставлена комната.

— А, родственник! — улыбнулась Текла. Рамсей мог быть единственным человеком в Ломе, кого она желала увидеть. — Какая удача, что ты пришел сейчас, Арлут. Принц Бертал, это мой кровный родственник из Толкарна, глава Дома Ольятта. Арлут, это принц Бертал.

Юрк хорошо вышколил Рамсея. Ни один глава дома Толкарна не сочтет имперского принца, пусть самого наследника престола, выше себя — только равным. И Рамсей ответил приветствием, чуть более заметным, чем стражнику. Он точно исполнил то, чему научил его Юрк.

Бертал нахмурился. Текла, несмотря на серьезное выражение лица, смеющимися глазами наблюдала за ними. Рамсей решил, что она забавляется реакцией принца на такую небрежную фамильярность. Бертал с таким редко встречался.

— Приветствуем тебя, глава Дома. — Голос Бертала звучал холодно. Рамсей заметил, что он уже пользуется императорским «мы», хотя еще не провозглашен императором. — Очень удачно, что ты прибыл вовремя и можешь служить родственником-свидетелем при обручении леди герцогини Теклы.

— Родственник должен стоять рядом в таком деле, — осторожно ответил Рамсей, стараясь не выдать себя акцентом или неумелым произношением слова.

— Именно так. — Бертал откровенно изучал его. — Леди сказала, что ты недавно прибыл из Толкарна.

— Да. — Рамсей пытался отвечать как можно короче.

— Тебе повезло, глава Дома, что ты нашел корабль. Мало кто пускается в наши дни в западные моря.

Рамсей понял, что тот проверяет его.

— Мало. Но кое-кто все же плавает за морской костью и золотом. Когда речь идет о прибыли, купцы смелеют. Чем меньше кораблей, тем выше цены на рынках Олироуна.

— Да, — вмешалась Текла. — За такой груз у нас теперь много платят. Будь в Толкарне поспокойней, торговля между нашими странами, выгодная для нас обоих, оживилась бы. Может быть, и там когда-нибудь появится человек с мудростью и духом твоего благородного деда, и смятения прекратятся. Но, Бертал, я благодарна тебе за твой приятный визит… — Она взмахом руки указала на зеленую вазу с большим букетом речных лилий, которые издавали сладкий аромат. — Заверь ее царственное великолепие, что я горда честью посетить ее в четвертом часу дня.

Она настолько явно выпроваживала его, что Бертал не мог оставаться, не проявляя грубости. Но, выходя, он бросил на Рамсея взгляд, который свидетельствовал, что принцу не хочется оставлять здесь чужеземца. Текла ждала, пока за принцем закроется дверь. Из соседней комнаты вышла Гришильда, подошла к двери и прижалась к ней ухом.

Рамсей не стал тратить времени.

— Хорошо ли ты знаешь этот дворец, леди? — спросил он.

— Не так хорошо, как в Иртише, но он мне знаком. Когда я была маленькой, мама часто привозила меня сюда. Старая императрица — ее двоюродная бабушка. А что?

— Помнишь ли ты коридор, выложенный панелями? А на панели золотом герб императорского дома?

— Да, этот коридор ведет в личные покои императрицы. Таких панелей десять, по пять с каждой стороны. А что ты ищешь?

— Место, где скрывается Мелколф. Я помню этот путь по одному из снов, которыми меня заманили сюда.

Она прикусила костяшки пальцев, не отрывая от него взгляда. Но словно его не видела, а думала о чем-то своем.

— А если ты найдешь это место? Что ты сделаешь, если Мелколф откажется использовать свою машину для твоего возвращения?

Рамсей пожал плечами.

— Откуда мне знать? Но, может, я кое-что узнаю, если доберусь туда. Леди, как ты думаешь, поддержит меня Оситес?

— Не знаю. Это зависит от политики Просвещенных относительно будущего Улада. Я знаю, что в моей стране пророчица Эдайс предсказала: твое присутствие вызовет перемены. Если эти перемены не противоречат планам Оситеса, он может поддержать тебя.

— А может он повлиять на Мелколфа?

— Если захочет. Истинный Просвещенный может использовать свой мозг как оружие, чтобы получить нужные результаты. Однако они редко поступают так. Причина должна быть очень важной. Не знаю, что означает твое присутствие для Оситеса. И предупреждаю тебя: без поддержки Оситеса лучше не ищи Мелколфа.

Рамсей упрямо покачал головой.

— Я не собираюсь просто сидеть и ждать, — заявил он. — Только бы найти лабораторию. Я сам смогу договориться с Мелколфом. Это тайна, следовательно, он уязвим…

— Ты тоже, — быстро сказала Текла. — Неудобные люди, те, кто слишком много знают, могут исчезнуть. И часто исчезают. Конечно, не думаю, чтобы он стал действовать до моей помолвки. Они не решатся открыто расправляться с моим признанным родственником, чье присутствие делает всю церемонию законной. Да, возможно, твоя смелость оправдана. Сейчас подходящее время для того, чтобы узнать, что можно. Чем больше ты знаешь, тем сильнее сможешь воздействовать на Оситеса.

Казалось, она сама убеждает себя от первоначальных возражений перейти к неохотному согласию.

— Я дам тебе повод пойти туда. Гришильда, принеси мне шкатулку с дарами для ее царственного великолепия.

— По обычаю, — продолжала Текла, обращаясь к Рамсею, — обручающаяся приносит дары старейшей родственнице в Доме. Так как ею является ее царственное великолепие, я отправлю тебя с подарком. Неси открыто, и согласно обычаю тебя пропустят. Сейчас возвращайся к своей комнате, минуй ее и на развилке иди по правому коридору. Иди прямо. Коридор проходит через весь дворец и идет в помещения у Красной башни, где проживает ее царственное великолепие. Там ты найдешь то, что ищешь.

Она протянула ему серебряную шкатулку, которую принесла Гришильда, и отмахнулась от его благодарности. Но проводила его до выхода из комнаты и, перед тем как он вышел, положила руку ему на руку.

— Будь осторожен, родич Арлут, — негромко сказала она. — Ты идешь меж врагами, которых почти ничего не сдерживает, и путь твой труден.

— Я знаю это. И спасибо тебе, леди, за добрые пожелания…

— Может, ты и доживешь, чтобы поблагодарить меня. Подожди, пока не окажешься в безопасности, тогда и благодари. Только тогда твои слова будут иметь значение.

И голос ее свидетельствовал, что она не уверена, что дождется этого.

Рамсей легко нашел дорогу. Шкатулку он, как и было приказано, открыто нес в руках. И очень скоро с бьющимся сердцем оказался в коротком коридоре с панелями, который так хорошо помнил по своему сну. Он быстро прошел по коридору и передал шкатулку фрейлине, которая ответила на его стук в дверь покоев императрицы. Она не пригласила его войти, и он, довольный, что избежал внимания той, кого опасался больше других, заторопился назад к панелям. Судя по сну, нужная ему панель — третья с этого конца коридора и левая, если смотреть со стороны покоев императрицы. Он остановился перед панелью, огляделся, как во сне Оситес. Казалось, никого не видно. Рамсей некоторое время прислушивался, но услышал только звуки своего быстрого дыхания.

Он поднял руки и большими пальцами нажал на конец крыла, как это делал шаман. Долго ему казалось, что он ошибся или что путь закрыт. Затем с легким скрипом— в ушах Рамсея он прозвучал пушечным залпом— панель разошлась посредине.

Рамсей быстро прошел в образовавшийся проход, прежде чем дверь снова захлопнулась.

Глава 7

Он оказался на небольшой платформе над рядом ступеней, но не в темноте. Через равные промежутки в стенах горели синим светом квадраты. Такого света он нигде в этом дворце не видел. При этом свете руки самого Рамсея приобрели неприятный вид, темная кожа словно сморщилась и постарела.

Он долго не шевелился, стараясь понять, нужно ли чего-то опасаться, спускаясь дальше по лестнице. Потому что он видел перед собой только десять ступенек, ведущих к площадке, но совсем ничего не видел за нею.

И не только тишина окружила Рамсея. Его охватило ощущение, что он уходит из мира живых в чудом сохранившийся мир древности. Он вздрогнул — не от холода, но потому что здесь сами стены излучали чуждость, враждебность всему тому, что составляет его мир. Да, в этом мире все чужое, но по-человечески понятное. Здесь он чувствовал себя так, словно вторгся в мир, в котором нет места человеку.

Рамсей пытался справиться со своей тревогой. Само его появление в Уладе означает отказ от логики. Но нельзя поддаваться воображению, это просто глупо. Он осторожно, ступенька за ступенькой, начал спускаться, все время опасаясь, что мог привести в действие какую-то сигнализацию, которую сам не слышит. Однако придется рискнуть.

Вот он добрался до площадки, повернул направо и увидел основание лестницы. Внизу было светлее. И свет не синий, как от квадратов на стенах, а от обычных светящихся шаров.

И определенно никого не видно. Кто или что может здесь скрываться, он не способен даже предположить; пока не слышно ни звука.

Спускаясь, он разминал руки и думал: если на него нападут, ответят ли мышцы Каскара на мозг Рамсея достаточно быстро, чтобы помочь ему. Если бы только у него было больше времени, чтобы потренировать новое тело!

С конца лестницы он заглянул через открытую дверь в комнату, где не было ни следа, ни звука обитателей. Первый же взгляд подсказал ему, что это лаборатория из его снов. Проходя внутрь, Рамсей прижимался спиной к стене, пытаясь уловить признаки любой опасности и в то же время разглядывая машины.

Даже в свое время и в своем мире он мало разбирался в технике. Как может он судить, сам ли Мелколф это сконструировал или получил в наследство от более развитой цивилизации из прошлого? Но здесь над всем нависал ореол древности. Больше всего его внимание привлекал огромный металлический куб, в который во сне Мелколф вставлял ящик со стержнем. Быстро посмотрев направо и налево, Рамсей убедился, что он в помещении один. Он отошел от стены и подошел поближе к блестящему металлу.

Достаточно легко найти щель вверху, куда Мелколф вставлял свой инструмент. Он по-прежнему вместе со стрежнем из жесткой проволоки торчит в гнезде.

Рамсей положил на него руку, но потом отдернул. Нет, он должен больше знать, прежде чем пытаться что-то сделать. Он обошел куб. Вершина на уровне его плеча, длина одной стороны — шесть футов. На той стороне, которая сейчас обращена к нему, одно отверстие — щель, куда вставляется «искатель» или «селектор», как про себя назвал прибор Рамсей.

Следующая сторона совершенно гладкая. Но когда он дошел до стороны, противоположной искателю, то увидел ряд шкал, а под ними рычажки, на которые удобно ложится палец. Две шкалы в дальнем конце, освещающиеся изнутри, как будто сообщали, что аппарат в рабочем состоянии. Рамсей подумал, что произойдет, если он вдруг нажмет на все рычажки. Но он не дурак, чтобы делать это.

Ну, хорошо. Насколько можно судить по всей собранной им информации, именно это перенесло личность и воспоминания некоего Рамсея Кимбла в тело принца Каскара. Но ведь машина не должна была это делать — во всяком случае Мелколф не на это рассчитывал.

Предположим, ученый из Улада работал с машиной, которую он только что нашел. Построена она совершенно другим народом. Для чего нужна была эта машина своим создателям? У Рамсея появилось ужасное подозрение. А что если эта машина предназначалась для медицинских целей? Она переносила сознание из умирающего тела, в другое, молодое и здоровое. Но сейчас нет смысла рассуждать о том, что может машина; он должен сосредоточиться на том, что она сделала с ним как с недобровольной жертвой.

Он нашел машину и уверен, что именно она послужила средством для обмена. Но это ничего хорошего ему на даст, если только он не научится управлять ею (а в этом он очень сомневался) или заставит Мелколфа пустить процесс в обратном порядке.

В лаборатории было тяжело дышать, странные неприятные запахи заставили Рамсея закашляться. Он повозился с пуговицей своего капюшона и снял его, снял и маску и потряс головой, наслаждаясь ощущением свободы. Потом стал обходить куб, обнаружив, что четвертая сторона такая же гладкая, как вторая.

Контролирует ли искатель его положение в этом мире? Предположим, он найдет его. Что тогда произойдет?

— Стой на месте!

Рука Рамсея, протянутая к искателю, застыла в воздухе. Он не слышал приближения, но проявил преступную небрежность. Загадка машины заставила его забыть обо всем. И он не сомневается, что тот, кто отдал ему приказ и стоит за его спиной, вооружен.

— Рабальт, возьми его!

В воздухе мелькнула веревка, упала на вытянутую руку Рамсея и затянулась болезненной петлей. В ту же секунду последовал рывок за другой ее конец, и Рамсей едва не упал на спину. Но успел повернуться и сохранить равновесие.

Человек, держащий другой конец веревки, был одет в костюм стражника. За ним Мелколф. В руке ученый держал стеклянную трубку, расширяющуюся внизу. Пальцы Мелколфа вцепились в этот конец. То, что это оружие, и мощное, не вызывало у Рамсея никаких сомнений.

Человек, держащий веревку, быстро перехватил ее за середину и бросил второй конец в Рамсея. Веревка, словно живое существо, обладающее инстинктом или разумом, точно опустилась на левое запястье Рамсея и обхватила так же прочно, как правое.

До сих пор стражник больше следил за точностью броска, чем за пленником. Но теперь он посмотрел прямо в лицо Рамсею, и глаза его широко распахнулись.

— Принц! — воскликнул он.

— Нет! — выпалил Мелколф. — Это иллюзия, созданная Очаллом, чтобы мы так подумали. Теперь он бессилен. Можешь идти, Рабальт. Я справлюсь с ним. Но расскажи милорду советнику Урсвику и принцу наследнику, кого мы обнаружили здесь. Это дело чрезвычайной важности.

Он протянул руку, и стражник с видимой неохотой передал ему веревку. Все это время Мелколф не отводил от Рамсея свое оружие. Не глядя на пленника, Рабальт торопливо взбежал по лестнице. Он торопился выполнить приказ, похоже и ему лаборатория казалась страшным местом. Мелколф ждал. Очевидно, хотел остаться без свидетелей. Когда стражник исчез, он заговорил.

— Ты поступил мудро, не сопротивляясь. — Он сделал легкое движение стеклянной трубкой, чтобы Рамсей обратил на нее внимание. — Это убивает человека быстрее лезвия или пули. Наше оружие по сравнению с оружием тех, кто жил до нас, кажется таким же наивным, как камни и деревянные копья. Каскар мертв. Он не восстанет снова из могилы.

Рамсей обрел способность говорить.

— Ты можешь добиться этого другим путем. Отправь меня назад!

Мелколф слегка улыбнулся.

— Дело вот в чем. Я бы сделал это, если бы мог. Но я не могу.

Рамсей кивнул в сторону машины.

— Она работает только в одну сторону? Ты не можешь повернуть обратно?

— О, это сделать легко. Но дело в том, что Каскар мертв и похоронен. Разве ты не понимаешь, глупый варвар? Каскар был в твоем теле, когда умер, и теперь это тело погребено.

Рамсей смотрел на него. Почему эта мысль раньше не пришла ему в голову? Глупость придуманного им самим плана возвращения лишила его дара речи. Но он собрал всю силу воли и постарался не дать понять этому человеку, как глубоко поражен.

— Если Каскар был в моем теле, то где был я? Произошло какое-то несовпадение во времени. Я пришел в себя в гробу Каскара…

— Да, это нас удивило. Где ты находился в течение двух дней между тем временем, когда наш неуважаемый принц умер от неожиданного сердечного приступа, и твоим появлением в его теле? Интересная проблема. Но сейчас она не имеет особого значения. Главное в том, что Каскар благополучно мертв — в обоих мирах, и мы постараемся, чтобы так и оставалось. Никакого воскрешения к радости Очалла не будет, уверяю тебя. И твое глупое возращение в Лом ничего тебе не даст, кроме…

— Кроме моего убийства? — Рамсей каким-то образом находил слова, сохранял наружное спокойствие. Сейчас сила на стороне Мелколфа: Рамсей не сомневается, что его легко могут убить здесь, и никто об этом не будет знать. И тело его никогда не обнаружится, чтобы причинить неприятности убийцам.

— Убийство? Невозможно убить мертвеца. — Мелколф рассмеялся. — Будь у тебя хоть одна извилина в голове, ты, убежав, держался бы отсюда подальше. Твое бегство организовала герцогиня, верно? Ну, она будет молчать, зная, что дело идет о судьбе Олироуна. Ты просто исчезнешь. В этом, — он кивнул на маску, которую снял Рамсей, — кто-нибудь выйдет отсюда и на корабле вернется домой, в Толкарн. Ты очень упростил нашу задачу.

— Нет, это неверно!

На лестнице стоял другой человек, длинная черно-белая мантия закрывала все его тело. Мелколф бросил быстрый взгляд через плечо.

— Как ты… — начал он, но тут же прикусил губу. Слова вырвались у него от удивления, и он тут же пожалел, что произнес их.

— Как я узнал, Мелколф? Я шел к ее царственному великолепию и встретил по пути твоего посыльного. Пришлось немного поубеждать его, и он рассказал о происшедшем здесь. И дело совсем не так просто, Мелколф.

— Как это? — вызывающе спросил тот.

— Мы должны знать больше. Почему тело Каскара привлекло этого? Происходило то же самое в твоих первых обменах?

— Нет…

— Тогда почему произошло в самом важном? За такими делами всегда кроется какой-то смысл. Мы следуем по избранной нами тропе, это наш свободный выбор. Но сами тропы создали не мы. Ты меня понимаешь?

— Это все разговоры твоих Просвещенных. Он здесь потому, что сработала машина! — усмехнулся Мелколф.

— Но мне казалось, ты хорошо знаком с работой этой своей машины. Разве ты не рассказывал нам, какие чудеса узнал благодаря древним запретным знаниям?

— Кто их запретил? — вспыхнул Мелколф. — Слабоумные, боящиеся того, чего не могут понять?

— В прошлом люди хорошо понимали. Настолько, что выжили, когда весь мир сошел с ума, — холодно возразил Оситес.

— Легенды…

— В любой легенде есть сердцевина правды. Но не будем спорить об истории. Я не совсем понимаю судьбу этого человека. С ним нельзя обходиться просто так!

— Я вообще не собираюсь с ним обходиться, — возразил Мелколф. — Воспользуюсь этим, — он указал на свое оружие, — и не с чем будет обходиться.

— Не с чем? Но какая сущность поселилась в теле Каскара? Ты можешь уничтожить плоть и кровь, кость и сухожилие, но остается неуничтожимая часть…

— Я тебе не верю, — прямо сказал Мелколф. — Верю в то, что вижу, чего могу коснуться, услышать…

— Если веришь тому, что можно увидеть, это Каскар, — указал Оситес. — Коснись его, услышь его. Он создание твоей машины. Это ты не станешь отрицать?

— Нет…

— Каскар ли он также, который… — настаивал Оситес.

Рамсей с растущим удивлением слушал этот спор. Чего пытается добиться шаман? Если Мелколф даже избавится от Рамсея, тот будет продолжать посещать лабораторию в Ломе? Звучит невероятно, как и все остальное происшедшее с ним.

— Нет! Каскар мертв! — Мелколф говорил с силой, как человек, намеренный до конца держаться за свои убеждения.

— Согласен. Каскар мертв. Но этот человек… — Оситес указал на Рамсея… — это кто-то иной. И мы должны больше узнать о нем. Он нарушил некоторые законы существования, которые мы считали твердо установленными…

— Ты хочешь сказать, что он нужен Просвещенным? — спросил Мелколф.

— О его существовании в Роще еще не известно. — На мгновение на лице Оситеса появилось беспокойное выражение.

— И не должно быть известно.

— Кто такая Эдайс? — вмешался Рамсей в их дуэль. Он не собирался спокойно стоять, дожидаясь, пока они решат, стоит его убивать или нет. Убивать повторно, если считать тела.

Спорщики застыли, словно онемев. Мелколф просто смотрел, Оситес замигал. Несколько секунд спустя шаман ответил вопросом:

— Где ты слышал об Эдайс? — Однако он не дал Рамсею возможности ответить. Ответил сам — Значит герцогиня…

— При чем тут герцогиня? — спросил Мелколф. — Она привела его сюда. Зачем?

— Если бы она не была правительницей Олироуна, то поступила бы в Рощу. Испытания показали, что у нее необычайно высокий потенциал. Похоже, она совещалась с Просвещенными, раз упомянула в разговоре с ним Эдайс.

— Ну, так кто такая Эдайс? — На этот раз вопрос задал Мелколф.

— Она предсказательница. Интересно… — Оситес выглядел обеспокоенным. — Но я не получал от них никаких сообщений, никакого сигнала. Нет. — Он указал на Рамсея. — Его нужно держать под рукой и в безопасности. Ты понял? Я должен ждать сообщения. И не думай, что Просвещенных можно устрашить каким-нибудь трюком. — Голос его стал глубже и мощнее. — Этот человек под защитой…

Он протянул руку и большим пальцем с тяжелым кольцом обвел голову Рамсея.

— Ты не можешь. Такие вопросы должен решать Совет… — возразил Мелколф.

Оситес, повернувшись к нему, продолжал смотреть на Мелколфа. Ученый нахмурился, но мрачно отвел взгляд. Как будто признал свое поражение.

— Держи его в камере, в которой держал остальных, — продолжал Оситес холодным отчужденным тоном. — Тебе скажут, куда доставить его и когда.

Не сказав больше ни слова, шаман повернулся и начал подниматься по лестнице. Мелколф смотрел ему в спину. На лице его было мрачное выражение, похожее на ненависть. Он повернулся и резко дернул за веревку, связывавшую запястья Рамсея.

— Пошли, ты!

Рамсей подумал о том, не применить ли некоторые приемы. Но ученый продолжал держать в руке стеклянную трубку, и это послужило превосходным аргументом против безрассудных попыток. Рамсей подумал, что хвастовству Мелколфа о возможностях этого оружия лучше поверить. Возможно, ученый даже хочет, чтобы пленник попытался сделать что-то: можно будет сказать, что Мелколф действовал, защищаясь.

Мелколф обогнул круглую установку и оказался у открытой двери, которая вела в очень короткий коридор. Здесь друг перед другом располагались две камеры с прочными железными решетками. Ученый открыл дверь левой и жестом приказал Рамсею входить. Закрыв дверь за ним, он резко щелкнул пальцами.

К удивлению Рамсея, петли у него на запястьях сами собой расслабились, упали на пол, и веревка, как живая, проползла между прутьями решетки. Мелколф наклонился и подобрал шнур. Теперь он безжизненно свисал с руки ученого, как самая обычная веревка. Мелколф свернул ее и ушел.

Рамсей принялся знакомиться со своей новой квартирой. У одной стены полка с каким-то грубым покрывалом. Вероятно, она должна служить постелью. Есть также стул и дурно пахнущее ведро. Не очень уютно, и Рамсей не видел перспективы на улучшение.

Однако он сел на стул, который оказался таким низким, что пришлось вытянуть ноги, при этом колени едва не упирались в подбородок. У Рамсея было о чем подумать. Он очень устал. И осознал это, неожиданно почувствовал тревогу.

Ему пришлось сдерживаться, когда он стоял перед Мелколфом. Однако он жив, а важно сейчас только это. К тому же ясно, что относительно его судьбы мнения резко разделились. И Оситес показал себя достаточно сильным, чтобы преодолеть сопротивление ученого.

Разговор между этими двумя — Рамсей принялся восстанавливать каждое слово, какое смог вспомнить. Они использовали машину раньше, и она действовала, как им нужно. Не было никаких неожиданных возвращений мертвецов. Так почему же, как спросил Оситес, подобного не получилось и с ним?

Рамсею приходится смириться с утверждением Мелколфа, что Каскар погребен в теле Рамсея Кимбла и возврата нет. Он был удивлен своей реакцией: ему как будто все равно. Может, чем дольше он находится в теле Каскара, тем больше сживается с этим миром? И поэтому мысль о невозможности возвращения не вызвает уже никакого смятения?

Хорошо. Предположим, ему придется оставаться здесь. Какое будущее может его ожидать? Оситес намекнул, что он представляет интерес для Просвещенных. Звучит не очень хорошо. Рамсей не собирается играть роль экспериментального животного, которое будут изучать, чтобы понять, что приводит его в действие— вернее, что привело в действие Каскара. Рамсей мрачно улыбнулся этой своей мысли.

Мелколф хочет убить его, чтобы исправить ошибку своего эксперимента. Несомненно, воскрешение Рамсея уменьшило влияние Мелколфа среди его сообщников.

Есть еще Очалл. Как ему понравится перспектива иметь под рукой нового Каскара? Этот разговор о странной власти верховного советника над подлинным принцем— насколько он правдив? Был ли Каскар просто слабым человеком во власти сильного, которого все считают властным и злым? Или Очалл использовал гипноз, наркотики, что угодно, чтобы держать наследника Улада у себя в подчинении, чтобы он не мог действовать без разрешения Очалла?

Очаллу нужно прикрытие Каскара, иначе он погибнет. Не нужно об этом забывать.

Текла… те, кто составил заговор, чтобы избавиться от Каскара, теперь знают, что она помогла ему совершить первый побег. Насколько обоснована ее уверенность, что она сама неуязвима для нападения? Предположим, она выйдет замуж за Бертала, как предполагается? Насколько тогда она попадет под власть правителей Улада? Рамсей не мог судить об обычаях этого мира, чтобы понять, какая опасность в будущем грозит герцогине.

Эдайс… упоминание этого имени явно озадачило Оситеса. Но Текла получила совет этой загадочной личности, и в ответе говорится, что он, Рамсей, играет определенную роль в будущем Олироуна. Именно поэтому герцогиня согласилась на его возвращение.

Его собственные действия вряд ли можно считать большим успехом. Хоть он нашел лабораторию и добрался до машины, сейчас он в руках тех, кого может считать своими врагами. Что бы ни думала Текла о Бертале, старой императрице и ее сообщниках по интриге, Рамсей всем им нисколько не доверял.

Упомянув имя Эдайс при Оситесе, он получил передышку— чтобы посмотреть в лицо собственной глупости. Никакого преимущества он не получил. Когда он не вернется, Текла догадается или узнает, где он. Достаточно ли у нее влияния, чтобы добиться его освобождения?

Почему-то эта мысль вызвала у Рамсея неловкость. С того момента как он запутался в этой сети, Текла помогала ему, выручила из одного затруднительного положения, затем из другого. Пора ему что-то сделать и самому— что-то более конструктивное, чем попасть в первую же ловушку, которую для него приготовили.

Теперь он рассердился. Встал и подошел к двери своей клетки. И хоть просунул за решетку руки и попытался нащупать замок, пальцы его касались только гладкого металла. Нет даже замочной скважины, и он не имеет ни малейшего представления, как Мелколф закрыл дверь.

Он присел, чтобы посмотреть, как закреплены прутья решетки в камне пола, и понял, что сломать решетку не удастся. Конечно, если бы появился тюремщик, он мог бы попробовать сыграть роль непобедимого героя шпионских рассказов: крикнуть, что умирает, а когда откроют, чтобы проверить, просто пробиться наружу. Но Рамсей почему-то был уверен, что если кто-то и войдет, рядом будет стоять Мелколф со своим стеклянным оружием. А Рамсей уже принял твердое решение не рисковать вторым телом в спорах с хозяевами этого логова.

Остается просто сидеть и ждать, пока что-нибудь произойдет. Рамсей никогда не обладал особым терпением, а сейчас он тем более не собирался предоставлять противнику девять десятых преимуществ. Однако делать нечего.

Если бы он смог сейчас увидеть полезный сон… Эта неожиданная мысль даже позабавила его. Но потом он начал обдумывать ее более серьезно. Рамсей снова сел на неудобный стул и принялся методично вспоминать все, что рассказывал ему Грег об экспериментах с телепатией во сне. Берутся двое видящих сны и контрольный испытуемый. Рамсей никогда не обращал внимания на приборы, используемые в этом эксперименте, и решительно отказывался играть роль испытуемого. Контроль ждет, пока прибор не покажет, что спящий настроен на прием (это определяется с помощью быстрых движений глаз; они свидетельствуют о том, что сон начался). Когда спящий готов к приему, контроль достает из груды картинок одну наугад. Концентрируется на ней, и спящий намного чаще, чем можно объяснить вероятностью, видит изображенное на картинке.

На этом уровне Рамсей сейчас действовать не может. Но он продолжал обдумывать возможности снов. Оситес явно посылал сон из одного альтернативного мира в другой, чтобы привлечь самого Рамсея или контролировать его сны. Может, это установило между ними какую-то связь, и теперь Рамсей, в свою очередь, может привлечь шамана? Но, конечно, не до такой степени, чтобы привести Оситеса сюда и заставить открыть дверь.

Мелколф… нет. Рамсей не верил, что сможет подействовать на ученого. Грег говорил, что на закрытый мозг это не действует. А Рамсей считал, что мозг Мелколфа прочно закрыт, что ученый верит в свою машину как главную причину смерти Каскара.

Однако Оситес — видящий сны. Остается выяснить, когда шаман спит…

Рамсей опустил голову на руки. Верить в то, что он чего-то достигнет снами, все равно что возможно просто встать и пройти сквозь эти решетки.

Глава 8

Рамсей сбросил грязное покрывало с полки на пол и лег на жесткие доски. Они показались ему похожими на твердую плиту, на которой он впервые пришел в себя в этом мире. Он закрыл глаза, но не для сна, а чтобы сосредоточиться на шамане — каким он видел его вначале во сне, а позже наяву, когда тот встречал в Ломе Теклу.

Он легко увидел черно-белую мантию шамана. Однако Рамсей обнаружил, что восстановить мысленно черты лица гораздо труднее. Да, у него седые волосы, над лбом они гуще и длиннее, как будто их взъерошил ветер. Ниже — лоб, под ним — брови, тоже седые и густые.

Но когда Рамсей попытался вспомнить глаза под этими бровями, он едва не потерпел поражение. Темные, запавшие в череп — да. Но все-таки чего-то не хватает, какого-то выражения. Рамсей не может его определить. Или просто отсутствия всякого выражения? Чем-то лицо в его видении напоминает маску, в нем нет подлинной жизни.

Никогда раньше не приходилось ему так сосредоточиваться. Борьба поглотила его сильнее, чем тогда, когда он пытался припомнить сны, которые привели его сюда. Эти сцены снов опять начали появляться, они закрывали лицо Оситеса. Теперь они служат прикрытием для шамана. Но Рамсей продолжал вспоминать.

И вот на одно мгновение Рамсей ясно увидел это лицо, живое, а не маску. Глубоко посаженные глаза с оттенком удивления смотрят на него. Контакт длился едва ли дольше вздоха и тут же прервался. И снова Рамсей видел только черно-белую фигуру, она расплывается, исчезает.

У Рамсея заболела голова, заныло тело. Мышцы его напрягались не меньше мозга, когда он пытался достичь чего-то, сам не веря в успех. Попытаться еще раз?

Черное и белое… черное… и…

Черное стало серым и алым. Кто-то другой… он чувствует присутствие еще кого-то… однако этот другой о нем не подозревает. Рамсей мысленно затаился. Так маленький зверек прижимается к земле, чтобы избежать внимания врага. Этот другой— враг, он больше враг, чем Оситес. Как его имя? Очалл? То, что ему известно о верховном советнике, дает основания верить в это. Рамсей, осмелев, попытался разглядеть лицо. Ничего— только сознание, что присутствует другой. Вмешиваться дальше просто глупо.

Рамсей открыл глаза. Он почти ожидал увидеть склонившегося к себе человека, заставляющего его… что? Рамсей не знает этого, но у него было ощущение принуждения. Он сел и осмотрел камеру. Нет, он здесь совершенно один. И из лаборатории, в которой Мелколф и стражник застали его, не доносится ни звука.

Если Мелколф прав — а у Рамсея нет причин сомневаться в его словах, — возврата к прошлому нет. Рамсей ожидал собственной реакции на это, может, приступа паники, ощущения потерянности.

Но… ничего подобного. Рамсей посмотрел на коричневую кожу своих рук. Это не его руки. Но — вот они! Он чувствует себя в теле Каскара, как в своем собственном. Глядя в зеркало, видит лицо Рамсея Кимбла, хотя кожа стала смуглей, шрам исчез, волосы подстрижены по-другому. Но он по-прежнему Рамсей Кимбл, каким был всю жизнь.

Если остался хоть след прежней личности Каскара… ну, он его не нашел. Следовательно, он не изменился, изменился мир вокруг него. Все равно что работать в чужой стране, подумал Рамсей, может, в Мексике или в одном из южноамериканских государств. Пришлось бы учить язык, изучать обычаи, чуждые его родной стране, как чужды обычаи Олироуна, Улада или Толкарна.

Дома у него нет близких, которые встревожились бы из-за его исчезновения. Троюродные братья… После смерти родителей в автокатастрофе он с семнадцати лет живет один. Он был слишком занят, сражаясь за получение образования и возможность прожить, чтобы у него возникли прочные контакты. Грег, вероятно, его лучший друг, но Грег так увлечен своим проектом, что ничего вокруг не замечает.

Итак, он свободен, если можно это так назвать, и может устроиться на работу за морем. Здесь, конечно, чуть подальше, чем за морем, и это гораздо более серьезная перемена в жизни. Однако если он ее примет, сумеет подавить панику.

В сущности, хоть он только что осознал это, за время жизни в Килсите Рамсей начал адаптироваться к новому миру. Если он признает, что возврата для него нет, что дальше?

Судя по тому, что он узнал, он оказался в самом сердце отвратительной интриги. Для Мелколфа и его сообщников Псевдокаскар смертельно опасен, потому что знает, как они избавились от подлинного принца. Для Очалла он возможность игры с новой пешкой…

Но он сам по себе! Он не Каскар. И именно его будущее они стараются исказить и изменить— а может, совершенно его уничтожить! Следовательно, отныне он сражается за себя самого.

И…

Рамсей вскочил, глядя на дверь клетки. Кто-то идет. Он не слышал никаких шагов, но уверен, что в лаборатории какое-то движение. И оно приближается. Опять Мелколф, на этот раз готовый покончить с ним? Рамсей перевел дыхание. Каким бы экзотическим оружием тот ни пользовался, Рамсея нелегко будет убить.

По-прежнему он не слышал ни звука, но был уверен, что кто-то приближается к нему.

Он наклонился и взял стул за ножку. Он не знает, насколько эффективна такая защита, но больше ничего предпринять не может. Возможно, повезет, и он успеет выбить трубку из рук Мелколфа. Конечно, если тот просто не остановится за решеткой и не поразит его лучом (если так действует это оружие), сам оставаясь вне пределов досягаемости.

В дверях короткого коридора, в котором расположены камеры, показалась фигура. Черно-белая… Рамсей знает во дворце только одного человека в такой одежде. Но стул он не опустил.

Оситес шел медленно. Шаман пытался поймать и удержать взгляд Рамсея. В этом опасность! Точно так как он ощутил беззвучное приближение Просвещенного, инстинкт подсказал Рамсею, что нельзя позволять Оситесу смотреть ему в глаза. Рамсей опустил глаза и смотрел на подбородок шамана, на его морщинистое горло.

Шаман подошел к двери камеры.

— Пора поговорить, незнакомец. — Голос его звучал хрипло. Как будто он не часто им пользуется.

— Может быть, — ответил Рамсей. — И что ты мне скажешь? Я твой пленник и поневоле буду слушать.

— Ты не мой пленник… — Оситес высунул руку из складок длинного рукава, прижал пять пальцев к двери. Она распахнулась. — Выходи, незнакомец…

Рамсей колебался. Что если он послушается, его действия истолкуют как попытку к бегству, чтобы избавиться от него без лишних вопросов?

— У меня нет оружия. — Голос Оситеса звучал устало. — И я не собираюсь тебя предавать.

Рамсей вспомнил слова Теклы.

— Даешь слово-обязательство? — спросил он.

— Слово-обязательство, — с готовностью ответил Просвещенный.

По словам Гришильды, такое слово нерушимо. Рамсей с грохотом уронил стул и вышел в узкий коридор.

— Идем! — Оситес уже повернулся и направился назад в лабораторию. Рамсей осторожно пошел за ним. Шаман дал слово-обязательство, но оно ведь не распространяется на остальных участников заговора против Каскара.

Они пошли не к той лестнице, по которой спустился Рамсей, а в противоположную сторону уставленной машинами комнаты. На одной из скамей Рамсей увидел свою маску. Он взял ее: эта маскировка может снова ему понадобиться, особенно в Ломе, где его нынешнее лицо служит помехой.

Здесь оказалась еще одна лестница, более крутая и узкая. Оситес поднимался медленно, как будто усилия истощили его хрупкое тело. Рамсей нетерпеливо топтался в нескольких шагах за ним. Он постоянно оглядывался, все время ожидая услышать звуки преследования.

Лестница шла прямо вверх. Тонкая светлая линия вверху говорила о приоткрытой двери. Возможно, их ждут. Оситес, тяжело дыша, добрался до выхода. Рамсей шел сразу за ним.

Здесь оказалось другое помещение, богато убранное. Но Рамсею не дали времени разглядывать окружение. Оситес подошел к высокому креслу резного позолоченного дерева с завесой, скрывавшей того, кто сидит на этом троне.

Она казалась на этом большом троне очень маленькой, но была окружена таким ореолом величия, что ни в малейшей степени не производила впечатление слабой. Напротив, трон казался для нее самым подходящим сиденьем.

На ее плечи был наброшен меховой плащ, хотя Рамсею показалось, что в комнате жарко. Голова покрыта шарфом из золотой материи, скрепленным кольцом с драгоценными камнями. Видно только лицо. Руки, худые, как птичьи лапы, спокойно лежат на коленях. На большом пальце правой руки кольцо с печатью, такое же, как у Теклы, кольцо тяжелое и массивное, впившееся в плоть. Есть и другие кольца, все с крупными камнями.

Маленькие ноги в мягкой обуви прочно стоят на подножке трона. Все вместе производит впечатление непререкаемой власти. Рамсей не сомневался, что перед ним старая императрица. И с любопытством разглядывал ее лицо. Какова она, эта женщина, которая решила избавиться от собственного внука во имя долга перед страной?

Возраст заострил черты ее лица. Если когда-то она и обладала красотой, сейчас от нее не осталось ни следа. Но ей не нужно быть красивой. В любом обществе она сразу привлечет к себе внимание. На Рамсея она подействовала, как никто в жизни. Но он решил не показывать этого. Что касается его самого, она по отношению к нему— враг.

Они были одни. Быстрый взгляд показал Рамсею, что здесь только Оситес и Квендрида. Что сказала Текла? Что эти двое считают его угрозой, но не согласились на его убийство? Остаются трое: Бертал, новый наследник; советник; и Мелколф. Где они сейчас? Означает ли отсутствие трех младших участников, что среди заговорщиков раскол? Если так, как Рамсею использовать это в своих целях?

Он почувствовал на себе пристальный взгляд императрицы. И встретил этот взгляд спокойно, без того инстинктивного опасения, с каким смотрел на Оситеса. Молчание становилось напряженным, но Рамсей решил, что первым не заговорит.

Заговорила императрица.

— Что ты за человек? — Она задала вопрос резко, словно ожидала немедленного ответа.

— Я самый обычный человек… — Рамсей колебался, потом добавил уважительный термин, с которым, как он слышал, обращаются к немногим королевам его мира… — мадам.

Она сделал нетерпеливый жест рукой.

— Каким-то образом ты все же необычен, — возразила она. — Иначе не оказался бы здесь.

— Вы хотите сказать, мэм, — Рамсей постарался говорить как можно спокойней, — что для вас я был бы полезнее мертвым?

Рот под крючковатым носом дрогнул. На вызов ответил Оситес.

— Ты смел… — В голосе его звучало предостережение.

— А что еще мне остается? — Рамсей удивился, что сумел найти эти слова; похоже, только они пригодны в таком обществе. — Мне сказали, что я мертв. И как будто в двух различных мирах. Но раз я мертв, что мне остается, кроме смелой речи?

К удивлению Рамсея, императрица неожиданно хрипло рассмеялась.

— Прекрасно сказано, незнакомец. У тебя быстрый язык и ум. — Она поколебалась. — Твой ум отличается от того, что нам известно. Что же нам с тобой делать?

— Что мне делать, — поправил он. — Выбор принадлежит мне, мэм.

Императрица молчала, разглядывая его. Потом спросила, спросила вежливо, но не очень заинтересованно:

— И что же ты собираешься делать, мальчик?

Рамсей пожал плечами.

— Пока что мне не давали ни малейшей возможности выбора, мэм. Мелколф сказал, что вернуться в свой собственный мир я не могу. Если поверить ему, мне нужно найти место здесь.

Она медленно покачала головой.

— Не здесь, не в Ломе, не в Уладе, пока у тебя это лицо.

— А кто дал мне его, мэм? — снова вызывающе спросил Рамсей.

— У нас не было выбора. — В ее голосе снова звучала только холодная властность. — Ты должен знать ситуацию. Правление Каскара вызвало бы катастрофу, которую страна не выдержала бы.

— Итак, вы должны принять меня. — Рамсей отказывался поддаваться ее влиянию.

— Я сказала: мы не можем. — Снова властность в голосе.

— Значит, ваш ответ такой же, как у Мелколфа, — убийство? — спросил он.

Ее руки в кольцах шевельнулись, тонкие пальцы уцепились за край мехового плаща, в камнях колец радужными искрами отразился свет. Оситес сделал шаг вперед из-за трона, словно охраняя свою спутницу. Легкая тень возмущения исказила его лицо, нарушив неподвижность маски, которая была на его лице с того момента, как он выпустил Рамсея из камеры.

— Ты много себе позволяешь! — Голос шамана прозвучал резко, но императрица прервала его.

— У кого больше прав задавать нам этот вопрос, преподобный? Нет, незнакомец, мы не убьем тебя. Но есть другой — другие… Они не так терпимы, потому что боятся. А когда люди боятся, они действуют, мудро или неразумно, но действуют. Если ты останешься жив— говорю тебе это искренне, — то не в Ломе, не в Уладе, даже не по эту сторону океана. Ты принял внешность толкарнца… хорошо… так и живи!

— А почему я должен исполнять ваши пожелания, мэм? — вежливо спросил Рамсей. Он надеялся, что эти двое поймут его. Просто он человек, которым нельзя командовать.

— Такой ответ не мое желание, — сказала императрица. — Это всего лишь здравый смысл. Я могу удержать Мелколфа: пока жив мой сын, нынешний император — хотя он быстро слабеет, — мои приказы будут исполнены. Когда он умрет, у меня останется место в Ломе, но такой властью я уже не буду обладать. Тогда я смогу только предлагать, а не приказывать.

Тебе наверняка рассказали об Очалле, о том, чего он добивается. Любому из его созданий, этим глазам и ушам, которые он рассеял по всему дворцу, достаточно увидеть тебя без маски, и он сразу об этом узнает. И могу тебе пообещать, что если Очалл отыщет тебя, твоей участью будет не смерть, а смерть-в-жизни.

Не думай, что Каскар всегда был слабым, безвольным орудием в руках человека с сильной волей. Когда-то он был как ты, молод и горд своей силой, быстрый разумом и телом. Я говорю так не потому, что он кровь от моей крови, плоть от моей плоти, наследник моего Дома, — нет, это правда.

Мы так и не узнали, какими злыми способами Очалл подчинил себе Каскара. Возможно, он даже извратил Древнее Знание, которое, как мы верили, сохранилось только у Просвещенных, чтобы сделать Каскара таким, каким он стал. И если он сделал это однажды, разве не сможет повторить? Ты хочешь стать тенью самого себя, незнакомец?

Рамсей понял, что она не пытается запугать его. Эта Квендрида, правительница Улада, говорит совершенно серьезно. Наркотики, гипноз— вот на что она намекает. И он прекрасно понимает, что случится, если Очалл наложит на него руки. Допустим, они правы, у него нет будущего в этой земле? Быстрое отступление кажется наилучшим выходом. Конечно, это совсем не означает, что он не сможет когда-нибудь в будущем вернуться. Если они выиграют схватку с Очаллом… Но сейчас важно настоящее, а не будущее.

— Я могу считать, что Мелколф сказал правду? — спросил он у них обоих. — Что мне нет возврата в свой мир?

Императрица предоставила отвечать Оситесу.

— Это правда. Я снова посылал сон в твой мир. И ничего не встретил. Тот, кем был ты, миновал Последние Врата вместе с Каскаром. Да будет с ним мир! — Шаман сделал легкий жест, начертив в воздухе какой-то символ. Императрица склонила голову.

— Хорошо. Если я уйду из Улада, скажем, в Толкарн? Как это организовать?

— Все уже организовано. Нам нужно только твое согласие, — сказал шаман. — Хотя сейчас купцы редко отваживаются плыть за море, у одного такого корабль как раз стоит на якоре в западной гавани. Он готов взять пассажира. Одежда, оружие, кредит у этого купца — все ждет тебя на борту. Ты уедешь немедленно…

— Вы быстро принимаете решения, — сухо заметил Рамсей.

— Это необходимость, — ответил Оситес. — Чем быстрее ты покинешь Лом и окажешься в океане, тем в большей безопасности будешь. Очалл, возможно, уже узнал о твоем существовании. Нет причин считать, что он не узнает. И мы не преувеличиваем опасность: он ищет тебя всеми своими способами.

Рамсей пожал плечами.

— Похоже, у меня нет выбора.

— Конечно, нет, — подтвердила императрица. — Мы сожалеем, что ты оказался захвачен нашими делами, но у этого была такая важная причина… Не стану отрицать, если бы перед нами снова встал выбор, мы приняли бы то же решение. Один человек ничего не значит по сравнению с безопасностью целой страны.

Рамсей взглянул на Оситеса.

— Мне говорили, что Просвещенные только советуют, но не действуют. Мне кажется, здесь ты сделал больше…

— На мою голову и сердце ляжет этот поступок. И это не твое дело, незнакомец! Но поскольку ты согласился, не будем тратить времени на болтовню. Ты должен немедленно уходить!

— Я хочу вначале увидеться с леди Теклой.

Императрица слегка наклонилась вперед в своем троне, пристально взглянула на него.

— Зачем? Для такой встречи нет никаких причин. Она знает, что мы тебе говорим, и согласна с нашим предложением. Девочка поступила хорошо. А теперь поступает еще лучше, мирно соединяя две наши страны для большей безопасности и процветания обеих. Бертал не Пиран, мой умирающий сын, он не великий правитель. Но он прислушивается к разумному совету и горячо ненавидит Очалла. И тогда нам не нужно будет опасаться, что этот сын зла снова бросит свою тень на нашу землю! — Глубоким, полным чувства голосом она продолжала — Нет… уходи немедленно… Оситес проводит тебя до ворот. За ними тебя ждет человек, он отведет к кораблю. И — не снимай маску. Надень ее немедленно! Ты хочешь, чтобы все видели, что мертвец ходит по улицам? — И она указала на маску в его руке.

Он мог бы снова потребовать свидания с Теклой, но решил, что это бесполезно. К тому же императрица очень ясно дала понять, что девушка знает обо всем, что ему предложено. Но, надевая маску и застегивая ее на горле, Рамсей испытывал разочарование. Конечно, он, как личность, ничего не значит для Теклы. Она действовала с самого начала не ради спасения Рамсея Кимбла, а чтобы спасти планы этих двоих. Она того же мнения, что польза страны важнее судьбы одного человека, хотя отказалась отдать его Очаллу или горячим головам участников интриги. За это он ей благодарен. Она теперь выйдет замуж за Бертала. Очалл утратит свою власть. И история пойдет по тропе, намеченной этими старухой и стариком.

Императрица не попрощалась с Рамсеем, он тоже ничего ей не сказал. Она прислонилась головой к спинке трона, лицо ее оказалось в тени навеса, но он видел, что она закрыла глаза. Может, уже выбросила его из головы, как аккуратно и окончательно решенную проблему.

Но Квендрида Уладская не может предвидеть будущее, не могут это точно сделать даже Просвещенные. Возможно, один-два сюрприза ее ожидают. И Рамсей подумал, что он может стать источником этих сюрпризов. Еще в камере он решил, что не будет марионеткой ни в чьих руках. И не собирается быть игрушкой этой женщины. Он принадлежит только себе и таким и останется — даже если ради этого придется сражаться.

Они шли коридорами, спускались по лестницам и наконец вышли во двор, такой же, как тот, куда Рамсея привела Гришильда во время первого бегства из Лома. Снова ждал флаер, а у его ступеней человек в мундире стражника. Он приветствовал Оситеса, потом Рамсея, подождал, пока тот поднимется в машину, и сам поднялся за ним.

Флаер опять резко поднялся вверх, но на этот раз они летели недолго. Сели на квадратную площадку, за которой слышался плеск воды. Должно быть, море. Перед ними пристань, в ней ряды кораблей. Рамсей не увидел ни парусов, ни вообще рангоута, только в центре каждого корабля какой-то столб. Стражник ждал Рамсея.

— Близко… — сказал он. — В этом… — Он смотрел на Рамсея. Но вот взгляд его переместился за плечо. В глазах появилось удивление, он раскрыл рот.

Рамсей действовал инстинктивно, он упал на землю и покатился. Мимо проскочил человек с обнаженным мечом. Нападающий чуть не потерял равновесие, главным образом потому, что рассчитывал на опору мечом в спине Рамсея.

Но то, что предательское нападение не удалось, не обескуражило его. Незнакомец повернулся и напал снова. И при этом крикнул:

— Кровная месть!

Рамсей не пытался встать. Напротив, перевернулся на спину и ждал, внешне легкая добыча. У того тоже маска, только ярко-желтая. Сквозь ее прорези ярко блестели глаза. Нападающий снова прыгнул. Рамсей напряг ноги и почувствовал, как его башмаки ударили тело противника.

Глава 9

Нападающий, не готовый к такой встрече, отлетел назад. Продолжая катиться, Рамсей плавно вскочил на ноги. Падая, его противник потерял меч. Рамсей наступил ногой на острое лезвие. Враг кинулся к нему в третий раз, и Рамсей точно опустил ребро ладони. Он рассчитывал оглушить, а не убить. «Желтая маска» опустился лицом вниз на мостовую гавани и остался лежать. Рамсей, тяжело дыша, наклонился, подобрал меч и стоял, держа его наготове.

Он обнаружил, что вокруг собрались зрители. Но если в Ломе и есть какая-то полиция, здесь ее не оказалось. И никто из зрителей не вмешивался. Среди них Рамсей не увидел дворцового стражника, который как будто должен был убедиться, что он благополучно добрался до корабля.

— Отличный бросок… — заметил один из зрителей, делая два шага вперед.

Он был высокий, худой, с черными волосами, закрытыми шляпой с гребнем, такой же, как та, что на Рамсее. Только маски у него нет. Куртка короткая, как у слуг, но на широком поясе висит короткий церемониальный меч и еще какое-то оружие в ножнах. К тому же на груди у него нет никакого герба. Серую одежду на груди разрезает по диагонали фиолетовая полоска.

Обращаясь к Рамсею, он поднял руку в обычном приветствии, как будто только из вежливости.

— Дедан из Кентала, — представился он. — Вольный капитан.

— Арлут из Толкарна, — ответил Рамсей. Он напряженно размышлял. Быстрое исчезновение дворцового стражника вело только к одному заключению. Ему готовили западню! И кто-то для этого воспользовался маскировкой Рамсея как кровника. И Рамсей считал, что ему не нужно далеко отыскивать организаторов этого нападения. Все, что говорили ему императрица и Оситес, предназначалось только для одной цели: чтобы он покорно пошел навстречу смерти. Может, план возник не перед этой встречей. Возможно, Текла, придумывая для него маскировку, уже предвидела такой конец.

Рамсей ощутил гнев. Они играли с ним! Хорошо— отныне он им ничего не должен. Он принадлежит только себе. И никакого ухода в Толкарн. Он вообще сомневается, чтобы здесь, в Ломе, действительно нашелся корабль, отплывающий в Толкарн.

Вольный капитан опустился на колено рядом с неподвижным противником Рамсея, перевернул его на спину и снял желтую маску. Негромко присвистнул и оценивающе посмотрел на Рамсея.

— Кто-то очень хочет увидеть тебя мертвым, незнакомец. Ты знаешь его? — И он ткнул большим пальцем в сторону неподвижного бойца.

— Нет.

— Это Одинал, наемный убийца. Он берет очень дорого. Должно быть, твои враги торопятся опустошить свои карманы. — Вставая, он отряхнул руки. Как будто хотел избавиться от всяких следов прикосновения к желтой маске.

— Я бы посоветовал тебе перестать быть центром внимания, — продолжал Дедан. И окинул взглядом собравшуюся толпу. — Вполне возможно, что у Одинала здесь помощники.

Рамсей растерялся. Если этот тип говорит правду, можно ожидать повторного нападения. А видя Рамсея в действии, любой благоразумный человек предпочтет убивать на расстоянии. Он не видел подозрительных людей в толпе, но жизнь, полная опасностей, нова для него, и потому он испытывал замешательство.

Дедан легко коснулся его руки.

— Благоразумнее побыстрее убраться отсюда. Говорят, отступление— правая рука доблести.

Рамсей едва не отскочил от этого легкого прикосновения. Почему он должен доверять вольному капитану (что бы это ни значило!) больше, чем любому другому зрителю из толпы? Но этот человек прав! Рамсею нужно уйти, чтобы иметь возможность подумать и составить какой-нибудь план.

— Мы в нескольких шагах от «Бочонка и чашки». — Дедан указал на улицу, ведущую к гавани. — Еда там грубоватая, но для портовой таверны сойдет. Пойдем?

— Почему… — начал Рамсей.

— Почему я принимаю участие в этом деле? — закончил за него Дедан. — По двум причинам, незнакомец. Во-первых, мне всегда не нравится, когда ничего не подозревающего человека бьют в спину. Во-вторых, меня очень интересуют необычные способы, какими ты использовал руки и ноги. В моей профессии новинка в умении защищаться много добавляет к способностям человека, увеличивает ценность наемника. Нет. — Он покачал головой, словно прочел неожиданную мысль Рамсея. — Я не брат Одинала по профессии. Я наемный солдат, а не убийца, расправляющийся с врагами других.

Никто не мешал им уходить. И Рамсей пошел, главным образом потому, что не смог придумать ничего другого. Предательство было таким неожиданным, настолько изменило для него всю сцену действия, что он перестал все понимать, почти так же, как в первые моменты, когда проснулся Каскаром.

Дедан пропустил его в дверь таверны, где крепкая смесь запахов напоминала о многих обедах и малом использовании воды и мыла. Вольный капитан прошел через большую комнату, уставленную столами и скамьями, массивными, с грязной и изрезанной поверхностью. Здесь ели и пили поколения посетителей. Слышался гул разговоров. В таверне было множество клиентов. Однако Дедан миновал даже пустые скамьи и прошел во второе помещение, где было потише, хотя пищей пахло еще сильнее.

Он пинком выдвинул из-под маленького столика стул и махнул Рамсею, чтобы тот сел напротив. Подошла девушка. Ее юбка была разрезана так искусно, что позволяла видеть округлость бедер. Волосы девушки были перевязаны поблекшей позолоченной лентой.

— Иза, красавица моя, две чашки белого и все, что кипит на вашей правой печи.

Она хихикнула, кивнула и убежала, словно Дедан не из тех, кто привык ждать.

— Не буду спрашивать, кто натравил на тебя Одинала. — Дедан рассматривал Рамсея. — Ты говоришь, твоя родина Толкарн, на тебе маска кровника. Но не в обычаях Домов запада протягивать руку за море, чтобы прикончить врага. И ты, как кровник, должен быть в безопасности. Интересно, кому ты здесь наступил на мозоль?

Вольный капитан говорил небрежно. И не показывал вида, что ждет ответа. Рамсей положил на стол между ними меч, отобранный у убийцы. Дедан наклонился, рассматривая оружие.

— Хорошая работа, к тому же с двойной угрозой…

— Двойная угроза? — Рамсей удивился.

— Да. Смотри! — Вольный капитан коснулся рукояти, сильно нажал пальцем на одну из шишек орнамента. С острия меча сорвались две тяжелые большие капли.

— Советую тебе не касаться этого, — предупредил Дедан. — Это не для улучшения здоровья человека, совсем наоборот. Это меч из Заговы. У них там любопытные обычаи. Но в данных обстоятельствах меня слегка удивляет Одинал. Даже наемный убийца нечасто идет на такие трюки.

Рамсей смотрел на темные капли. Он нисколько не сомневался в правоте Дедана. Наверно, убийце в желтой маске достаточно было слегка оцарапать противника. И при мысли, что это могло случиться, Рамсей сжал край стола.

— Именно так. Тебе гораздо сильнее повезло, чем ты думал, незнакомец, когда ты спасся от него. Но меня больше интересует, как ты спасся. Я могу судить о твоих действиях, и мне кажется, ты владеешь каким-то новым видом боя.

И хотя он не задавал вопрос, Рамсей кивнул.

Вернулась девушка Иза, неся поднос, уставленный чашками и тарелками. Неожиданно Рамсей ощутил сильный голод. Девушка уже собралась поставить поднос на стол, когда увидела меч и зловещие темные капли.

Она закричала и так резко отскочила, что жидкость из чашек пролилась. Дедан обнял ее, чтобы удержать.

— Иза, моя красавица, найди-ка нам тряпку, которой Бавар стирает со столов в том помещении. Обещаю, все будет хорошо. Оставь здесь поднос…

Она выполнила его просьбу, исчезла и тут же вернулась, держа в руке грязную тряпку. Рамсей видел, что она очень испугана. К столу она не подошла. Бросила тряпку Дедану. Вольный капитан тщательно вытер пролитую жидкость. Потом, держа тряпку сложенной, подошел к очагу и бросил ее в тлеющие угли. Опустившись на колени, он достал из внутреннего кармана одежды маленькую коробочку, покрутил большим пальцем колесико на ней. Искра упала на тряпку, та вспыхнула, испустив облако зловонного дыма.

Иза глубоко и облегченно вздохнула. Но не торопилась брать поднос и обслуживать их. Очевидно, считала, что чем быстрее уйдет из этой комнаты, тем лучше.

Рамсей ел молча, его спутник тоже не нарушал молчание, заполнившее комнату. За едой Рамсей не переставал думать. Он хотел бы больше знать о Дедане, который так удачно оказался на пристани и знает необычное оружие. Но Дедан, как человек этого мира, должен считать, что Рамсею многое известно. И если Рамсей начнет задавать вопросы, не поймет ли капитан, что он не просто незнакомец? Проблема очень сложная.

Дедан покончил с едой. Держа чашку обеими руками, он через ее край посматривал на Рамсея. Губы его слегка изогнулись, как будто ситуация казалась ему не смешной, а немного забавной. Но Рамсей не видел никакого повода для этого.

— У меня есть к тебе предложение, Арлут. — Впервые вольный капитан использовал его толкарнское имя. — Ты научишь меня этому приему ногами, а я бесплатно вывезу тебя из Лома и гарантирую, что тебе не придется иметь дело ни с Одиналом, ни с кем другим. Ты сильно оскорбил его профессиональную гордость этим своим трюком. Теперь твое убийство становится его личным делом, понимаешь? Я не купец, чтобы торговаться. Мое предложение простое. Научи меня этому приему и уплывай из Лома как член моего вольного общества. Мы должны отплыть сегодня вечером, направимся в Яснаби, потом пойдем в глубь суши вдоль границы. Если Одинал попытается нас преследовать, он будет заметен, как рас-ястреб в чистом небе, даже если найдет средство для плавания. Вдобавок если ты дашь слово-обязательство обществу, твоя вражда становится нашей враждой. А мир хорошо знает, как вольные общества защищают своих. Что скажешь о моем предложении? Не думаю, чтобы ты получил лучшее. Во всяком случае не здесь, в Ломе.

Рамсей, вспомнив неожиданное, но тщательно подготовленное исчезновение стражника, готов был легко согласиться с этим.

— Твое общество — а за кого оно сейчас сражается? — Он думал, что оно может быть из числа тех бездомных наемников, что собрал Очалл. Если это так, он не собирается из огня, разожженного императрицей и Оситесом, попадать в пламя всеми презираемого советника.

— Не за Очалла. В этом твоя проблема, Арлут? — Дедан проницательно смотрел на него. — Если это так, у тебя есть право оглядываться через плечо днем и ночью. Нет, нас нанял Тантант из Дрегхорна. Он владеет западными берегами Олироуна и дважды подвергался набегам линаркийских пиратов. Пираты становятся все наглее. Они на этот раз умудрились разграбить Разолг и удерживать его целую неделю, выдерживая осаду войска, которое собрал Тантант. Олироунцы могут отбивать нападения, но для регулярных сражений они не обучены. Поэтому мы присоединяемся к ним. Плата хорошая, и обещаны премии за каждую стычку с Линарком, если удастся перебить пиратов или прогнать их в море. Ну, так что скажешь? Твои знания за бесплатный проезд из Лома?

Рамсей осушил свою чашку. Поставив ее на стол, он медленно сказал:

— Я не солдат. Я даже не знаю, как обращаться с таким оружием. — Он коснулся рукояти короткого меча. Он знал, что такая откровенность выдает его: кровник не может быть таким несведущим. Но другого пути Рамсей не видел. Он не думал, что сможет обмануть опытного бойца. И продолжал, коснувшись пальцем своей маски.

— И я не кровник из Толкарна. Хотя, как ты видел, есть такие, кто хочет моей смерти. Я думаю сейчас, что эта моя маскировка должна была сделать меня легкой добычей Одинала или такого, как он. Не могу сказать тебе, кто я. Но Лом, Улад — для меня означают смерть…

Дедан долго смотрел на него. Потом вольный капитан сказал:

— Правда — суровая хозяйка тех, кто присягнул ей, Арлут, но когда человек откровенен, он заслуживает ответной откровенности. Ты совершил какое-то преступление?

— Если считать мое существование преступлением, да. По этой причине я опасен для некоторых.

— Для Очалла?

— И для него тоже, — ответил Рамсей. — Я невольно сорвал план, который для него представлял большой интерес.

На лице вольного капитана снова появилась тень легкой улыбки.

— Это вполне соответствует тому, что я слышал об этом недостойном советнике. Итак, ты не солдат? Ну, что ж, можно тебя сделать солдатом. А твое мастерство — я хочу в свою очередь овладеть им. Преследуемый или кровник— какая разница? Для меня эти случаи равны. В Уладе я никому не служу. Ты считаешь, что Олироун для тебя тоже закрыт?

Может ли Рамсей верить, что Текла не среди участников интриги? Он хотел верить, что она не знает о последнем небольшом усовершенствовании плана, которое должно было навсегда снять его с игровой доски. Нет, решил Рамсей, рисковать он не будет.

— Не думаю, — сказал он. — Хотя если определенные силы в Уладе надавят…

Дедан приподнял брови.

— Теперь ты даже еще больше заинтересовал меня, Арлут не из Толкарна. Но будут ли тебя искать в вольном обществе?

— Вероятно, нет.

— Хорошо. Сними маску. Мы воспользуемся этим окном. — Он указал на грязную раму, укрепленную металлическими полосками. Отсчитал несколько мелких монет и оставил на столе. — Лучше не рисковать, проходя снова через наружную комнату. Кто знает, кто там сидит, потягивая из чашки?

Рамсей недолго колебался, прежде чем снять маску. Дедан уже был у окна, изо всех сил он тянул за щеколду, которой явно долго не пользовались. Мгновение спустя они один за другим выскользнули через подоконник на шумную боковую улицу.

Солнце уже зашло, и было достаточно тени, чтобы укрыться. Плечо Дедана коснулось Рамсея.

— К верфи. Мы отплывем с ночным приливом.

Рамсей все время сознавал, что у него открыто лицо. Он помнил все предупреждения, начиная со слов Теклы, что его лицо выдаст его первому же встречному шпиону. Но пока немногие прохожие даже не смотрели на него. Однако он вздохнул с облегчением, когда поднялся на корабль и прошел в трюм, в каюты вольного общества Дедана.

Три дня спустя Рамсей улыбался, чуть насмешливо поглядывая на лежащего на палубе Дедана.

— Нужно использовать силу противника и его собственные действия против него же, — в десятый раз за час повторил он.

Дедан скрипнул зубами.

— Хорошо, когда у тебя это получается. Но придет и мой черед. На рукояти меча твоя рука не так уверена, как на моей больной шее!

Из общества в тридцать человек, которым командовал Дедан, у Рамсея подобралось всего с полдесятка учеников. Остальные сторонились нового способа борьбы, они удовлетворялись наблюдением и насмешками над теми, кто постоянно падал на палубу. Дедан был прав и в том отношении, что Рамсею далеко до мастерства во владении мечом. Лучше он пользовался странным ручным ружьем, которое тоже было на вооружении в обществе.

Ружье стреляло стеклянными стрелами; разбиваясь при ударе, они осколками наносили тяжелые раны. Рамсей не видел ничего похожего на стеклянную трубку, которой угрожал ему Мелколф. Было еще более крупное оружие с длинным стволом, оно стреляло огненными шарами, которые разрывались в воздухе, поливая врагов горючей жидкостью. Это оружие явно было родственно огнестрельному, но пулевых ружей этот мир, по-видимому, не знал.

Вдобавок к ручному оружию Дедан показал Рамсею полевое на специальной панели; при правильном управлении оно способно передвигаться над поверхностью на высоте в фут. Весит оно гораздо меньше, чем можно судить по корпусу; приведенное в действие, испускает волны вибрации, которые причиняют сильную боль врагам, если у них нет специальных затычек для ушей.

Рамсея поразила странная смесь: относительно примитивные мечи и более сложные «ружья» и «вибраторы». Он узнал, что более сложное оружие стоит очень дорого. Плата, которую получает общество Дедана, на две трети уходит на покупку и обслуживание этого оружия. Замену ему можно найти только на рынке металлических изделий на дальнем севере, где другой народ заново открыл и скопировал оружие Древних Дней.

Эти торговцы оружием с севера ревностно охраняют свою монополию, и оружие, которое они продают, обладает встроенным механизмом самоуничтожения. Тот, кто пытается разгадать тайну оружия, уничтожается. И даже если уцелеет, то оказывается в таком состоянии, что жизнь ему не приносит радости. Пока никому не удалось преодолеть эти предосторожности торговых монополистов.

Приходилось беречь амуницию и использовать только для создания превосходства в нападении или при обороне. Дедан считал это вооружение своим главным сокровищем. При нападении наемники рассчитывали прежде всего на мечи. И Рамсей вынужден был признать, что все те, кто наблюдает за упражнениями, прекрасно владеют оружием, которое в его мире считается архаическим.

Без парусов и других средств продвижения корабль устойчиво шел на север. Временами он едва не погружался под воду. И Рамсей гадал, служит ли короткий столб в середине палубы источником загадочной энергии, которая движет кораблем. Еще одно наследие древней исчезнувшей цивилизации?

С вопросами приходилось быть осторожным. Опасно проявлять слишком большое невежество. Рамсей прислушивался к разговорам, пытаясь по обрывкам нарисовать более полную картину этого мира.

Описания отдельных районов, особенно на севере, на границе с Толкарном, позволяет предположить, что во время древнего конфликта произошла атомная катастрофа. Эти созданные людьми пустыни смертоносны, хотя рассказывают и о странных мутантах, которые живут на краю всеми избегаемой местности. Такие же пустыни расположены на востоке и занимают большую часть континента, на котором расположены Улад, Олироун и еще два государства. Люди же, живущие в «чистых» районах, как утверждают их исторические труды, переселились с юга.

Предки этих людей, когда они заново открыли землю, были бродячими варварскими племенами. Однако встреча с Просвещенными произвела решительные перемены в их кочевом образе жизни. Они осели и начали строить жизнь заново, но наследие племенных обычаев привело к созданию феодальных государств, постоянно воюющих друг с другом.

В течение трех поколений Улад объединил около двадцати таких маленьких антагонистических королевств, герцогств и графств и честолюбиво провозгласил себя империей. На севере оставался независимым Олироун. Вдоль берега, еще дальше к северу, буфером между цивилизованным югом и страшными торговцами, которые имеют дело с остатками забытой техники, служат острова Линарк— конфедерация независимых пиратов. Поблизости, на материке, расположена Загова, жители которой искусны в обработке металла и союзники торговцев севера.

Рамсей пытался мысленно представить карту этого мира. Настоящей карты он еще не видел. И знал, что сведения его далеки от точности. Но все его информанты соглашались, что Просвещенные обладают такими способностями или силами, с которыми не справится ни одно известное оружие или инструмент. Рождающиеся шаманами как будто принадлежат к другой расе; на этот счет мнения разделялись. Однако всем известно, что они привлекают «новобранцев», мужчин и женщин, из всех «цивилизованных» наций.

Просто пожелать стать Просвещенным невозможно. Нужно обладать определенными свойствами мозга, которые распознают те, кто уже вступил в это товарищество силы. Если необходимо, избранные на несколько лет удаляются в Рощи, рассеянные по планете центры шаманов. Говорят, Просвещенные живут гораздо дольше обычных смертных. Шаманов все боятся и уважают, но одновременно и недолюбливают, главным образом потому, что они преследуют свои, не всегда ясные цели и потому иногда отказывают в помощи, даже если дело доброе.

При дворах бывают советники шаманы (как Оситес в Ломе), но они именно советуют, а не действуют. Часто они упрямо молчат, не произнося ни слова. Бывают даже случаи, когда они покидают правителя в беде, потому что считают: более высокая цель требует, чтобы этот мужчина или эта женщина лишились власти.

— Они небезопасны, — откровенно говорил Дедан. — Тот, кто ищет предсказания, делает это на свой страх и риск. Я верю, что они могут заставить такого человека служить себе, и часто это приносит ему только зло.

— Предсказание… — задумчиво сказал Рамсей. — А тебе приходилось видеть, как делают для кого-то предсказание? — Ему хотелось узнать, как это делается, но он понимал, что должен расспрашивать осторожно.

Дедан нахмурился. Ответил он не сразу. Вначале искоса взглянул на Рамсея.

— Однажды, — коротко сказал он, — и ничего хорошего из этого не вышло. Дело было… — Он помолчал и снова посмотрел на Рамсея. Вольный капитан как будто решал, можно ли ему довериться. — Дело было связано с нападением на Видин. Я был тогда первым помощником, обществом командовал Тасум. Бедняга, он надеялся завоевать себе высокое место — место правителя Земли Внешних Рифов. И потому отправился к пророчице. Меня он попросил идти с ним. Но имей в виду, что я не соглашался на чтение своих мыслей. И меня не коснулось зло.

— Пророчица разбросала Двадцать и начала вытягивать. Я и сейчас вижу, как они лежат на ее столе. Тут были — Надежды, Страхи, Судьбы, Сны. Тасум вытащил Короля Судьбы. Он решил, что это означает победу. Но на следующий день с криками умер, на него обрушился Горячий Дождь. Нет, я не хочу больше это вспоминать!

От этого объяснения картина не прояснилась. Рамсей чувствовал, что Дедан не хочет говорить на эти темы. И надеялся как-нибудь узнать больше. Но тут с верхней палубы подали сигнал, что они приближаются к месту высадки.

Здесь не оказалось ни причала, ни удобных подходов. Пришлось погрузить оборудование и весь багаж в небольшие лодки, провести их с помощью весел через прибой и пену к скалистой отмели, которая выдавалась в непокорные волны.

К тому времени как они перенесли подальше от волн имущество, все вымокли. Рамсей видел, что все напряжены. Беспокойство было слишком явное, чтобы объяснить его просто трудной высадкой.

Рамсей надел на спину свой походный мешок, убедился, что меч и другое вооружение на месте. Дедан поднялся на высокую скалу и повернулся к берегу, заслоняя глаза руками от ветра и брызг. Рамсею показалось, что вольный капитан ищет что-то. Оно должно быть здесь, но его нет.

Лодки вернулись на корабль. Дикий скалистый берег, постоянные удары волн — все это создавало впечатление безлюдности и усиливало тревогу высадившихся.

Дедан отобрал трех разведчиков, те разошлись в разные стороны и принялись пробираться меж скалами. Остальных вольный капитан держал на месте. Наконец разведчики добрались до высоких дюн и подали с них знак, что все чисто.

Рамсей гадал, какой опасности ждет вольное общество. На одиноком берегу не было никаких следов жизни. Он знал, что вскоре после высадки они должны встретиться с людьми Тантанта. Может, именно потому, что их нет, Дедан проявляет такую осторожность.

Но вот вольный капитан приказал выступать, и Рамсей постарался выбрать самый удобный путь между влажными от брызг поросшими водорослями скалами.

Глава 10

Скалы постепенно уступали место подвижным дюнам. Потом все увидели движущийся к ним над землей — туман? Рамсею показалось, что движется он быстро, гораздо быстрей обычного тумана.

Резко прозвучал свисток — Дедан подал сигнал тревоги. Эхо отдалось на берегу. Общество сомкнуло ряды. И стало похоже на осажденное войско. Но Рамсей по-прежнему не видел ничего, кроме густого желтоватого тумана. Дедан снова свистнул. Рамсей заметил, что разведчики уже исчезли, поглощенные туманом. Взгляд назад показал, что корабль быстро уходит за горизонт. Отступление в этом направлении невозможно.

— К хребту… — Дедан показывал направо.

Камни, образовавшие грубый причал, здесь соединялись с подъемом, в трещинах и ямах, но все же это была более надежная поверхность, чем песок, по которому они шли.

Они как могли быстро направились к этому хребту, а туман неумолимо двигался за ними, и шел он не с моря, а, как ни странно, с какой-то точки в глубине суши. Рамсей карабкался на первые скалы хребта, когда сквозь постоянные свистки Дедана услышал крик такой страшной боли, что инстинктивно конвульсивно схватился за камень. Крик доносился из тумана. Рамсей понял, что это крик смертельно раненого. Друг? Или невидимый враг?

Они взбирались все выше по источенным водой скалам. Сюда пена не долетала, но поверхность была опасной из-за множества трещин и щелей в самих камнях. Приходилось внимательно смотреть под ноги. Наконец они добрались до вершины, рассыпались по углублениям, спрятались за выступы скал, сняли мешки, обнажили оружие. Расчеты двух вибраторов сняли с них кожухи, развернули веерообразные антенны в поисках врага.

Рамсей присел рядом с Деданом. Никто из разведчиков еще не вернулся. Грязно-желтый туман уже скрыл основание хребта, на котором они находились, и поднимался все выше и выше.

Рамсей взглянул на вольного капитана.

— Что это?

Дедан нетерпеливо пожал плечами.

— Я знаю не больше тебя. Никогда ничего подобного не видел. Но по-моему, этот туман не естественный.

— Пиратское волшебство! — Человек рядом с ними плюнул. — Какая-то хитрость северян. Может, морские дьяволы заплатили за него добычей из Разлога.

— Газ — какая-то отрава в воздухе? — Рамсей почувствовал, как у него перехватило горло; задавая вопрос, он задышал быстро и поверхностно.

Дедан покачал головой.

— Ветер с моря, такое нападение трудно контролировать.

— У них, должно быть, есть маски для дыхания. — Рамсей вспомнил противогазы из своего мира и времени.

Но вольный капитан считал иначе.

— Я думаю, это просто прикрытие для нападения. — Он повернулся к человеку, который говорил о пиратском волшебстве. — Дай мне посыльную птицу, Раман.

Тот снял с плеча петлю, на которой висела маленькая клетка, а в ней молчаливая птица, смотревшая на них черными бусинками глаз. Птица была серого цвета, чуть меньше знакомых Рамсею голубей.

К удивлению Рамсея, Дедан не стал прикреплять к ней трубку с посланием. Он поднял птицу, которая спокойно лежала у него на руке, на уровень глаз. Глядя прямо на крылатого посыльного, Дедан медленно стал повторять:

— Осаждены… Яснаби… туман… неизвестный противник…

Длинный заостренный клюв птицы раскрылся, потом со щелчком закрылся. И послышалась искаженная, но понятная речь:

— Осаждены… Яссби… туман… н-н-неизвестный противник…

— Верно! — Дедан подбросил птицу. Вверху она расправила крылья, дважды облетела природную крепость из скал и быстро полетела вглубь, держась высоко над уровнем тумана.

— Как только говорящая долетит до передового поста… — Дедан не закончил.

Раман рассмеялся.

— Появятся пограничники и, может, успеют похоронить нас, капитан. От ближайшего поста долгий переход, хотя у них может найтись и флаер. — Наверно, надежда заставила его добавить это.

Дедан нетерпеливо свистнул. Все повернули головы в его направлении. Но туман уже добрался до тех, кто занимал самые нижние позиции.

— Оставайтесь на месте, — приказал капитан. — Пусть приходят к нам. Не поддавайтесь на уловки, которыми они хотят нас выманить. За этими камнями мы не станем легкой добычей…

Ему ответил согласный хор голосов, пробежавший от щели к щели. Некоторые бойцы уже скрывались в тумане. Туман, холодный и влажный, коснулся лица Рамсея. Но по крайней мере худшие его страхи не подтвердились. Это не ядовитый газ…

— Капитан…

Лязг снизу. Кто-то поднимается к ним. Рука Рамсея напряглась на рукояти меча. Но поднимался не враг, а один из пропавших разведчиков.

Он дышал тяжело, словно бежал вперегонки со смертью. Упав рядом с Деданом и Рамсеем, он произнес несколько непонятных звуков, и только потом смог говорить членораздельно.

— Пираты… там… — Он указал на туман, поднимавшийся ему по колено. — Они поджидали нас.

— Сколько их? — быстро спросил Дедан.

— Я видел только двоих. Они поднялись с песка и зарубили Хоэля. Вы, наверно, слышали его предсмертный крик. А где Ури? Рейлс? — Он назвал имена своих товарищей.

— Они еще не вернулись, — ответил Дедан.

— Тогда— считай их мертвыми. — Человек говорил тупо и безжизненно. — Я слышал отовсюду, как люди движутся в дюнах. Я был ближе всех к этому хребту и только потому ушел.

— Пираты? — Дедана как будто не удивил доклад разведчика. Его поразило нечто другое, какой-то фактор, непонятный Рамсею. — Ты не видел, откуда поднимается этот туман?

Разведчик покачал головой. Грудь его по-прежнему быстро поднималась и опускалась, как у преследуемого беглеца.

— Он исходит из какой-то точки к северу в глубине суши. Там он поднимается к небу, как дым от костра, становится все сильней и гуще. Я был на вершине дюны, когда впервые увидел его. Клянусь четырьмя клыками Итола, это не природный туман.

— Мы так и подумали. А воинов Тантанта ты не видел?

— Только это. — Разведчик раскрыл сжатый кулак, и из него на скалу с металлическим лязгом выпал небольшой предмет. К этому времени зловещий туман поднялся еще выше, и Рамсей почти не видел Дедана и разведчика, хотя они находились совсем рядом.

Но ему видно было, что Дедан поднял то, что уронил разведчик.

— Значок с пояса пограничника. Его могли потерять в любое время.

— Он не изъеден соленым ветром, капитан, и на краю его кровь.

Дедан поднес значок ближе к глазам. Он как будто не разглядывал, а принюхивался.

— Ты прав, кровь свежая. Возможно, это объясняет поджидающую нас засаду. — Если пираты выследили пограничников, пришедших на встречу с обществом, мало надежды на помощь в течение ближайших часов — или даже дней.

Желтый туман уже добрался до основания хребта и поднимался к нижним убежищам общества. Дедан быстро взглянул направо, налево, потом повернулся к расчетам вибраторов, которые стояли на самой вершине хребта. Помощник, стоявший у орудий, кивнул. Дедан поднес к губам свисток и снова резко свистнул. Это был приказ собственной небольшой армии— заткнуть уши. Вольный капитан собирался пустить в ход свое самое мощное оружие.

Рамсей повозился с выданными ему затычками, вставил их в уши. Теперь все приказы будут отдаваться жестами. Он видел, как вибраторы опустили усилители, чтобы действие невидимого луча захватило дюны. Помощник подошел к одной машине, к другой, проверяя установку. По его кивку Дедан резко опустил в приказе руку.

Рамсей так никогда и не смог узнать объяснения случившегося. Из тумана сверкнул луч света. Последовал глухой удар, который отбросил его на скалы, дыхание со свистом вырвалось из легких. Но Рамсей лежал в такой позе, которая позволяла ему видеть вибраторы.

Их не стало! Оставалась только масса расплавленного горячего металла вместо двух дорогостоящих орудий.

Рамсей вытащил затычки из ушей. Теперь он мог слышать. Крики заполнили воздух. Из того места, где произошел адский взрыв, выползла какая-то фигура и в мучениях пыталась двигаться по земле. Ясно, что у пиратов нашелся эффективный ответ на самое мощное оружие Дедана.

Рамсей каким-то образом умудрился встать. Размеры причиненного ущерба определить он еще не мог. Остатки вибраторов испускали такой жар, что он спешно направился подальше от них. Но услышал негромкий крик ползущего и почти против воли устремился в страшную жару.

Почти вся одежда на теле раненого обгорела. У Рамсея не было времени на жалость. Он ухватил человека под мышки и потащил от раскаленного металла. Подальше, в какое-нибудь убежище. Как он ни был ошеломлен, Рамсей догадался, что началась главная часть сражения. Затолкав раненого в углубление за собой, Рамсей достал свое оружие, стреляющее иглами, и присел, ожидая, когда враг покажется из тумана.

Достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть размеры катастрофы. Около вибраторов в момент взрыва находилось восемь человек. По два человека из расчета, Дедан, Раман, он сам и разведчик. Тех, кто погиб, Рамсей увидел сразу. И дальше виднелись груды почерневших тел.

По первому подсчету не хватает половины людей. Рамсей не решался покинуть убежище, чтобы отыскивать уже погибших. Начинает ли туман редеть? Рамсею казалось, что ниже появились просветы.

И сквозь эти просветы показалась огненная волна, но огонь не такой, какой уничтожил вибраторы. Нет, этот языками устремился вверх с невидимой поверхности песка. Рамсей никогда не видел в действии огнеметы своего мира, но то, что он увидел с хребта, вызывало тошноту. Он боролся с желчью, заполняющей рот и горло. Нападающие не стремятся брать пленных, они просто убивают, а у общества нет защиты от нового и страшного оружия.

Рамсей присел возле раненого, который продолжал слабо стонать. Он знал, что теперь только вопрос времени, когда пираты доберутся до вершины хребта. И тогда он сам будет поджарен, даже не получив возможности ответить на удар. Бессмысленно ждать ужасной смерти.

Полуоглушенный, он попытался отыскать других уцелевших. Туман еще больше поредел. Рамсей нагнулся к одному лежащему. Это Дедан, его сожженная одежда окровавлена. На шее у него по-прежнему висит командирский свисток.

Хватило ли у остальных ума вытащить затычки из ушей? Наверно— после взрыва вибраторов. Рамсей надеялся, что они это сделали. Он снял цепочку с шеи капитана, поднес свисток к губам, хотя условных сигналов не знал. Может, знакомые звуки приведут выживших в этом направлении. Рамсей подул в свисток. Неблагозвучный свист, который он произвел, должен покрыть адский шум у основания хребта.

Больше нет смысла ждать на этой открытой позиции. Рамсей не знал, сможет ли уйти от огнеметов, таща на себе Дедана. Но надо попытаться. Он поднял капитана и пошел вглубь по скалам.

В тумане показалась фигура. Рамсей, уже готовый выстрелить, успел заметить гребень на голове. Один из общества. Тот подошел, спотыкаясь, за ним еще трое. Рамсей поманил их.

Чуть позже двое понесли Дедана, а Рамсей и еще один составляли арьергард. Больше из ада внизу никто не вышел. Местность постепенно повышалась. Тут убежища лучше, большие блоки красноватого камня могут защитить их от пламени. К тому же туман быстро рассеивался, и теперь можно было выбирать путь.

Рядом с Рамсеем шел Раман. Одна рука его висела неподвижно, на щеке темнел ожог. Он что-то бормотал на ходу, глаза его застыли, словно он не видел Рамсея и инстинктивно шел к недосягаемому безопасному месту.

Те, что несли впереди Дедана, остановились. Рамсей нетерпеливо махнул им, чтобы шли дальше. В ответ они упрямо покачали головами. Рамсей подошел к Раману, коснулся его плеча. Тот поморщился, поднял осунувшееся лицо с запавшими глазами. И стоял, глядя на Рамсея. Тот знаком велел ему укрыться. В конце концов пришлось затащить наемника в убежище, чтобы Рамсей смог подойти к тем, кто впереди. Третий из их жалкого арьергарда проявил больше жизни. Он скрылся за той же скалой, что и Раман.

— В чем дело?

— Кто-то из них стоит ниже по склону. Смотрит на забаву, — горько ответил один из солдат. — Если увидит нас, мы поджаримся, как остальные.

Рамсей посмотрел в указанном направлении. Да! Увидел руку в рукаве. Враг должен быть очень уверен в себе, он не думает, что кто-то из выживших может пойти в этом направлении.

Один человек с огнеметом? Или целый отряд? Рамсей протер глаза тыльной стороной ладони. Он ведь не настоящий солдат. Внешне легкая победа над убийцей — чистая случайность. Тогда у него не было даже времени подумать, он просто отвечал — и быстро — на нападение. Но сейчас совсем другое дело. Он уже постарался забыть то, что осталось позади. Думать об этом — нехорошо. Но в нем родилась упрямая решимость спастись, уйти с этой горстью людей, прожить как можно дольше, чтобы заставить кого-то заплатить за ужасную смерть людей, которые приняли его как товарища.

— Видели кого-нибудь еще? — спросил он, отыскивая второго противника.

— Нет, но у него огнемет. Я видел его ствол, когда он поворачивался.

— Если он один и они считают, что достаточно одного, чтобы запереть нас здесь… — Рамсей размышлял вслух. — Хорошо. Оставайтесь на месте. Есть только одна возможность справиться с его огнеметом.

Ни у кого не сохранилось ружей, стреляющих разрывными стеклянными пулями. Рамсей потерял свое в момент взрыва. Но если он сумеет подобраться достаточно близко к этому часовому…

Он снял куртку и пояс, чтобы ничего не цеплялось за камни. Одетый в плотно облегающее серое трико, он надеялся слиться с поверхностью скал. Рамсей пополз чуть влево и выше по хребту.

Как можно быстрее он перебегал от одного выступа к другому, ладони его вспотели, во рту пересохло, в любую минуту он ожидал, что его тело охватит пожирающее пламя. Пока его не заметили. Пора — через самую высокую точку хребта и вниз. Если он правильно оценил расстояние, то теперь должен находиться непосредственно за часовым. Может, уверенность в разрушительной силе нового оружия сделает врага неосторожным.

Рамсей теперь был почти уверен, что здесь только один человек. Он несколько раз останавливался и внимательно рассматривал местность, но больше никого не увидел. А единственный противник теперь хорошо ему виден.

Присев между скал, Рамсей стащил сапоги. Нельзя рисковать. Двигаясь настолько легко, насколько позволяло избитое и обожженное тело, он прыгнул.

Рамсей нанес ребром ладони такой точный удар по горлу, что часовой даже не вскрикнул. Упал уже мертвый; наверно, даже не заметил, откуда произошло нападение. Рамсей перехватил огнемет, осторожно встал во весь рост, чтобы его увидели из укрытия и поняли, что путь свободен.

Рамсей оставался на месте, настороженно прислушивался, готовый прикрыть огнеметом продвижение товарищей, если потребуется. Он по-прежнему слышал крики, видел ниже по склону пламя. Но внизу еще держался туман, и Рамсей радовался тому, что не может видеть ужасное зрелище.

— Капитан… он долго не продержится, — задыхаясь, сказал тот самый человек, что показал Рамсею часового. — Мы тоже…

— Кто-нибудь знаком с местностью? — спросил Рамсей.

Ответ был отрицательным.

— Арлут… — В глазах Рамана появилось сознание, но лицо его исказилось от боли. Он поддерживал больную руку здоровой. — Если пограничники получили сообщение, они явятся верхом… сюда! — Он указал на поле битвы, не глядя на него. Никто не хотел смотреть туда, даже у них, много повидавших очерствевших наемников, этот вид вызывал тошноту.

— Есть ли дорога в глубь суши, по которой могут подойти пограничники? Я знаю, вы не знакомы с этой местностью, но, может, что-то о ней знаете? — Он обращался к ним с просьбой. Дедан лежал у его ног, закрыв глаза, и время от времени слабо стонал.

Снова отрицательный ответ. Идти дальше они не могут, это правда. Все изранены и обожжены. Рамсей не единственный, кто держится на ногах только силой воли. К тому же рано или поздно кто-то придет отыскивать часового. И тогда начнется преследование.

Рамсей взглянул вниз, на тело часового, и ему в голову пришла неожиданная мысль. Сломанная шея в этих скалах может показаться несчастным случаем. Но организовать такую сцену означает расстаться с огнеметом. Рамсей осмотрелся. Можно устроить, и успех этой инсценировки — их единственный шанс. Схватив тело за руки, он оттащил мертвеца немного влево. Потом взял огнемет, бросил на два шага дальше, словно он выпал из рук врага.

— Для чего это? — Раман подошел поближе.

— У него сломана шея. Никакой раны нет. — Рамсей кивком указал на жертву. — Допустим, он упал, пробираясь сюда. Видишь, у него не очень удобные сапоги, он поскользнулся в скалах.

— Но огнемет, — возразил один из солдат. — С ним у нас больше возможностей выжить.

— А без него еще больше, — заметил Рамсей. — Если огнемета не будет, его отсутствие заметят и поймут, что кто-то ушел из западни.

Он видел по их лицам, что они поняли смысл того, что он делает. И подумал, согласятся ли с ним. В конце концов он ведь им не командир. Первый помощник мертв. Он стоял совсем рядом с вибраторами, когда они взорвались. И любой из этих людей может не подчиниться ему.

Однако Раман напряженно улыбнулся.

— Ты быстро соображаешь, Арлут. Я сказал бы, что это дает нам призрачный шанс. Нам еще повезло. — Он осмотрелся. — На такой почве не остается следов, во всяком случае их не разглядеть. Но нам нужно идти осторожно. И чем быстрее мы уйдем отсюда, тем лучше.

Когда они выступили, Рамсей задержался, чтобы в последний раз взглянуть на тщательно организованный «несчастный случай». Он обнаружил, что все время вытирает руки об одежду, словно хочет избавиться от ощущения смертоносного удара. И решительно приказал себе забыть об этом. Он ударил, чтобы спасти свою жизнь и жизнь остальных. Никогда раньше ему не приходилось убивать человека. Но каким-то образом это убийство перестало тревожить его — после этой огненной смерти в скалах.

Небольшой отряд продвигался медленно. Все по очереди, кроме Рамана, который не мог двинуть рукой, несли Дедана. Теперь они уже были гораздо выше берега, пересекая вершину утеса. Впереди виднелась полоска зелени. Рамсей, увидев ее, подумал о воде и провел сухим языком по соленым губам.

Все эти переходы могут убить Дедана, но у них просто нет другого выхода. Необходимо уйти как можно дальше от места убийства прежде, чем начнут искать уцелевших.

С огромными усилиями они спустили Дедана с крутого склона и уложили на траву под деревьями. Раман скорее упал, чем лег на землю. Лицо его под смуглой кожей приобрело зеленоватый оттенок. Остальные достали сумки первой помощи, а Рамсей побрел среди деревьев в поисках воды. Ему удалось отыскать небольшой водоем, питаемый ключом.

Увидев его, он упал и погрузился лицом в воду. Заныли ожоги на лице, но он сделал несколько глотков. Потом ополоснул фляжку, наполнил ее до края и вернулся к своему небольшому израненному отряду.

Теперь Рамсей с трудом мог поверить, что они пережили эту бойню. И у него появилось странное ощущение, что они теперь неуязвимы для других опасностей. Впрочем, он напомнил себе о роковой беззаботности часового. Они не смеют расслабляться и терять бдительность.

Глава 11

У Рамана была сломана рука. Рамсей, как мог, зажал сломанную кость между двумя ветками, сорванными с деревца, одного из тех, что дали им убежище. Но ожоги Дедана были слишком серьезными, чтобы он сам мог с ними справиться. Мелвас поискал в траве, нашел растение с мясистыми листьями и с торжеством выдернул его из почвы. Промыв листья в пруду, он размял их и наложил под повязку из полевой медицинской сумки.

Он заявил, что это природное средство против ожогов. Им пользуются в его провинции. Оно уменьшит воспаление и боль. Они положили Дедана на живот, и с огромной осторожностью Рамсей и Арджун сняли с капитана остатки куртки и трико. Рамсею приходилось подавлять тошноту. Дедан не может быть жив! Но он был жив и слабо застонал во время их работы.

Когда обнажились ожоги, Мелвас присел на корточки и ровным слоем принялся наносить зеленую массу на измученную плоть. Хуже всего были ожоги на плечах и предплечьях, но в конце концов Мелвасу удалось смазать их. Масса быстро высыхала, оставляя глазированную поверхность.

Дедан перестал стонать. Вначале Рамсей испугался, что тот умер под их неумелыми руками. Но Дедан продолжал дышать, дышал медленно, словно под воздействием сильного наркотика. Мелвас всмотрелся в лицо капитана, поднял веки, чтобы заглянуть в глаза.

— Он спит, — заявил солдат. — Теперь займемся остальными…

У всех были ожоги, хотя и не такие тяжелые, как у Дедана. Рамсей обнаружил, что средство Мелваса действительно снимает боль. Ему казалось это невозможным.

Позаботившись о ранах, все сели и переглянулись. Дедан лежал у их ног. Наконец всеобщее внимание сосредоточилось на Рамсее. И тут впервые заговорил один из солдат. До сих пор он только кряхтел при лечении.

— Я служил в Ренгулде под командованием Идуда… прежде чем присоединился к этому обществу. Твое лицо, незнакомец, вызывает у меня странные мысли.

— Мое лицо? — повторил Рамсей. Возможно, это следствие трав, но он чувствовал себя отупевшим, одурманенным усталостью.

— Твое лицо. Есть один человек… был… он смотрит на тебя из зеркала, — продолжал солдат.

Рамсей с трудом вспомнил, как зовут этого солдата. Сидов. Он был командиром десятки, но не проявлял интереса к урокам борьбы без оружия. Человек относительно пожилой и консервативный.

— Говорят, тот человек умер— и уже погребен, — продолжал Сидов. — Так кто же ты, носящий его лицо? Принц Каскар…

Все теперь смотрели на него, как псы смотрят на лису, которая подошла к псарне.

— Я не Каскар. — Рамсей заставил себя говорить уверенно. — Но есть люди, которые хотели бы посадить меня на место Каскара, — импровизировал он. — Поэтому на мне была маска кровника, и поэтому я оставил Лом…

— Очалл дорого бы заплатил за тебя… — заметил Раман. — Иметь Каскара— настоящего или подложного… Ничего больше сейчас не желает верховный советник.

— А я начинаю думать, — продолжил Мелвас, — не твое ли присутствие принесло гибель нашему обществу.

Их взгляды стали более напряженными и угрожающими. Рамсей подумал, не обратятся ли они теперь против него, чтобы выместить свои беды. Еще одно такое предположение, какое сделал Мелвас, и они вцепятся ему в горло.

— В Ломе повсюду есть глаза и уши, — добавил Арджун. — Достаточно было увидеть тебя в нашем обществе, и в Линарк было послано сообщение. Да, это возможно, очень возможно!

Рамсею не понравилось выражение их осунувшихся лиц. Они ищут козла отпущения, чтобы возложить на него вину за поражение, излить ярость, которая их охватывает, когда они вспоминают о хребте и тех, кто остался на нем. Он их понимает, но не собирается становиться такой жертвой.

— Ваш капитан, — заговорил он с силой, — сказал мне, что когда человек дает клятву общества, он становится одним из вас. Я не Каскар, и если мне пришлось бежать из Лома, потому что у меня его лицо, разве я в этом виноват? Поберегите свой гнев для тех, кто захватил нас туманом и огнем. Спросите себя, — его мозг от неожиданных обвинений ожил и начинал действовать, — спросите себя, были ли раньше в распоряжении пиратов огнеметы и этот послушный туман? Вы уверены, что это именно пираты?

Сидов мигнул. Раман пробормотал:

— Разведчик… он сказал— пираты.

— Или люди, одетые пиратами, — быстро подсказал Рамсей. — Я слышал рассказы о боях с пиратами Линарка, но в них никогда не упоминались огнеметы и туман…

Сидов кивнул.

— Это правда. Если только их предводители не заключили новый договор с торговцами севера, у них нет такого оружия. Никогда не слышал о нем раньше. Итак… — Он снова суженными глазами посмотрел на Рамсея. — Если они не пираты, то кто?

— Не знаю. Но подумайте: я встретился с вашим капитаном перед самым отплытием. Могло ли сообщение обо мне привести врага, так хорошо вооруженного, за короткое время нашего пути? И с точной информацией, где именно мы высадимся?

Рамсей рисковал: он не знал, какие способы быстрой связи могут существовать в этом мире. Сидов пошевелился, у него было недовольное выражение, словно ему не хотелось признавать факты.

— Такое оружие должно было в тайне быть привезено с севера, — медленно ответил он. — Если бы его использовали раньше, новость дошла бы до Совета Улада. Это, должно быть, запрещенное оружие, только разбойники рискнут его применять. А переправить его в тайне… — Он покачал головой. — Теперь, обдумав это дело, не могу сказать, Арлут, что они обратились против нас из-за тебя.

Рамсей заметил, что больше он не «незнакомец». Сидов использовал его имя, под которым он им известен. Это шаг к пониманию.

— Но кому нужно удержать вас от объединения с Тантантом? — спросил он.

— Хороший вопрос. — Раман переместил плечо, которым прижимался к камню, словно у него болит рука. — Наш договор с Тантантом очень простой. Мы все проголосовали за него перед подписанием. Мы должны были укрепить береговую охрану против пиратов. Обычный договор. Тантанту нужны опытные люди в патрулях; его собственные солдаты плохо обучены. Они не профессионалы, их призывают на шесть месяцев, а потом они возвращаются на свои поля и на работу. Точно так же и во всем Олироуне. Единственный настоящий враг, который им противостоял, это пираты. Но они в последнее время становятся все наглей и сильней. Вместо одного-двух кораблей, которые способны нанести внезапный удар, захватить добычу и бежать, появились большие флоты…

— Да, — прервал Сидов. — И это совсем не похоже на Линарк. Пиратские капитаны не служат вместе, они способны только на непрочный союз. Они слишком независимы, чтобы передать власть одному человеку. Интересно…

— Что интересно? — поторопил Рамсей, когда Сидов смолк.

— Интересно, не Очалл ли мешает тут варево? Всем известно, что ему нужны шахты Олироуна, чтобы менять руду на нужные ему товары севера. Да, существует проект брака герцогини с наследником. Но Очалл предпочел бы иметь Олироун в своей полной власти, а не через посредство женщины, особенно такой, которой он не доверяет. Допустим, он начал вооружать Линарк и посылать пиратов в такие рейды. Они, хорошо вооруженные, согласятся с готовностью, и тем будут истощать силы Олироуна. И тогда ему не нужно опасаться сопротивления, если он захватит землю…

Мелвас коротко рассмеялся.

— Хорошее рассуждение, друг. Это причина, чтобы помешать подкреплениям добраться до Тантанта. — Он неожиданно встал. — Но мы забыли, что те, кому мы дали слово-обязательство, могут прийти в ответ на наше послание и тоже полягут под этим адским огнем!

— Так что ты предлагаешь делать? — мрачно спросил Сидов. — Мы ничего не знаем о местности, у нас нет другой посыльной птицы. А ночь приближается…

Мелвас опустил ему руку на плечо, сжал.

— Помнишь остров Керг? Что мы там сделали?

Раман тоже привстал, медленно повернул голову, осматривая хребет, с которого они спустились.

— Если бы здесь были общество и общество, могло бы получиться. Но эти необученные солдаты Олироуна, что они знают о таких делах? Они увидят огонь, только и всего…

— Ты забываешь: они уже предупреждены о нападении, — настаивал Мелвас. — И я говорю не просто об огне. Я бы выложил его знаком Судьбы.

— Знаком Судьбы, — повторил Раман. — Да, это серьезное предупреждение. А ты считаешь, что те, кто чуть не уничтожили нас, не ожидают такого хода? — Он покачал головой.

— Конечно. — Глаза Мелваса сверкали. — Не забудь: мы с противоположной стороны морского утеса. Если найдем место, в котором свет виден только с одного направления… тогда у нас есть надежда. И еще есть кое-какие хитрости… Оторвите, что можете, от одежды, и я вам покажу.

С помощью мечей все принялись разрезать прочную ткань, вырезать полосы, Мелвас связывал их, пока не получилась грубая веревка. При свете заходящего солнца он походил под деревьями, пока не нашел заросли тростника, с толстыми стеблями, коричневыми и блестящими, и редкими листьями. Он нарубил мечом тростник и разрезал его на куски длиной с руку.

Когда он вернулся с грузом, Сидов удивленно посмотрел на него.

— Говорящее пламя. Я совсем о нем забыл!

Мелвас рассмеялся.

— Я такое видел раньше. Да, у нас есть все необходимое. — Он сел на землю, скрестив ноги, и начал связывать куски, делая грубую решетку.

Тем временем все немного поели из запасов, которые находились у каждого в поясных сумках. Дедан по-прежнему спал тревожным сном. Но по крайней мере не стонал при каждом вздохе. Рамсей понял, что собственные ожоги больше не напоминают ему о себе. Лекарство Мелваса оказалось словно волшебным, оно совершенно сняло боль.

Мелвас изготовил прочную решетку. Потом начал вплетать в нее полоски ткани, но не заполнял пустоты в решетке, а образовал круг, который потом перечеркнул двумя прямыми линиями, так что круг оказался поделенным на четверти. Окончив, он под всеобщее одобрение осмотрел свою работу.

Солнце взошло, стало темно. Но Мелвас не торопился. Он открыл маленькую бутылочку, которую достал из внутреннего кармана своей укороченной куртки. Очень осторожно капнул темной жидкостью, разлил эту жидкость равномерно по ткани. Когда упала последняя капля, он протер линии пальцами, чтобы вся жидкость впиталась.

— Я готов согласиться, друг, — заговорил Арджун, — что ты со вкусом подбираешь приправы. Не думал, что доживу до дня— или вечера, когда скажу такое. Я ведь годами терпел, когда ты поливал свою еду всякими гадостями.

От работы Мелваса исходила тошнотворная рыбья вонь. Тот рассмеялся.

— Друг, я из Пирапрада. Там мы едим морскую пищу, как люди. Акулье масло— приправа бойцов, я тебе об этом часто говорил.

— А теперь… — Он встал, держа раму с промасленной тканью подальше от себя. — У нас есть знак Судьбы, и нужно установить его, пока окончательно не наступила ночь.

Рамсей снял сапоги, как тогда, когда готовился к нападению на часового. И встал, присоединяясь к Мелвасу.

— Где мы это установим? — спросил он.

Меньше всего ему хотелось снова карабкаться на склоны, с которых они с таким трудом спустились. Все тело у него затекло, все ушибы ожили и давали о себе знать. Однако он знал, что он в лучшей форме, чем товарищи, может быть, за исключением Мелваса.

Вначале казалось, что Мелвас и Сидов откажутся от его помощи, но потом последний сказал:

— Ты доказал, что умеешь ходить по скалам, Арлут, когда расчистил нам дорогу сюда. Но если хочешь идти, то немедленно, пока совсем не стемнело.

Они прошли назад, но не по склону, по которому спустились, а вдоль края утеса, который окружал долину, пока не дошли до самого края. Дальше идти нельзя. Утес здесь стоит стеной.

К счастью, сохранилось еще немного света, и в стене видны были углубления для рук и ног. Мелвас подвесил решетку на спину; она была громоздкая, но легкая и не очень отягощала его при подъеме.

Они добрались до верха стены и пошли дальше к северу, потому что Мелвас был уверен, что любая дорога к пограничной крепости проходит в том направлении. Наконец стемнело так, что идти по неровной местности стало опасно, и тут наемник выбрал место для установки решетки лицом к Олироуну.

Мелвас и Рамсей, нагромождая камни, позаботились, чтобы решетка не опрокинулась от ветра. Вообще утес образовал здесь убежище, даже прикрытое сверху, но открытое со стороны материка.

— Поймут ли они? — спросил Рамсей. Он не упоминал самого главного: будет ли кому смотреть.

— Этот символ? Никто не может ошибиться: это предупреждение. Конечно, они могут подумать, что его установил враг. Но все равно вышлют разведчиков и примут все меры предосторожности. — Мелвас работал своей зажигалкой с колесиком. Он энергично вращал колесико, пока искра не упала на промасленную ткань.

Они с Рамсеем быстро отошли, а пламя пробежало по ткани, пока не вспыхнул весь рисунок. Рамсей решил, что его видно с большого расстояния.

— Пошли, — дернул его за рукав Мелвас. — Если кто-то из морских дьяволов его увидит, они отправятся на охоту. А тут трудно идти в темноте быстро.

Как они вскоре обнаружили, теперь передвигаться приходилось на ощупь. Над ними горел круг из тряпок. Наверно, масло, которое использовал Мелвас, горит не быстро, оно скорее сохраняет ткань от сгорания. Но Рамсей понял, что предупреждение Мелваса справедливо. Им лучше подальше убраться отсюда.

Когда они наконец спустились в темноту, их негромко окликнули.

— Идемте… мы двинулись на запад…

— Капитан… — Рамсей был уверен, что Дедан не мог настолько оправиться, чтобы идти самостоятельно, какое бы чудо ни совершили травы Мелваса.

— Его несут, — прошептал Раман. — После вашего ухода мы сделали носилки и привязали его. Только так его можно сейчас передвигать…

На другом конце, где ручей, вытекающий из пруда, уходил под землю, долина поворачивала налево. К счастью, впереди не было другой стены, скорее неровная местность, поросшая кустарником, но он цеплялся за ноги и рвал одежду и кожу рук.

Они не могли идти беззвучно, и Рамсей опасался, что они идут слишком шумно. Но нужно продолжать идти. И вот когда он в очередной раз споткнулся о корень и почувствовал, что если упадет, то не сможет встать, а будет лежать, какая бы судьба его ни ждала, они вышли на открытую местность.

Впереди мягкая трава, чуть выше лодыжки; они пошли по ней с шелестом. Тут их легко увидеть.

Рамсей резко остановился, поднял руки к голове, пошатнулся. Открыл рот для крика, снова молча закрыл.

Ощущение, не похожее на то, что во снах, посланных Оситесом, но инстинкт подсказывал Рамсею, что что-то в них общее. Он чувствовал, что его — «призывают» — это единственное слово, пришедшее ему в голову, которое могло описать испытываемое чувство.

И он не мог сопротивляться этому призыву.

И не он один ощутил его. Все, спотыкаясь, повернули направо и послушно побрели, словно повинуясь рывку поводка в чужой и необычной руке. Все молчали, капитана несли Сидов и Арджун, за ними шли Раман и Мелвас, и последним — Рамсей. Шестеро уцелевших, но теперь, возможно, попавших в новую западню.

Рамсей никогда раньше не испытывал ничего похожего на это принуждение. Даже его ноющее тело как будто теперь принадлежало кому-то другому. Необходимо только повиноваться, достичь цели. Но какая это цель?..

Рамсей, поглощенный борьбой между своей сутью и этим принуждением, смутно увидел впереди свет. Их сигнал на утесе? Но они должны быть спиной к нему. Какое-то жилище на этой спорной территории? Костер вражеского лагеря? Враг оказался хитер и продвинулся вперед, в глубину местности, чтобы отрезать выживших в бойне?

Но свет слишком устойчив, чтобы исходить от костра, смутно подумал он. Больше похоже на маяк, какие существуют в его мире. К нему шла вся группа, шла целеустремленно, словно по заранее намеченному маршруту. Вот все повернули направо и вышли на что-то вроде дороги. Не мощеной, но достаточно ровной, чтобы предполагать большое движение. Вероятно, они нашли дорогу к пограничной крепости… но почему тогда… их тянет?

По мере продвижения свет не становился сильнее, оставался прежним. Но Рамсей был уверен, что его источник не удаляется с той же скоростью, с какой они подходят. Маяк закреплен, и кто-то подтягивает их, словно они рыба на леске, слишком прочной, чтобы сорваться.

Теперь свет коснулся камней, прямых, стройных… В памяти Рамсея шевельнулось воспоминание. Да, красный каменный столб, который он видел вблизи охотничьего дома, тот самый, который Гришильда описала как часть древних руин, которых все сторонятся. Может, они приближаются к дому? Но даже в темноте не виден лес, который теперь должен был бы закрывать весь горизонт.

К тому же здесь не один такой столб, а шесть, они со всех сторон окружают источник света. Теперь группу уводило с дороги, которая снова резко сворачивала, как бы стремясь не приближаться к древним монолитам. Рамсей увидел фигуру, медленно движущуюся в их направлении в луче света; фигура отбрасывала длинную тень, похожую на грозящий палец.

Теперь стал виден сам луч, тонкий, такой, что Рамсей мог бы охватить его руками. Их ждет человек в черно-белой одежде. Оситес? Но у него не лицо шамана, советника старой императрицы. Этот человек моложе, хотя у него тот же самый отчужденный вид. На свету показалась еще одна фигура. Это, несмотря на такую же черно-белую одежду, женщина, стройная, с тонкими чертами лица. Эти двое молча ждали, пока шестеро беглецов подойдут к ним.

Мужчина вышел вперед, на свет. Рамсей почувствовал покалывание в теле. Ноздри его раздулись, вдыхая слабый неопределенный запах. Сидов и Арджун положили носилки с капитаном у ног ожидающих. И, тяжело дыша, сами тоже опустились на землю. Рамсей чувствовал, что и его покидают силы. Он умудрился сделать еще один шаг, второй и сдался, опустился, упираясь руками о землю, пытаясь сохранить сознание и немногие оставшиеся силы.

Женщина склонилась к Дедану, который лежал лицом вниз, спина его была покрыта коркой от затвердевшей растительной мази. Из просторного рукава показалась рука, легко коснулась щеки капитана. Женщина что-то сказала своему спутнику, но этот язык Рамсею не был знаком. Потом она повернулась лицом к остальным. Переводила взгляд от одного к другому, задерживаясь ненадолго на каждом.

Заговорил ее товарищ, на этот раз на понятном Рамсею языке.

— Кому вы подчиняетесь, побитые люди?

Рамсей видел, как напряглись его спутники, он сам испытал приступ гнева при этом, как ему показалось, презрительном вопросе.

Ответил Сидов.

— Мы из общества Дедана. Он наш капитан и лежит перед тобой, Просвещенный.

— Наемники, — сказал человек.

Быстро и горячо ответил Рамсей:

— Люди, которые отдают жизнь, чтобы сдержать клятву. На этот раз нас предали. — Он не знал этого точно, но без всяких сомнений бросил свое подозрение в спокойное бесстрастное лицо. — Люди, которые пришли служить этой земле. Но с ними покончили, прежде чем они смогли пальцем шевельнуть в свою защиту.

— Ага. — Просвещенный смотрел прямо на него и только на него. — Мы получили известие о тебе… Ты рыцарь снов…

— Что? — удивленно спросил Рамсей.

— Рыцарь снов, который изменяет предсказания. Изменяющийся и изменяющий фактор, который невозможно контролировать и чье появление меняет все. У тебя было уже два имени, теперь ты получаешь новое, самое правильное. То, что ты и твои спутники выжили, означает, что твоя роль еще не кончена. Остается понять, какова она…

— Мы не игрушки! — Рамсей боролся с коварной летаргией, угрожавшей ему. Он мужчина, он человек, он Рамсей. — Нас нельзя использовать, мы действуем свободно…

— Ни один человек не действует свободно, его ведут и подталкивают события прошлого, потребности будущего, может, и воля более сильных мужчины или женщины. Ни один не свободен от случайностей, которые жизнь налагает на него с рождения. Но сейчас не время говорить о свободе, о выборе, о вере и неверии. Очевидно, игра еще не закончена, иначе вы не были бы здесь. Поэтому мы согласны, что вы должны находиться под защитой Рощи, пока мы не узнаем, каково ваше значение.

Шаман поднял руки, резким движением запястий отбросив назад рукава. Казалось, руки его обрели собственное свечение. Поднятый указательный палец нацелился в голову Рамсея.

Рамсей почувствовал, что падает. Несколько мгновений смятения и страха, а потом мягкая приветливая тьма.

Глава 12

Спит ли он и видит сон? Или просто каким-то способом оказался в этом месте и только сейчас начинает видеть, слышать, понимать? Столько произошло с Рамсеем за короткое время, что он начинал сомневаться в свидетельствах собственных чувств. Он знает только, что сидит за столом в тусклом свете, и стол— это не стол, а скорее плита с лампой на ней.

Свет не распространяется далеко. Рамсей видит только то, что лежит на плите, и две руки, движущиеся над этим. Руки очень тонкие, с массивными кольцами, которые обычны у людей этого мира. Грация движений заставляет Рамсея подумать, что руки принадлежат женщине. Но когда он пытается что-то разглядеть, увидеть хотя бы смутные очертания женщины, сидящей против него, он видит только стену темноты.

И вот, неподвижно, вопреки своей воле, он смотрит на работу этих рук. Вопреки воле, потому что в глубине проснулся древний страх. Чувства его подчинены, порабощены таким способом, который он не считал возможным. Рамсей уверен, что даже если напряжет все силы и попытается встать, отойти от стола, перестать смотреть на эти быстро и легко движущиеся руки, он не сможет. Хочет или нет, он должен сидеть и смотреть.

Его собственные руки бессильно лежат на коленях. Он не может даже пальцем пошевелить. Первой реакцией на эту беспомощность стал страх. За ним последовал гнев, и тут воля его усилилась, отвердела, как металл, обрабатываемый искусным кузнецом.

И все же, несмотря на гнев, который вооружил его, Рамсей обнаружил, что должен по-прежнему следить за руками.

Пальцы ловко перебирают полоски легкого металла, кладут каждую полоску в нужное место, производя при этом негромкий звон. И на полоске вспыхивает, как результат соприкосновения со столом, какой-то символ.

Символы эти сложны. Продолжая наблюдать, Рамсей обнаруживает, что ему понятен смысл некоторых символов. Откуда он знает, что эти извивающиеся щупальца, похожие на облака на старых китайских картинах его мира, символизируют Сон? А это сердце, из которого растет цветок с пятью лепестками, означает Надежду? Зигзагообразная полоса молнии, приобретающая пурпурный оттенок при соприкосновении с поверхностью, это Страх. И самый последний символ — фигура, в капюшоне и длинной мантии, указывающая рукой с длинными пальцами то направо, то налево, — это Судьба.

Эти рисунки находились на конце полос. На каждой полосе еще и рисунок в центре, очень сложный. Он вспыхивает, когда полоску опускают, но тут же гаснет, так что Рамсей не может разобрать изображение.

Есть в этом какая-то цель… какой-то образец… руки ищут его, в этом Рамсей уверен. Но метод поиска он не понимает. Некоторые полосы остаются спокойно лежать. Но потом пальцы — в их резких движениях ощущается нетерпение, — собирают их и снова начинают раскладывать. Наконец между Рамсеем и неизвестным игроком — если это игра, — остается только пять полосок. Впервые за все время игрок застыл, руки его неподвижны, концы пальцев лежат на линии карт.

И хоть лежат они неподвижно, от них исходит ощущение нетерпения. Указательный палец постукивает по карте, лежащей посредине.

— Разве не сказано уже… — Голос негромкий, шепот, который четко различим в темноте. — Всегда рыцарь… рыцарь снов! Рыцарь, который разрушает все установленные образцы и преобразует Судьбу… — Теперь палец выразительно постучал по самой правой от Рамсея карте, где изображена закутанная фигура, и эта фигура становится отчетливей, она угрожает. Рамсей смотрит на карту, на которую указывают пальцы.

— Судьба… Страх… — Палец указывает снова. Но теперь, минуя центр, он указывает на крайнюю левую карту, карту с молнией. — Но затем Королева! Королева, которая правит домом Надежды. Сон, Судьба, Страх — и после Страха — Надежда. Ты, рыцарь, привязан к пути, и путь твой темен, как у видящего сон. Ты видел сон, ты видишь его и будешь видеть! Судьба и Страх, соединившись, становятся могучим противником, видящий сны. Но вот какова правда предсказания: ты должен больше опираться на свои сны, чем на силу рук и быстроту разума. Смотри сны… спрашивай… и встань перед лицом Страха и Судьбы и… — Рука повисла над последней картой — сердцем с цветком, и Рамсей увидел только радужное пятно на месте рисунка. — Нет, даже я не могу сказать, чем все это кончится. Даже Роща должна склониться перед видящим сны. Слишком часто его сны оказываются правдой!

Рука гибким движением проплыла над столом. Свет исчез. На мгновение Рамсея охватило ощущение одиночества, как будто его покинули в абсолютной тьме.

И все же — снится ли ему сон по приказу той, чьи руки он видел? Или это его собственный каприз?

Он только знал, что как сны, навеянные Оситесом, которые должны были привязать его к этому миру, были реальны, так же реальна и та сцена, на которую он сейчас смотрит.

В сцене этой доминирует один человек. У него нет холодной спокойной властности шамана или наследственной привычки повелевать старой императрицы. Нет, он сам излучает властность. Рамсей решил, что он чуть старше среднего возраста, но годы не уменьшили бычьей силы этого тела с бочкообразной грудью, не ослабили решимости и силы воли, которые видны в чертах лица с тяжелым подбородком, в глазах и губах.

Человек сидит в кресле, в общих чертах повторяющем трон старой императрицы. Но там само ее присутствие превращает кресло в трон, а здесь узурпация кажется неестественной и несет в себе тень угрозы. Левым локтем человек опирается о ручку кресла, квадратный подбородок лежит на ладони поднятой руки, и сидящий смотрит в направлении Рамсея с такой сосредоточенностью, что видящему сон на мгновение кажется, что этот человек способен его увидеть.

Но на широком хмуром лице нет никаких признаков удивления. И Рамсей понимает, что этот взгляд скрывает погруженность незнакомца в задумчивость. И мысли его тревожны.

В правой руке незнакомец сжимает рваную тряпку, цвет которой кажется знакомым. Это капюшон, такой же, какой носил Рамсей, когда играл роль кровника, маскировка, едва не приведшая его к смерти— второй раз.

Очалл! Мозг подсказал имя никогда не виденного врага, о котором Рамсей так много слышал. Итак, это верховный советник, пожелавший править империей. Очалл, возможно, потерял свою главную фигуру в игре, однако в этом погруженном в задумчивость человеке ничто не свидетельствует о поражении и отказе от планов. Напротив, выражение его лица показывает, что он ищет, отыскивает новый путь. А то, как яростно он сжимает ткань капюшона, свидетельствует, что он начал понимать суть проблемы.

Императрица и шаман… Рамсей поверил их предложению и едва не потерял жизнь. Теперь, глядя на Очалла, он думал, какой прием получил бы у советника, для которого может послужить новым и, возможно, более надежным Каскаром.

Что говорили об этом человеке — говорили его враги? Что он подчинил себе слабовольного принца, загипнотизировал его, превратил в свою марионетку. Но все, что слышал Рамсей об Очалле, исходило от его злейших врагов. И ведь не Очалл связал его с Каскаром, убил и воскресил в мире, где люди, представляющие закон и порядок, снова хотят видеть его мертвым.

Рамсей не мог сказать, что его что-то привлекает в этом задумавшемся человеке. Очалл может быть страшным противником — но, возможно, открытым, в отличие от тех, кто интригой завлек Рамсея из дворца в Ломе к поджидающему убийце. И вот в сознании Рамсея начал возникать план, еще неясный и туманный, как рисунки на картах из сна.

Вдруг Очалл исчез, как будто плотно закрыли окно между ними. И точно так же как после снов в собственном мире, Рамсей обнаружил, что, вспотевший и дрожащий, сидит на узкой койке в серых предрассветных сумерках. Он тяжело дышал, но постепенно сердце начинало биться в более спокойном ритме. Реакция, по-видимому, чисто физическая. На этот раз никаких остатков страха или беспокойства. Возможно, он начинает принимать новую логику, считать свой опыт нормальным— по крайней мере для нового Рамсея, который был Каскаром.

Каскар — что если он снова станет Каскаром?

План, который возник в сознании, когда он смотрел на задумавшегося Очалла, становился все отчетливей и подробней. Меньше всего императрица и шаман хотят возвращения Каскара. Они послали его на смерть, когда он был в маске, снова и снова предупреждали, что глупо показывать свое лицо в Ломе, вообще в Уладе. Один человек в обществе узнал его или посчитал его сходство с покойным наследным принцем очень большим.

Если — только предположим — если люди, не интриганы во дворце, не вельможи, составляющие партию императрицы и Очалла, а простые люди империи— если эти люди увидят подлинного наследника, который избежал и контроля верховного советника, и господства императрицы, — как они поступят? Возможно, возникнет третья партия и бросит вызов первым двум? Если бы только он сам больше знал о Каскаре!

Хоть он и в теле Каскара, ни частички личности принца не сохранилось, чтобы дать Рамсею хоть намек, что делать и чего не делать. Он знает только, что вовлечен в игру других, и это вызывает у него возмущение.

Просвещенные — в чем причина этого видения и предсказаний? Происходило ли это на самом деле? Судьба и Страх — символы, которые сопровождают рыцаря снов. И странная хозяйка предсказания ясно дала понять, что он и есть рыцарь, то новое, что смешало все планы, сделало непредсказуемым будущее. Но за этими символами стоит Надежда— как Королева, а это знак власти и силы.

«Ты больше должен опираться на свои сны, чем на силу рук и быстроту разума».

Хорошо. Он видел во сне Очалла и, кажется, понимает смысл своего сна. Он будет…

Рамсей напрягся. В дальнем углу комнатки, в которой он находится, шевельнулась тень. Он не один. И — таков его опыт в этом мире — он рад, что за спиной у него стена, через которую никто не пройдет незаметно. Он встал, посмотрел в лицо сформировавшейся фигуре и заговорил первым:

— Что тебе нужно? — Вопрос его прозвучал резко.

Тот не ответил, только передвинулся на свет — серый свет из единственного окна слева от Рамсея. Рука — ему показалось, что он узнает эту руку, — появилась рука и откинула вуаль. Перед ним женщина, которая встречала остатки их отряда. Когда? Часы… дни назад?

Лицо у нее правильное, но невыразительное. Если бы не ее движения, можно подумать, что перед Рамсеем статуя. Даже веки полуприкрыты, словно скрывают блеск жизни под ними.

Но руки гладят вуаль, расправляют темную ткань на плече; она как будто небрежно гладит домашнее животное, а не ткань. Рамсей узнает эти руки. Эти длинные пальцы держали знаки Судьбы, Страха, Сна…

— Да. — Это единственное слово она произнесла, не шевеля губами. — Я Эдайс, предсказательница.

Эдайс? Он слышал это имя — Эдайс! Это Просвещенная, с которой дважды советовалась Текла. Но у Рамсея нет оснований считать Теклу своим искренним другом…

— Ты рыцарь — ты сам выбираешь свой путь, — продолжала она. Тяжелые веки не поднимаются, она не встречается с ним взглядом. В ее позе какое-то равнодушие; она продолжает поглаживать вуаль, но он не позволит, чтобы это выводило его из себя.

— Мне говорили, что иногда Просвещенные дают советы, которым лучше не следовать; их предсказания могут вести и к победе, и к поражению, и на них нельзя опираться. — Он не знает, зачем она пришла, что пытается сказать ему.

В комнате становится светлее. Каким-то образом свет из окна сосредоточивается на этих непрерывно движущихся, поглаживающих вуаль руках. Рамсей решительно отвел взгляд, сосредоточил внимание на неподвижном, как у статуи, лице.

— Мы предсказываем только возможность. — Она подчеркнула слово «возможность». — От любого поступка, даже самого незначительного, расходятся круги последствий. И каждый может изменить подвижное будущее. Но есть и такие в этом рисунке — относительно них невозможно предсказание. Такие как ты, у которого нет в этом мире ни семени, ни корня.

— Зачем ты пришла? — Он теряет терпение, ее нежелание говорить конкретно раздражает его. — Ты наставляешь — или предупреждаешь?

— Ни то, ни другое. Если ты видел сон, то уже знаешь, что должно быть сделано. — Тон ее такой же отчужденный, далекий, как и смысл слов.

— Хорошо. — Рамсей решил применить шоковую тактику. — Не можешь ты хотя бы указать мне направление? Где найти верховного советника Очалла?

Если он ожидал, что его вопрос высечет искру жизни из ее неподвижных черт, то был разочарован.

— Три дня назад, — спокойно и безмятежно ответила она, — он, по слухам, был в Видине. Видин подчиняется только принцу-наследнику Улада.

Рамсей обдумал эту информацию и не усомнился, что Эдайс говорит правду. Но если Очалл в этом Видине — что он пытается там делать? Считает, что Каскар жив, или только надеется, что сможет обвинить в смерти Каскара своих врагов и натравить на них тех, кто сохранил традиционную верность наследнику?

— А где этот Видин? — Уже задавая вопрос, Рамсей понял, что принял решение. Он должен отыскать Очалла, узнать, каков этот человек на самом деле, а не по слухам и словам его врагов.

— На юге. Флаер ждет твоих приказаний.

Они как будто рады от него избавиться, подумал Рамсей. Может, его появление спутало и какие-то их собственные планы. Или его побуждают к действиям в целях, в которых их не раз уже обвиняли в прошлом, — чтобы изменить цепь событий в собственных интересах?

Эдайс впервые за все время прямо взглянула на него. Глаза у нее странные: вместо обычных человеческих зрачков словно огненные точки. Но он увидел их только на мгновение. А может, ему вообще показалось. Она уже стала обыкновенной женщиной.

— Не сомневайся в своем месте в большой игре. — Впервые в ровном монотонном голосе прозвучали следы эмоции. — Никто не может управлять рыцарем снов… Помни об этом ради своей собственной защиты— никто! — Она произнесла это последнее слово подчеркнуто, как предупреждение.

Очевидно, Просвещенные хотят, чтобы он ушел. Рамсей улыбнулся. Есть определенное удовлетворение в том, что он стал помехой для Всемогущих. Ему это даже понравилось. Но он готов ухватиться за любую помощь, какую способны предоставить прорицатели, шаманы и хозяева снов.

— А мои товарищи? — спросил он. — Что будет с ними?

Он обязан жизнью Дедану. И даже занятый собственными проблемами, не забыл об этом.

— Они выздоравливают. Тантант извещен. — Послышалось ли ему в ответе Эдайс легкое раздражение? Она подталкивает его к немедленным действиям? Это впечатление стало уверенностью, когда она сказала — Тебе принесут еду, одежду, все необходимое, — и сделала легкий жест рукой.

Не сказав больше ни слова, она повернулась, ушла в угол, покрытый тенью, и исчезла за занавесом, который предварительно раздвинула.

И как будто ее уход послужил сигналом, появился человек в более короткой разновидности черно-белого одеяния шаманов. Он принес поднос с накрытыми блюдами. Он не говорил — возможно, служение Просвещенным сопровождается каким-то обетом молчания, — но его красноречивые жесты подсказали Рамсею, где ванна, свежая одежда и еда из фруктов, сладкого хлеба в виде маленьких булочек и терпкого напитка, от которого была прохлада на языке и приятное тепло в горле.

На одежду — черное трико и серая крутка — положили его пояс. Но куртка не тускло-серая. На груди эмблема орла, которую он видел повсюду во дворце в Ломе. И нашивки и украшения из серебра свидетельствуют о высоком ранге.

После того как Рамсей застегнул пояс с коротким церемониальным мечом и более серьезным оружием, которое ему дал Дедан, молчаливый слуга провел его по нескольким коридорам и вывел в рощу. Деревья росли так часто, что Рамсей без проводника заблудился бы в шести шагах от здания, настолько плотной была стена растительности.

Рамсей догадывался, что это сделано сознательно. Но против кого предназначена эта защита? По всем рассказам, у Просвещенных нет явных врагов. Однако они предпочли такое убежище.

Они пошли по извилистому пути, в котором Рамсей ни за что не распознал бы тропу. Среди деревьев виднелись стоящие камни, которые связываются с легендарной древней цивилизацией, оставившей настоящему такое смешанное наследие. Может, это место обозначает какой-то древний храм или святилище?

Стоячих камней стало больше, они сдвинулись теснее и образовали стены с обеих сторон. Проводник провел Рамсея по этому пути между стенами. Они вышли на открытое место. Здесь стоял флаер, и проводник показал на него Рамсею.

Тот некоторое время колебался. Свободно ли он делает свой выбор? И если да, то что именно он выбрал? Последовать за сном — к Очаллу… А что потом? Будущее зависит от того, что он найдет в самом Очалле. Но по крайней мере больше его не обманут обещания и слова о доверии.

Он протянул руку к поясу и коснулся оружия. Прикосновение помогло обрести уверенность, хотя первый опыт солдатской жизни был коротким и катастрофическим. Но все же ощущение оружия в руке придало спокойствия, и Рамсей забрался во флаер.

Пилота не видно, потому что кабина закрыта. Очевидно, пилот уже получил приказ относительно пассажира. Как только Рамсей пристегнулся, машина поднялась прыжком, и они оказались высоко над поверхностью.

Вероятно, оказались, потому что никаких окон в кабине не было. И Рамсею нечем было заняться, кроме своих мыслей, которые, как он вынужден был с сожалением признать, слишком разбегались, чтобы принести пользу.

Он снова во всех подробностях вспоминал происшедшее после того, как пришел в себя в гробу покойного принца и получил благодаря Текле временную безопасность. Теперь, сопоставляя воспоминания, он не был уверен, что она намеревалась спасти его. Он никогда не сомневался в ее союзе с императрицей Квендридой, хотя понимал, что она это сделала ради блага Олироуна.

И теперь он обнаружил, что подыскивает для молодой герцогини одно оправдание за другим. Даже ее предательство по отношению к нему вполне могло быть вызвано пониманием ею своего долга.

В его собственном мире за прошлые годы долг, служение, самоотречение ради идеала — все это многие его сверстники высмеивали. «Не связывать себя ничем» — таков был их лозунг. А теперь он ввязался в самые дикие происшествия, какие могут только присниться. И за ним нет никакого долга и никаких идеалов. Он один.

Рамсей поерзал на мягком сиденье флаера. Одиночество. Он всегда был одиночкой. Почему же теперь ему так тяжело бремя одиночества? Он был членом общества… Рука Рамсея поискала оружие — символ единственного лишенного тревог и забот времени в этом мире. Его выбор — почему он решил отправиться в Видин, противостоять Очаллу?

Наверно, гораздо легче и естественнее было бы отказаться от прошлого, оставаться верным клятве обществу, стать одним из его членов. Но тут же мысль его отшатнулась от воспоминаний о бойне на хребте. Вспыхнул гнев.

Если он узнает, что Очалл действительно стоит за этой бойней… Разве не его «долг» теперь установить, что за игру ведет верховный советник на границе? Он не верил, что смерть главной фигуры остановит Очалла в его борьбе за власть.

Что ж, выбор был за ним, и он его сделал. Он не будет красться, как нищий бродяга. Он Каскар — не марионетка Очалла, а принц, вернувшийся в свои владения.

Уверенно, будто его окружает все воскресшее общество во главе с Деданом, Рамсей спустился по лестнице и остановился, оглядываясь.

Он на крыше, на посадочной площадке на верху массивного внушительного здания. Вокруг видны башни; возможно, он в центре города. Но ему не дали времени осматриваться. К нему быстро приближался отряд.

Вот оно — первое его испытание в роли Каскара. Рамсей надеялся, что не проявил ни следа нерешительности, сделал один-два шага вперед и стоял, ожидая. Вероятно, таков обычай.

Хотя у солдат шапки с гребнем, но лица открытые. Рамсею теперь ясно видно, как меняется выражение лица офицера. На нем появляется крайнее изумление.

Подошедшие остановились. Не только офицер был поражен удивлением, но и все остальные смотрели широко раскрытыми глазами, разинув рты.

Рамсей приветственно поднял руку — приветствие подчиненным. Офицер пришел в себя. Он рявкнул приказ, который Рамсей не понял. Солдаты построились, устремили стволы в небо. Они явно признали в Рамсее Каскара, принца Видина.

Глава 13

Рамсей хорошо знал, что очень многое может подвести его в этом маскараде. Но он принял решение и закрепил его первым же отданным приказом видинской страже.

— Где его превосходительство верховный советник?..

— Он будет немедленно вызван, ваше высочество. — Поворотом головы офицер отправил одного из солдат, и тот побежал по посадочной площадке.

Сзади Рамсей услышал шум мотора флаера. Он чуть повернул голову и успел заметить поднимающуюся в небо машину, его последнюю возможность отступления.

— Ваше высочество… — Офицер подошел на шаг. — Могу ли я от имени всего Видина выразить радость по поводу вашего приезда в свой город на провозглашение? Слухи оказались лживыми, вы не мертвы… какая радость!..

Да, подумал Рамсей, а как же он избежал смерти? Он надеялся, что укрытием для него послужат слухи о дворцовых интригах и контринтригах. Они прикроют неясности его рассказа.

— Когда у человека есть враги, — начал он, — необходима хитрость. В Видине, среди верных мне людей, я могу не опасаться, что у меня открыта спина.

Офицер выхватил меч из ножен.

— Принц приказывает — Видин повинуется! Так всегда было по клятве крови и верности!

— Я это хорошо знаю, — принял Рамсей слова офицера. — Кто ты?..

— Я командир внутренней стражи, ваша светлость. Матрус из Дома Ликуса. Вы хотите проследовать в Государственный зал? Так как верховный советник прибыл раньше, мы подготовились. И не поверили темным слухам из Лома.

Вот чем закончилась история с телом, которое предъявил Мелколф, чтобы его погребли среди предков Каскара. Рамсей подозревал, что Очалл поддерживал сомнения среди жителей этой части Улада, которая верна принцу и служит плодородной почвой для будущего восстания.

— Меня ободряет то, что вы не поверили, — сказал он вслух. — Для большей части Улада Каскар уже погребен. И есть причины, чтобы он не восстал слишком поспешно… — Рамсей улыбнулся, он редко улыбался с тех пор, как оказался в мире своих снов, так редко, что трудно стало растягивать губы.

Образовался почетный караул — Рамсей предпочел считать его таковым, а не охраной пленника. Его не вполне успокоили слова командира стражи, который, вполне вероятно, человек Очалла. Окруженный стражниками, Рамсей прошел в лифт, который с крыши дома спустился на несколько этажей и остановился. Стражники вытянулись, и Рамсей, быстро выходя из лифта, увидел откровенное изумление всех, кто его заметил.

Все, что он слышал о Каскаре, говорило, что его двойник (можно ли его назвать «alter ego?») не пользуется большим уважением. Но, по-видимому, в Видине это не так. Стражники и слуги слишком дисциплинированы, чтобы нарушать тишину коридоров. Но Рамсей чувствовал, что все они очень возбуждены. Он не поворачивал головы, но слышал, что топот за ним становится громче, как будто процессия с каждым мгновением увеличивается.

Еще стражники, приветствующие принца. Один распахнул дверь. Рамсей прошел в длинную комнату: одна ее стена в широких окнах, каждое обрамлено красным и золотым. На противоположной стене зеркала в тяжелых резных позолоченных рамах, они врезаны в стену. Пол, по которому громко стучат сапоги стражи, мраморный, потолок и те части стены, которые не заняты окнами и зеркалами, покрыты красным лаком с эмалированными табличками.

Серебряные подсвечники высотой с человека образуют два ряда, между которыми прошел Рамсей. Между окнами и зеркалами множество изображений странных голов, увитых цветами и папоротником, все они позолочены и украшены драгоценными камнями.

Зеркала отражают все это великолепие, и кажется, что здесь не один зал, а целая сказочная анфилада, уходящая в бесконечность.

Ряды подсвечников заканчиваются у помоста с двумя ступенями. А на помосте трон, размером с небольшой диван. Он не накрыт балдахином, как тот, что видел Рамсей в Ломе. Но все равно производит сильное впечатление со своей золотой спинкой и подлокотниками и алой подушкой сиденья. Командир стражи отступил, и Рамсей понял, что трон теперь — его законное место.

Он решительно поднялся по ступенькам и сел на трон. Надеялся, что сделал это легко, как человек, привыкший к такому сиденью. И впервые увидел, что действительно за ним следовала целая свита.

У подсвечников неподвижно, как статуи, застыли стражники. Но были и люди в богатой одежде, они могут быть придворными этого миниатюрного двора или дворянством Видина.

Рамсей отчаянно надеялся, что по придворному этикету ему не придется здороваться с прежними знакомыми Каскара. Играть эту роль так плохо подготовленным опасно, но ничего больше не остается.

— Верховный советник! — От далекой теперь двери (Рамсей посмотрел на путь, который преодолел: зал из-за зеркал не только расширился, но и словно удлинился) послышался громкий голос.

Вышел человек в короткой куртке слуги, но богато расшитой, чтобы подчеркнуть его важное положение при дворе. В правой руке он сжимал серебряный посох. Он торжественно поднял его и трижды со звоном ударил по полу.

Привлекши таким образом внимание всех собравшихся, он отступил и пропустил человека, которого и искал Рамсей. Это Очалл из его сна, только сейчас в нем слабее чувствуется жажда власти. Может, во сне эмоции обостряются, чтобы можно было почувствовать внутреннюю сущность человека?

Очалл производил впечатление, но все же это не та подавляющая фигура, каким сделали его слухи или сны. В его манерах по отношению к Рамсею даже видна почтительность.

Не на такую встречу рассчитывал Рамсей. Если бы он увидел Очалла, сразу выйдя из флаера, и сумел разгадать первую реакцию верховного советника на драматичное воскрешение Каскара, это дало бы ему хоть какой-то ключ к пониманию положения Очалла. А сейчас у советника было достаточно времени, чтобы подготовиться к избранной роли.

Очалл прошел между рядами подсвечников, его длинная верхняя одежда едва не касалась пола. На поясе у него не было меча, а на мощной шее висел золотой воротник искусной работы, усаженный драгоценными камнями. И с него на могучую грудь свисал большой золотой ключ, вероятно, символ его поста.

Легкий гул, заполнивший зал, когда Рамсей сел на трон, стих. Не слышалось даже легкого шороха ткани, когда собравшиеся меняли позу, ни скрипа обуви, ни даже дыхания. Как будто приход Очалла остановил всю жизнь двора; присутствующие не существуют, пока он не примет решения.

Рамсей подозревал, что такой эффект сознательно готовился Очаллом, придавал ему ощущение власти. Но если советник ожидал, что тем призовет к порядку новую марионетку, — нет! Инстинктивной реакцией Рамсея стало сопротивление этой подавляющей личности.

— Приветствую тебя, верховный советник. — Он старался говорить вежливо, хотя в собственных ушах голос его прозвучал странно. Но он должен взять в свои руки инициативу в этой встрече. — То, что ты верно ожидал меня здесь, при моем дворе, я считаю доказательством твоей усердной службы короне…

Он не знал, откуда у него берутся эти напыщенные слова. Возможно, самый воздух зала меняет речь. Но только самые формальные и громкие фразы кажутся уместными в таком окружении. Больше всего ему нужен сейчас хоть малейший намек со стороны Очалла, о чем думает верховный советник. Но Рамсей знал, что Очалл ничем ему не поможет, у него все холодно рассчитано и нацелено только на собственную выгоду. Если неожиданное появление Рамсея поразило Очалла, никто этого не почувствует.

Очалл слегка склонил мощную голову.

— Его высочество знает, что Видин ему верен. Где же еще собраться его друзьям, когда странные дела происходят в Уладе и многое заставляет тревожиться даже самых верных? Наша постоянная молитва о безопасности его высочества. То, что ваше высочество сидите на собственном троне, не изменившийся, невредимый… — Очалл поднес руку к груди, коснулся золотого ключа… — это наша награда за веру в Провидение. Теперь, после мрачных часов и дней, темные слухи и угрозы позади.

Рамсей увидел, как под прикосновением руки Очалла ключ слегка качнулся, вперед, назад. Внимание Рамсея перешло от лица верховного советника на ключ, на его движения, на легкие покачивания…

Назад и вперед, назад и…

Рамсей замигал, с усилием отвел взгляд. Верны ли его подозрения? Игра верховного советника с ключом не просто привычка? Что рассказывают об Очалле? Что он держал Каскара в своем плену чарами. Гипноз? Возможно, наследник был приучен отвечать на внешне невинные движения ключа. То, что и его внимание было привлечено так быстро, предупреждение.

— Твоя забота о благополучии короны, — ответил Рамсей, думая, поймет ли Очалл двойной смысл его слов, — всегда признавалась нами. Представители имперской династии знают глубину твоей верности, высокое чувство долга, которое всем нам служит примером.

Рамсей считал, что во всем этом миниатюрном дворе только у верховного советника может хватить храбрости задать вопросы о прошлом имперского принца, который недавно был публично погребен с самой пышной церемонией, а теперь спустился с неба в свои владения живым. Однако Рамсей сомневался, что Очалл станет задавать эти вопросы публично. И это его единственный шанс распространить пошире объяснение, которое он наспех придумал на пути в Видин.

— Дни сегодня тяжелые. — Он улыбнулся Очаллу. — Иногда трудно отличить друга от врага. И те, кто хотел бы видеть меня лежащим рядом с предками, должны знать. Именно благодаря тебе, верховный советник, меня не постигла такая судьба. Твой план сработал хорошо…

Он с внимательностью охотника следил за невыразительным тяжелым лицом Очалла. Сейчас у него нет другого пути достигнуть даже чуточку понимания со стороны верховного советника, вызвать его ответ. Конечно, человек, которого публично благодарят за спасение принца-марионетки, должен попытаться узнать, что же произошло. Как получилось, что Каскар уцелел, он жив, дышит и считает это заслугой Очалла.

— Я служу… — Очалл отвечал, не моргнув глазом. Выражение его лица Рамсей не сумел разгадать. — И горжусь своей службой, ваше высочество.

— Твоя гордость, но выгода всего Улада, — продолжал Рамсей. — А теперь, милорды. — Он оторвал взгляд от Очалла. Так просто раковину советника не вскроешь. Придется изобрести более энергичное нападение. — Милорды, ваша верность, верность всего Видина поддерживала меня в эти дни. В этих стенах я нахожу поддержку, которая поможет мне овладеть моим наследием. Потому что сила человека не только в его руке и в оружии, не только в уме, но скорее в вере в него окружающих. А теперь… — Рамсей чуть подвинулся вперед на сиденье широкого трона, — наступит день, когда наша взаимная вера еще подвергнется испытанию. Не стану скрывать от вас во имя тайны и безопасности. Вы слышали, что Каскар умер и погребен. Наверно, некоторые из вас присутствовали при этом в Ломе.

Рамсей провел взглядом по лицам дворян. Несомненно, он овладел их вниманием. Он видел хмурое выражение, видел и удивление и серьезные лица ждавших разъяснений. — Посмотрите на меня! — Он встал и сделал шаг от трона. Блеск зеркал, яркость солнечного света не позволят ничего скрыть. Он высоко поднял голову, бросая вызов тем, кто мог бы крикнуть «самозванец».

— Меня хотели убить и пытались хитростью добиться этого. Но не смогли. Мне пришлось в тайне уехать из Лома, чтобы никто не знал, где я скрываюсь. Я не мог отличить друга от врага, выдающего себя за друга, и потому не знал, куда обратиться.

— До тех пор… — он решил нанести сильнейший удар… — пока случайно не пришел к Просвещенным…

Впервые он заметил легкое, очень легкое изменение в лице Очалла. Окружавшие советника проявляли свое изумление открыто. Послышался легкий гул, взволнованное дыхание.

— Мне сделали предсказание, — неторопливо продолжал Рамсей. — Поэтому я и явился в Видин.

Гул слушателей стал громче. Очалл снова овладел своим лицом, но остальных охватило возбуждение.

— Ваше высочество. — Вперед вышел старик в воротнике, украшенном драгоценностями и лишь чуть менее великолепном, чем у Очалла. — Это предсказание… — Он колебался. Рамсей подумал, что догадывается, что скрывается за этой остановкой. Известно, что советы Просвещенных опасны, и мудрым лучше их избегать.

Рамсей кивнул.

— Да, предсказание. Как хорошо известно, преподобные Просвещенные гораздо больше озабочены далеким будущим, чем результатами действий, от которых может произойти благо живущим теперь. Поэтому мы должны просеивать и отбирать. И надеяться, что выбрали верно. Поверьте, я буду действовать осторожно и ни одного верного мне человека не направлю по опасному пути. Я неопытен в государственных делах, но здесь находится человек, хорошо разбирающийся в людях, и я буду прислушиваться к нему. Разве верховный советник не на нашей стороне? Все дальнейшие планы мы будем обсуждать совместно. Но скажу вам одно: только с помощью Просвещенных сумел я добраться до Видина. Пока, я считаю, они принесли мне одно добро.

— А теперь, милорды и верные мне люди, позволяю вам удалиться до того времени, как нам нужно будет собрать совет и…

Ему хотелось побыстрее остаться с Очаллом наедине, и нетерпение от этой церемонии, где он играет роль правящего принца, росло. Как можно распустить двор и остаться в одиночестве?.. Он уверен, что упоминание о Просвещенных ошеломило Очалла, и нужно использовать это небольшое преимущество, пока верховный советник не воздвиг снова свой барьер.

Очевидно, Рамсей нашел нужную формулу, потому что все поклонились и начали отступать от ряда канделябров. Все шло очень гладко…

Но тут у дверей произошло столкновение. Выходящих начали расталкивать, оттолкнули и дворецкого с серебряным жезлом, который пытался преградить дорогу человеку в военном мундире. Его хватали за плечи. Но он отбросил пытавшихся удержать его, прошел вперед. Двор застыл, почувствовав, что такое нарушение формального порядка происходит по весьма важной причине.

Офицер подошел к основанию возвышения. Судя по нашивкам, это командир какого-то отряда, и он очень молод. На его смуглом лице возбужденное выражение, он тяжело дышал, как будто мчался во дворец бегом.

Подняв руку, он приветствовал Рамсея, и тот догадался ответить. Но тут офицер сказал:

— Ваше верховное могущество! Наш великий император Пиран отошел к Последним Вратам. В Ломе прозвучали прощальные трубы. Сейчас трубы призывают кровного наследника. Да будет правление вашего могущества долгим и ясным!

Итак, умирающий император наконец умер! Но в Ломе провозглашают императором не Каскара!

Рамсей взял себя в руки, заметив, что Очалл сделал два шага вперед, как будто хотел отвести офицера и поговорить с ним наедине. Времени для переговоров нет. У партии императрицы наготове Бертал, возможно, уже в эту минуту его коронуют. Шансы Рамсея на безопасность в этом мире уменьшились — наполовину, если не на две трети.

— Я думаю, там приветствуют не принца Каскара… — впервые Очалл взял инициативу в свои руки.

Офицер оскалил зубы в гримасе.

— Да, ваше достоинство. На Месте Флагов стоит принц Бертал. Но он еще не дал клятву.

Послышались возбужденные восклицания, двор зашумел. А Очалл опять задал вопрос, который был на уме у Рамсея.

— Но ты, Джасум, явился в Видин, чтобы увидеть того, кто объявлен мертвым. Что привело тебя сюда из Лома?

— Слово Просвещенных, ваше достоинство. Ко мне пришел ночью Просвещенный со словами: наш принц на самом деле не мертв, но скрывался и теперь находится в Видине. И поэтому, понимая, что он должен узнать… Ваше верховное могущество! — Джасум обратился непосредственно к Рамсею. — Скоро принесут присягу этому самозванцу. Уже готовится его коронование в Зале Света, а сразу вслед за этим — его брак с герцогиней Олироуна. Если он успеет короноваться и жениться, многие верные Каскару не станут поднимать оружие, чтобы не расколоть Улад.

Очалл погладил подбородок широкой ладонью.

— Проницательное наблюдение, Джасум. Интересно, почему это сообщение принес только ты. Говорящие провода не принесли еще это известие в Видин. Но, конечно, возможно, это делается в Ломе специально, как ты и сказал, чтобы верные видинцы не имели времени для возражений. Ваше верховное могущество, — обратился он к Рамсею, — пусть распространится новость в Видине, пусть немедленно прогремят трубы. Самозванец не сядет на трон без единого слова протеста. А когда станет известно о протесте, столкновение с принцем Берталом станет неизбежным— может, последует Последний Вызов.

Рамсей понятия не имел, что имеет в виду Очалл в своих последних словах, но тот произнес эти слова так подчеркнуто, что Рамсей догадывался, что это название крайней вражды и сопротивления.

— Проведем совет, как и сказано, ваше верховное могущество. Надо дать знать тысячникам, нет, даже и сотникам, чтобы все собрались и проявили свою верность.

— Да будет так, — с готовностью согласился Рамсей, хотя у него появилось ощущение, что он утратил всякий контроль над ситуацией и власть снова незаметно перешла в руки Очалла, как и рассчитывал верховный советник. И потому с замиранием сердца Рамсей снова распустил двор. Он смотрел, как один за другим придворные выходят из зала. Наконец они с Очаллом остались одни.

Как ни хотел недавно Рамсей этой встречи наедине, сейчас он с радостью отложил бы ее. Но он понимал, что должен ждать, чтобы Очалл начал. Он должен понять, что собирается предпринять верховный советник.

— Время… — Очалл перестал гладить пальцами подбородок, теперь он двумя пальцами ущипнул толстую нижнюю губу. — Сколько у нас времени? Подсказали ли тебе что-нибудь, милорд, Просвещенные? Мы должны как-то выиграть время… — Он как будто рассуждал вслух.

Но Рамсей полагал, что верховный советник никогда ничего не говорит зря, он постоянно следит и за своими словами и за тем человеком, которому они адресованы.

— Мне сказали, — Рамсей начал отвечать осторожно, решив хотя бы отчасти сказать правду, — сказали, что моя личность имеет значение для будущих событий, что выбор, который я сделаю, в свою очередь приведет к изменениям в будущем, которые сами Просвещенные не в силах предвидеть.

— Каскар… — Очал намеренно неторопливо осмотрел его с ног до головы и с головы до ног. — Жизнь… вернее, смерть стали тебе известны так, как они не известны нам, простым смертным. Сначала ты умер и лежал в последнем сне в Зале Умерших Повелителей.

Затем с наступлением дня было обнаружено, что вокруг пустого гроба стоят четыре стражника, явно околдованные, ничего не помнящие. Невежды говорили, что Каскар воскрес. Говорили о чуде, таком, какие происходили в древности. Но если Каскар воскрес и ходит снова по своей земле, его никто не видел.

Потом было обнаружено тело, на этот раз в таком состоянии, что только по одежде и некоторым особенностям фигуры могло быть установлено, что это пропавший принц. Казалось, Каскар действительно восстал из мертвых, может быть, ничего не сознавая, ушел от своего гроба и выпал в окно. Может, встреча со смертью убедила его в том, что те, кто побывал у Последних Врат, достойные подражания люди больше не подчиняются ограничениям этого мира и могут свободно возноситься на небо. Поверив в это, полумертвый принц решил доказать, что легенды говорят правду, но узнал только, что еще не избавился от своего смертного тела.

Итак, обнаружилось тело, которое торжественно погребли — с внешними проявлениями печали, но с внутренним удовлетворением. Очалл, — он мрачно улыбнулся, — был одурачен, переигран. Очень хитро сыграно, а те, у кого возникли подозрения, предпочли держать язык за зубами. Но вот утраченный Каскар… можно сказать, «часто погребаемый», стоит в своем дворце в Видине и готовится возглавить поход против узурпатора.

Очалл бросил взгляд на Рамсея.

— Ты говоришь о Просвещенных. Не стану сомневаться в твоих словах. Известно, что они играют в сложные игры, и не всякий может их разгадать. Они говорят, что ты Каскар. Нам приходится признать второе чудо. Но, возможно, даже Просвещенные не могут предвидеть все последствия чудес. Со временем мы это увидим.

— Время… — Он вернулся к своему первому утверждению. — Нам нужно время. Никто не может заставить ветер, воду, флаер, корабль или рельсовый поезд двигаться быстрее, чем тот может. Я не тратил времени зря, верховное могущество. Я докажу, что Очалла не легко снять с игровой доски. Даже Просвещенным.

Глава 14

— Но кажется, времени у нас на это нет, верховный советник, — заметил Рамсей. — Ты говоришь, что мое появление в Видине — чудо. Конечно, но весть об этом чуде должна распространиться за пределами Видина, если мы не хотим, чтобы Бертал был коронован законно. — Он искал на ощупь. Очевидно, что-то кроется за озабоченностью Очалла временем. — Сколько тебе нужно времени, чтобы твой план принес желаемые плоды?

Верховный советник долго не отвечал. Снова ущипнул нижнюю губу большим и указательным пальцами.

— Кажется, на какое-то время Просвещенные на твоей стороне. Или их желание бросить большой камень в пруд Улада, смешать там дела, работает на тебя. Что касается времени — может быть, пять дней…

Он опять начал играть блестящим ключом, и Рамсей отвел взгляд. Очалл снова заговорил.

— Кто ты? — Он задал вопрос прямо, как будто сама его простота обеспечит правдивый ответ.

Рамсей обнаружил, что сейчас улыбаться ему трудней, чем раньше.

— Каскар, избежавший большой опасности и явившийся требовать то, что принадлежит ему по праву.

Очалл испустил странный звук. Если бы была хоть какая-нибудь причина для веселья, его можно было бы принять за смех.

— Хороший ответ, верховное могущество. Ты говоришь, что ты Каскар, значит и будешь Каскаром. Но я думаю, понимаешь ли ты, что слишком торопливо протянул руку к короне. Если ты идешь на поводу у Просвещенных, тебя можно пожалеть…

— Предупреждение, верховный советник? — спросил Рамсей. — Я принимаю его за выражение твоей озабоченности. Я знаю только, что в Ломе есть те, с кем я должен свести счеты. Если требование моих прав приведет меня ближе к этому, я перекричу все твои трубы. Будь уверен в этом. А на что тебе нужны пять дней? — Он пытался узнать правду, если можно рассчитывать на какую-то правду от Очалла.

— Оружие с севера, — так же откровенно ответил верховный советник. — Есть новое оружие, еще не испытанное в больших битвах, но мощное, как докладывают мои глаза и уши. Торговцы с севера хвастают его эффективностью, и если они говорят правду…

— Его испытали в действии? — Рамсей постарался не проявлять особого интереса. В каком действии? Что если общество безжалостно обрекли на смерть? Может, это была только демонстрация оружия, чтобы произвести впечатление на таких покупателей, как Очалл?

— Испытали, — подтвердил Очалл. — Доказано. Не знаю, какие еще тайны есть у северян, но такое оружие не видано со времен Великой Эры.

— Но говорят, то оружие оставило мир полумертвым, — заметил Рамсей. — Даже самый честолюбивый человек ради власти в Уладе не решится им воспользоваться!

— Нет, это не Абсолютное Запретное. По сравнению с ним это камешки из рогатки мальчишки. Использование этого оружия не нарушает Вечный Завет Живым. Вообще это простая модификация уже известного оружия. — Но Очалл не стал вдаваться в подробности.

— И на ком демонстрировалось это новое оружие? — настаивал Рамсей.

Очалл пожал плечами.

— В незначительной стычке. В бою между пиратами и наемниками Тантанта из пограничных районов Олироуна. Конечно, в наших интересах, чтобы внимание Олироуна было занято набегами на его границы. Нельзя поддерживать независимость герцогства. Но никаких явных нарушений.

Говоря, верховный советник пристально наблюдал за Рамсеем.

— В будущем, когда герцогиня Текла выйдет замуж за повелителя Улада, такие дела можно организовывать незаметней. Не нужны будут вторжения, — сказал Рамсей.

— Совершенно верно. Но хорошо, что Олироун занят своими внутренними трудностями до благоприятного брака. Нужно предотвратить действия таких, как Тантант, — привлечение наемников. Поэтому испытание оружия достигло двух нужных результатов. Не думаю, чтобы Тантант нашел другое вольное общество, которое примет его предложение, а пираты Линарка теперь будут заняты…

— Пираты! — повторил Рамсей. — Им передали оружие? Разве это не опасно? — Про себя он удивлялся собственному спокойствию. Сознание того, что бойня на хребте была всего лишь сознательным экспериментом, вызвала у него такой гнев, с которым раньше он бы не справился. Обсуждать спокойно смерть людей, принявших его товарищем… Их смерть — результат испытания оружия!.. Он внутренне кипел и боролся с собственными эмоциями. Императрица и шаман— они могли обречь одного человека на изгнание, а потом на смерть от руки наемного убийцы, успокаивая свою совесть «долгом». А Очалл обрекает на смерть множество людей только потому, что это удовлетворяет его честолюбие…

— Значит, если у тебя будет пять дней, ты собираешься выступить на Лом с этим оружием? — внешне спокойно спросил Рамсей.

Он был настолько был занят борьбой со своими чувствами, что на этот раз не очень тщательно подбирал слова.

— Я, верховное могущество? — Очалл покачал головой. — Моя власть — только тень твоей законной власти. Я отдаю приказы только твоим именем…

Рамсею не нужно было закрывать глаза. Между ним и Очаллом словно возникла паутина иллюзий. Он видел не этого сильного человека, воплощение жажды власти, а желтый туман, в котором дергались и кричали люди. Это не видение во сне, но зрелище запечатлелось в памяти так же прочно, как посланные Оситесом сны, с которых и начался весь этот кошмар.

Действовать с Очаллом, использовать его? Он был глуп, поверив в возможность этого. В этом мире у него нет ни одного человека, которому он смог бы верить, кроме Дедана. А капитан лежит далеко, раны не позволяют немедленно призвать его. На секунду или две, осознав свое полнейшее одиночество, Рамсей испытал потрясение.

Он не сознавал, что пошатнулся и в поисках поддержки ухватился за ручку массивного трона. Но тут же заметил устремленные на него пристальные холодные глаза Очалла. Рамсей не осмеливался думать, что понял верховный советник за эти несколько секунд, когда Рамсей утратил самоконтроль. Но, несомненно, Очалл решил, что имеет дело с еще одним слабым принцем. И Рамсей понял, что отныне что бы он ни делал, внешне ему придется выполнять предложения Очалла.

Послать туман, это пламя на Лом — немыслимо! Знают ли Просвещенные, что планирует Очалл? Если знают, они должны были подумать об этой предательской угрозе. Он сам ничем не обязан императрице и ее партии. Вернуться в Лом значит встретиться с нападением другого наемного убийцы. Но куда еще ему деваться? Даже если он сумеет скрыться из Видина так же внезапно и таинственно, как появился, его появление здесь, открытое признание Очалла при дворе дадут верховному советнику право действовать от его имени. Никто не усомнится в приказах, отданных им именем императора.

— Пять дней… — Рамсей ухватился за первый же предлог. — Пять дней — это слишком долго. Если Бертала провозгласят императором, многие, как было сказано, которые не поддержали бы моего дорогого кузина, сделают это, чтобы не расколоть Улад.

— Каков тогда твой ответ? — спросил Очалл.

— Мы с тобой, верховный советник, в сопровождении дворян, которые поддерживают наше правое дело, отправимся в Лом. Не угрожая, а выдвигая требование, которое не оспорит никто.

Он думал, осмелится ли Очалл возразить. Но верховный советник как будто был готов к такому вызову.

— Ты отправляешься прямо в логово врага, верховное могущество. Но храбрость — привилегия истинного императора, а если тебя будет окружать верная стража, тайно к тебе не подберутся. И не посмеют открыто оспаривать права Каскара. Когда ты отправишься?

— Немедленно, как только все будет готово. — Рамсей не сомневался, что у Очалла есть свои сторонники, которые исполнят любой его приказ. Но сам он получит передышку… для чего? Он не знал. Единственное утешение— Очалл будет с ним, и видение тумана и огня, надвигающихся на город, не осуществится.

Флаер, который унес их из резиденции Каскара, был больше и роскошнее предыдущих. В нем имелось несколько кают с различными приспособлениями. Рамсей заметил, садясь, что на флаере торопливо изобразили герб— свирепая птица, которую он видел на панелях дворца. Верные люди как будто стремятся, чтобы его появление соответствовало его рангу, чтобы были представлены все символы законного правителя.

Рамсей, довольный, что решил одну из своих проблем, кивнул. Его беспокоило, что он появится во дворце Лома незаметно для горожан. Но это «Место Провозглашения», похоже, способно привлечь множество зрителей.

Договорившись с Очаллом, он, очевидно, теперь предоставлен себе, потому что верховный советник сел, закрыл глаза и явно не хотел разговаривать. Рамсей тоже закрыл глаза. Что они ему сказали, эти непостижимые Просвещенные? Видеть сны? Но он не умеет вызывать сны по своей воле.

Он стал вспоминать подробности своей встречи с Эдайс, вспомнил, как мелькали ее руки, перекладывая карты, как коснулись последней, предсказывающей его судьбу. Судьба — да, и Страх, и Сны… и лишь слабое обещание Надежды в конце.

События развиваются слишком быстро, а он так мало знает. Как будто он слепым участвует в сражении, в то время как у тех, с кем он сталкивается, есть и зрение, и цель. Раньше у Рамсея была только одна цель— спасти свою шкуру. Теперь им движет стремление спасти город, может быть, целый народ. Его губы горько изогнулись. Что побудило его поддаться гневу, который вызвало краткое объяснение Очалла?

Он не знал, какое расстояние между городами, однако его удивила краткость перелета. Наверно, Очалл приказал лететь на предельной скорости. Рамсей еще пытался привести мысли в порядок, когда флаер начал спускаться по спирали.

В богато украшенных стенах каюты не было окон. Рамсей сидел напряженно. Они могут опуститься прямо в руки ожидающего врага. Очалл, казалось, прочел его мысли; может, Рамсея выдала напряженная поза. Верховный советник сказал:

— Похоже, провода для разговора не передают сообщения в Видин, но мы разрешение на посадку запросили открыто, верховное могущество. — Голос его звучал сардонически. — Будь уверен, Лом знает, кто прибывает — открыто, как ему и подобает, прибывает законный властитель, а не захватчик.

Рамсей сомневался, что это хорошо известно. Но он сам избрал себе такую роль и не позволит, чтобы верховный советник видел, как он от нее уклоняется.

— Правильно сделано, — заметил он.

— Мы садимся на площади Четырех Героев, — продолжал Очалл. — Тут нет посадочной площадки, но для нас расчистят необходимое место. Тебе останется только открыто взойти на Место Верховных Знамен и показать себя всем…

Рамсею показалось, что он уловил странный взгляд, направленный на него. Намекает ли верховный советник, что таким образом он совершит действие, которое раз и навсегда сделает его императором Улада?

Флаер коснулся земли, корпус перестал дрожать. Рамсей расстегнул ремень безопасности. Он с радостью отметил, что руки у него не дрожат. Ведь он уже прошел через подобное испытание, когда вышел из флаера на крыше дворца в Видине.

Он встал. Его сопровождающие двинулись к выходу. В первую очередь вышла стража, теперь под командованием Джасума. Стражники вытянулись на мощеной площадке внизу, образовали коридор, через который пройдет Рамсей.

Он неторопливо спустился. Они действительно сели в центре Лома. Со всех сторон часто, как деревья вокруг жилища Просвещенных в Роще, стояли высокие здания. Стены из ржаво-красного и тускло-серого камня были увешаны яркими вымпелами и полосками ткани. Вымпелы, длинные, как ленты, шевелились на ветру.

Прямо перед ним пирамида из красного камня. Он знает, что такие сооружения остались от легендарного Великого Мира. Пирамида усеченная, и вершина ее напоминает треугольную платформу. По краям платформы шесть прочных столбов, на которых развеваются пять флагов. Шестой столб лишен флага. На платформу ведет пролет ступеней, старинных, истоптанных. Место Флагов как будто существует многие столетия, оно, вероятно, древнее самого Лома. Среди всех этих разукрашенных зданий пирамида кажется странно обнаженной.

Рамсей неторопливо поставил ногу в углубление первой ступеньки. Хотя он не смотрел по сторонам — им владело ощущение, что он точно знает, как поступил бы в таком случае Каскар, император Улада, — Рамсей понял, что улицы Лома не пустынны. Вокруг собралась огромная толпа. Никто из прилетевших с ним из Видина не последовал за ним. Вероятно, только верховное могущество (какие у них неуклюжие титулы) имеет право взойти на пирамиду.

Снизу шум перешел в рев. Рамсей продолжал подниматься. Каждый шаг он делал аккуратно и неторопливо, не смотря ни направо, ни налево. Толпа внизу, может быть, готовится растерзать его. Капля пота выступила у него на лбу под линией черных волос, поползла по щеке. Он сохранял бесстрастное выражение и продолжал подниматься.

Вот он достиг вершины. Справа от него столб с желтым флагом, геометрически точно перечеркнутым ярко-зеленым крестом. Слева столб без знамени.

Так же неторопливо, как поднимался, Рамсей повернулся и посмотрел на город, которым собирается править Каскар. Голова его была обнажена, только на лбу блестит серебряное кольцо. Ни капюшон, ни маска больше не скрывают его лицо. Он стоял, слегка расставив ноги, положив руку на рукоять церемониального меча, и смотрел вниз и вдаль.

Он увидел множество лиц, обращенных в его сторону. Даже окна соседних зданий заполнены людьми, и все смотрят на него. Все эти взгляды произвели на него впечатление удара, однако он знал, что должен стоять бесстрастно и выдерживать их.

Теперь все кричали, и он различал в этом громе, отразившемся от стен зданий, свое заимствованное имя:

— Каскар! Каскар!

Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что в этом крике нет угрозы. Удивление — да. Если при дворе Каскара и не любили, город не разделял такого отношения. И когда он поднял руку, принимая приветствия, он подумал, что верные ему люди есть не только в Видине. Приветственный рев достиг даже стен отдаленного дворца.

Кто-то другой поднимался по изношенным ступеням. Рамсей видел человека в короткой очень яркой одежде, с изображением свирепой птицы Улада на груди. Этот человек нес на плече рог, такой большой, что ему приходилось идти осторожно, чтобы сохранить равновесие. За ним еще один, одетый так же, тоже с рогом вышел из рядов стражи, собираясь подниматься.

Когда эти двое достигли вершины пирамиды, Рамсей слегка отступил. Они поклонились ему, развернулись, уперлись раструбами своих инструментов в древний камень и поднесли концы ко рту.

Рев толпы перекрыли глубокие низкие звуки. Словно раскаты грома, только вот туч никаких не было; Рамсея ярко освещало солнце. Трижды повторились эти звуки. Крики стихли, наступила тишина. По-прежнему все лица были устремлены к Рамсею. Люди ждали, а он не знает— чего! Рука его дернулась в панике. Это все часть древней церемонии. Дворы пронизаны такими церемониями, частично церемонии обеспечивают безопасность правителей. Но он не знает, что ему сейчас сделать…

К его величайшему облегчению — в этот момент он даже забыл о своем недоверии к верховному советнику, — Очалл поднялся вслед за трубачами. Но не подошел к Рамсею на вершину пирамиды. Напротив, повернулся лицом к толпе — нелегкий маневр на старинных узких ступеньках — и заговорил:

— Слушайте меня, верные люди! На этом месте, на площади Героев, на Месте Флагов, которое находится в самом сердце Улада, я провозглашаю нашего господина верховным правителем — да будет под его правлением плодородна земля, да будет она орошена и озарена золотом солнца! По праву наследника Дома Джостерна носитель крови самого древнего Джостерна Каскар принимает правление — права его неоспоримы. Пиран миновал Последние Врата — да перенесут его плакальщицы и утешительницы. — Очалл склонил голову и смолк на мгновение, эту позу традиционного почтения повторили все в толпе. — Перенесут быстро к вечной жизни, к радости и благословению. При жизни он признал Каскара, принца Видина, своим подлинным наследником по крови и по духу. И поэтому Каскар стоит перед вами как верховный повелитель, хранитель Улада, страж и утешитель по эту сторону Врат для всех своих подданных. Император умер, да здравствует император!

Четырежды оглушительно прогремели трубачи. И снова послышались радостные приветственные крики.

Дрожь пробежала по спине Рамсея. До сих пор он смотрел на все происходящее как на опасную роль в какой-то пьесе. Но ведь это — реальность! Слишком все реально! Он не Каскар; ему захотелось убежать подальше от этих приветственных криков. В какой сети он запутался? Он с трудом глотнул. Крики стали тише… Должно быть, чего-то ждут от него.

Почти против его воли поднялась рука Рамсея. В ответ на этот почти невольный жест наступила тишина, как и перед словами Очалла.

Он должен что-то сказать… Но ничто в прошлом не подготовило его к такому моменту. Настоящего Каскара тщательно вышколили бы, постепенно подвели к этому часу, его колебания будут сразу замечены. Снова на него навалилась тяжесть маскарада. Верные люди— этот термин имеет определенный смысл в этом мире — это узы чести. Если он принимает их верность, он должен что-то дать им взамен, чтобы сохранить равновесие. Начинал он, думая только о себе, о своей безопасности, о своей личной схватке с теми, кто так воспользовался им. Но если он примет то, что сейчас ему предлагают, то будет связан. Он и так зашел слишком далеко, возврата нет, если он только не откажется от всего, что несет с собой его внешность. А этого он не может сделать.

— Верные люди вашего императора. — Рамсей пытался говорить уверенно, не подыскивать слова, словно речь эта у него заранее подготовлена. — Верные Уладу. Ни на чем большем не может клясться наследник Дома Джостерна. Первейший долг провозглашаемого — безопасность Улада и всех живущих в его границах.

Короткая речь и, может, довольно неуклюжая. Но в этот момент Рамсей говорил серьезно, как никогда в жизни. Наступила тишина. И Рамсей уже начал думать, что эта его короткая речь была ошибкой. Потом начались приветственные крики…

Но в толпе внизу возникло и какое-то смятение. Вперед пробивалась группа стражников, прокладывая в толпе дорогу. Мужчины и женщины расступались под этим напором. А внутри группы Рамсей видел роскошные наряды придворных. Наконец дворец отреагировал. Но Рамсей не верил, что на этом открытом общественном месте возможны какие-то тайные интриги.

У основания пирамиды люди из Видина сомкнули ряды. Однако Рамсей заметил, что они настроены не очень решительно. Все сильнее чувствовалось приближение целеустремленной группы. Толпа уже раздавалась сама, пропуская отряд. Дойдя до стражников из Видина, пришедшие тоже построились в ряд, словно готовясь к схватке. Рамсей сделал шаг вперед: любыми средствами он должен избежать столкновения. И тут же понял, что вмешательство— по крайней мере на уровне солдат — не потребуется.

Теперь вперед вышли штатские, которых сопровождали солдаты. Бертал — и Оситес. Принц в алом и золотом, яркие цвета сами по себе бросают вызов, шаман похож на тень злого предзнаменования в своей черно-белой одежде; рядом с ослепительным великолепием Бертала она кажется скорее черной, чем белой.

Старое лицо шамана, как всегда, бесстрастно, но у Бертала побагровело и стало почти одного цвета с его алым нарядом. Шаман положил принцу руку на плечо, как будто предостерегая от поспешных действий, но тот движением плеча сбросил его руку и побежал по ступеням, ведущим к Месту Флагов.

Шум толпы перешел в ропот. Очевидно, все ожидали исхода драмы и собирались быть свидетелями встречи соперников, претендующих на трон Улада.

Рамсей оставался на месте. Бертал мог служить воплощением гнева. Они могли бы даже сойтись в драке — поучительное зрелище для Лома. Рамсей был уверен, что справится с разгневанным принцем без всякой помощи со стороны стражи. Но ему не хотелось публично участвовать в такой недостойной схватке.

Бертал перепрыгивал через изношенные ступени. Оситес, несмотря на возраст и длинную стесняющую движения одежду, не отставал от принца. Бертал, со сверкающими от гнева глазами, с искаженным ненавистью ртом, едва достиг уровня Рамсея, как его догнал Оситес.

— Самозванец! — Бертал тяжело дышал, он хватал ртом воздух, и обвинение его прозвучало не так громко, как ему хотелось. — Существо из снов! Думаешь, ты сможешь здесь править? Нет, говорю я! И своими руками докажу это!

Он выхватил церемониальный меч. Рамсей не коснулся своего оружия. Сузившимся взглядом следил он за принцем, у которого в углах рта появилась пена. Если Бертал настолько обезумел, что бросится на него сейчас, придется ему принимать на себя все последствия.

Но острие не было направлено в грудь Рамсею. Бертал схватил не за рукоять, а за острие и бросил меч в воздух. Не в Рамсея, а на камни. Лезвие ударилось, скользнуло и концом вперед остановилось у ног Рамсея.

Глава 15

Теперь звук — не приветственные крики, а затаенное дыхание сотен человек. Это определенно какой-то формальный вызов, но Рамсей, снова захваченный сетью своего непонимания, не знает, что предпринять. Однако если он колебался, то шаман действовал.

В развевающейся мантии Оситес встал между ними и твердо поставил ногу на меч.

— Нет. — Одно слово воздвигло преграду. Бертал еще больше покраснел, если это было возможно; руки его дергались. Рамсею показалось, что принц совершенно утратил самообладание. Он готов был оттолкнуть Оситеса и вцепиться Рамсею в горло.

— Это мое право, — задыхаясь, сказал Бертал.

Оситес кивнул.

— Твое право, согласно кодексу, установленному Джостерном при основании вашего Дома. Но сейчас не время и не место. — Пальцы его сомкнулись на правом запястье принца, и хоть пальцы эти были худы, Рамсей видел, что Бертал не может вырваться.

Но смотрел шаман на Рамсея, как будто Бертал потерял всякое значение.

— Ты вернулся, — высказал Оситес очевидное. — Для чего, человек из снов?

Так прост этот вопрос, что Рамсей заподозрил в нем какой-то скрытый смысл. Но похоже шаман действительно ждет ответа.

— Может, потому, что я еще не готов стать мертвым Каскаром, как тебе хотелось бы, — ответил Рамсей. — В нас всех есть нечто, Просвещенный, что всегда сопротивляется смерти.

Легкая тень легла на лицо шамана. Он смотрел на Рамсея, тот отвечал ему твердым взглядом. Он чувствовал, что представляет проблему, озадачившую шамана. И в этом замешательстве нашел опору, которая позволила ему добавить:

— Ваш наследник бросил мне вызов. Почему бы не позволить нам решить вопрос — здесь и сейчас? Отрыто перед всем Ломлом? С меня хватит убийц в масках, готовых без предупреждения ударить в спину. И не думаю, чтобы моя смерть по любой причине сейчас помогла бы вам, после этого публичного утверждения моих прав…

— Твоих прав! — воскликнул Бертал. Голос его дрожал от ярости. — У тебя нет никаких прав, варвар из…

Должно быть, Оситес болезненно сжал ему запястье, потому что Бертал сморщился от боли. Бросил яростный взгляд на шамана, но замолчал.

Голос Оситеса по-прежнему звучал бесстрастно.

— Похоже, Каскар провозглашен императором, — без всякого выражения сказал он, хотя Рамсей не поверил в такую полную и неожиданную капитуляцию. — Теперь его верховному могуществу полагается предстать пред двором, после того как его приветствовал народ.

Войти во дворец? Этого тоже ожидают от него, и Рамсею казалось, что у него нет выбора. Он уже сделал предупреждение, и его приближенные из Видина поддержат его, а может, также и те, кто сейчас приветствует его в Ломе. Если он сейчас умрет по любой причине, будут задавать слишком много вопросов. Если он должен сразиться с Берталом, он сразится. Но он полагал, что обычай требует открытой схватки в присутствии множества официальных свидетелей.

— Его верховное могущество, — Рамсей с удовольствием воспользовался напыщенным титулом, — согласен.

Он взглянул на Очалла, который не принимал участия в этом столкновении претендентов на трон. В сущности, решил Рамсей, верховный советник придерживался позиции строгого нейтралитета. Но Рамсей не собирался развязывать руки Очаллу, чтобы тот мог свободно отдавать приказы.

— Его достоинство, наш достопочтенный советник будет сопровождать нас, — твердо сказал он.

И вот эта встреча, которая едва не началась как поединок, кончилась, к разочарованию многих зрителей, объединением групп. По сигналу и с большими усилиями стражников обеих партий снова расчистили место, флаер из Видина сел, и Рамсей в сопровождении Очалла и — на некотором удалении — Оситеса, который продолжал держать Бертала (у принца было мрачное и удивленное выражение лица) за руку, сел во флаер. Несколько мгновений спустя они опустились на крышу, и дворец Лома приветствовал их почетным караулом.

Рамсей принимал приветствия стражников, а Оситес покинул принца и присоединился к новопровозглашенному императору. На этот раз он обратился к нему без всяких почетных титулов:

— С тобой будет говорить ее царственное великолепие, — заявил шаман.

Рамсей улыбнулся.

— Это очень любезно с ее стороны, — ответил он. — Но еще большая любезность со стороны Каскара…

Впервые он увидел гнев в глазах шамана.

— Ты слишком распустил язык! — выпалил тот.

Рамсей кивком подтвердил его наблюдение.

— Тем не менее я жив. Ну, дважды одна и та же западня не сработает.

— Не понимаю, о чем ты говоришь… — сказал Оситес.

Рамсей откровенно рассмеялся.

— Конечно, Просвещенный. По тому, что я слышал, вы никогда не действуете открыто. Хочу только, чтобы ты понял: я твоим предсказаниям не подчиняюсь.

Он повернул голову и сказал Очаллу:

— Меня призывают к моей бабушке, верховный советник. Нельзя заставлять ждать ее царственное великолепие. Как ни важны дела, придется обсудить их позже.

Очалл поклонился. Бертал, должно быть, хотел что-то сказать: он открыл рот. Однако взгляд шамана заставил его промолчать. Все прошли в лифт и спустились во дворец, хранящий столько тайн.

Идя по длинному коридору, тому самому, что ведет к потайной двери в лабораторию, Рамсей гадал, где может находиться Мелколф. Снова за работой? Пытается поменять мешающего им Каскара на какую-нибудь новую жертву их третьего мира? Но сейчас у Рамсея нет никаких снов, которые вызывали бы подозрения. Однако он решил, что если только его приказы будут выполняться, он уничтожит машину, злобно затаившуюся внизу.

Ни Бертал, ни шаман после ухода с посадочной площадки не сказали ни слова. Возможно, они так же напряженно, как Рамсей, думали о мести, о защите, о необходимых действиях. Бертал — человек типа «нападать-несмотря-ни-на-что», поэтому его действия предвидеть легче. Однако Оситеса Рамсей опасался; он не знал, насколько велики силы обитателей Рощ. Они, по-видимому, умеют пользоваться мыслью, как вольное общество— оружием и боевым опытом. Поэтому их надо особенно опасаться.

При их приближении двери апартаментов императрицы распахнулись. Рамсей, призывая в качестве оружия гнев, смело прошел вперед. Императрица сидела в своем кресле под балдахином, закутанная в плащ, маленькая, коронованная — смертельно опасная. Рядом с ней, в другом кресле, без балдахина, — Текла.

Рамсей бросил на девушку быстрый взгляд. Он старался все эти дни после нападения на пристани не думать о ней. Она участвовала в плане, который должен был привести его к смерти и забвению.

Он полагал, что она, будучи обвиненной, сошлется на свой «долг». Что всякая жизнь, в том числе и ее собственная, принадлежит Олироуну, что этого ждут от нее. Странное чувство, которое он испытал, когда Лом признал его права, помогло ему отчасти понять ее. Она воспитана в вере, что истинный правитель — слуга своей земли, ее защитник до самой смерти. Она признает всякую жертву достойной блага Олироуна, и никто не признает при этом ее личных чувств и желаний. Да, он понимает ее, но это не та Текла, которая сохранилась в его глупых воспоминаниях.

Он низко поклонился высохшей старой женщине на троне, менее глубоко — герцогине. Текла была бледна, лицо напряженное. Рамсей бросил взгляд на ее руки, они не лежали спокойно на коленях, пальцы плотно сжаты, она как будто с трудом сохраняла самообладание.

— Ваше царственное великолепие, — обратился он к императрице.

Она не стала тратить времени.

— Мы с тобой договорились, незнакомец.

— Вы договорились, — поправил он ее. — Но предложенное мне оказалось вовсе не таким, как было обещано.

Текла развела руки.

— О чем ты говоришь? — спросила она.

Рамсей неторопливо повернул голову, посмотрел ей прямо в глаза. Удивительно, какое искреннее выражение недоумения! Он слышал, что королевские особы никогда не бывают сами собой, что их жизнь — постоянное представление, и потому они с рождения актеры, но все же ее вопрос его удивил.

— Пусть не будет между нами тайн, хотя бы относительно прошлого, — ответил Рамсей. — Миледи герцогиня, ты тщательно подготовила маскировку твоего родственника кровника. Потом вернула меня в Лом — должен признаться, что первоначальное спасение все же кажется мне несколько странным. Неужели ты действовала обдуманно? В Ломе я, конечно, обнаружил, что не могу вернуться назад, в свой мир.

— Тогда… — он снова повернулся к императрице, — мы видим очень своевременное вмешательство преподобного. — Рамсей кивком указал на Оситеса. — Как ни странно, учитывая ваши интересы, он не позволил Мелколфу уничтожить меня. Я все думаю, зачем было предпринимать другую, гораздо более сложную попытку. Должна быть для этого причина, но не думаю, чтобы кто-нибудь из вас оказал мне любезность и объяснил ее.

— Во всяком случае вы были очень откровенны со мной— относительно опасности, какую представляет мое лицо, — Рамсей коснулся своего подбородка, — в Ломе. Верховный советник может узнать, и это навлечет на голову невинного чужестранца, завлеченного во дворец, новые беды. Поэтому меня отправили на тщательно подготовленную встречу с человеком, который, как мне позже рассказали, является самым высокооплачиваемым и эффективным наемным убийцей в Уладе.

— К вашему несчастью, я тоже обладаю некоторым мастерством, не знакомым вашему миру, и потому спасся из этой аккуратной западни. Я выжил и потому стал неожиданным фактором…

— Ты веришь в это, на самом деле веришь? — Вопрос задала не императрица, а Текла. Она больше не сжимала руки, пальцы ее двигались по поверхности богатой ткани. Глядя на них, Рамсей на мгновение вспомнил другие пальцы, может, более тонкие, но не лучшей формы, они играли пятью картами с символами.

— Верю, — твердо ответил он.

Руки ее застыли, она непонимающе смотрела на него. Он обнаружил, что не может в ответ посмотреть на нее. Но ведь в конце концов в этом обществе она наименьший из его врагов. А самый главный — высохшая кукла на троне, если не Оситес.

Шаман издал звук, но императрица повелительно подняла руку.

— Оставь, преподобный. У нас нет времени на распутывание старой путаницы. Перед нами новая. Итак, ты отправился к Очаллу, и теперь ты император Лома — на словах… — Глаза ее яростно сверкали. — Ты считаешь себя лучшим для такого выбора?

Рамсей пожал плечами.

— Может, и нет, но я жив…

— Того, кто поддался Очаллу, нельзя считать живым, — нападала она.

— Разве я ему поддался? — возразил Рамсей.

Он видел, что эти трое — стоящий у стены мрачный Бертал не в счет — внимательно смотрят на него. Рамсей украдкой оглянулся. Разве они не понимают, что, когда пытаются манипулировать событиями в будущем, мало чем отличаются от верховного советника, пытающегося управлять одним человеком?

— Если ты пока еще не его орудие, — сказала наконец императрица, — тебе этого не избежать. — Но в голосе ее звучала тревога. Взгляд ее переместился с Рамсея на Оситеса, словно задавая какой-то немой вопрос.

— Мне сказали, — осторожно заметил Рамсей, пытаясь уловить реакцию троих, — что в этой игре я выступаю как рыцарь снов.

Звук втянутого воздуха… Текла прижала руки ко рту; глаза ее испуганно распахнулись. Но заговорил Оситес.

— И кто тебе сказал это?

— Некая Эдайс, — коротко ответил Рамсей и продолжил, видя, как подействовали на них его слова — Страх и Судьба, Страх и Королева Надежды. Означает ли это что-то для тебя, Просвещенный?

Оситес медленно кивнул. Однако когда заговорил, то обратился к императрице, а не ответил на вопрос Рамсея.

— Ваше царственное великолепие, в этом ответ. В этом…

Она прервала его.

— Я не понимаю ваших тайн, преподобный. Я знаю только, что в этот час этот… этот Каскар, который не Каскар, правит Уладом. И у его правой руки стоит темный, который всех нас приведет к падению! Что ж, мы играли с судьбой, и вот наша награда. Но пока я жива… — теперь ее яростные слова были обращены к Рамсею… — я буду защищать то, что сделал мой супруг! И обещаю тебе: я не легкий противник!

С поднятым подбородком, с яростно сверкающими глазами, как у хищной птицы, она бросала ему вызов, гораздо более достойный и целеустремленный, чем картинный бросок меча Бертала.

— Вы не знаете Очалла. — Пусть она враг, подумал Рамсей, но нельзя оставлять ее в неведении о планах верховного советника. — Он уже договорился с торговцами с севера и вот что он при этом получил: слушайте и поверьте мне. — Он кратко описал битву на хребте, не упустив ни одной ужасной подробности, чтобы показать, что может ожидать Лом.

— В Яснаби! — воскликнула Текла. Теперь она закрыла руками лицо и задрожала, как будто своими глазами увидела сцену бойни. — В Олироуне!

— Чудовищно! — Плечи императрицы слегка обвисли. Казалось, за несколько мгновений она еще больше постарела. — И однако ты союзник этого человека! Почему ты тогда открыл нам его действия? Хочешь использовать страх как оружие, чтобы заставить нас побыстрее сдаться?

— Я рассказал только то, что видел… чувствовал… — Рамсей поднес руку к щеке, на которой обжигающее пламя оставило не рубец, а воспоминание. — Если бы моим намерением было вторгнуться в Лом, я бы дал Очаллу нужные ему пять дней…

— Чего ты хочешь от нас? — воскликнула Текла.

— Чего всегда хотел — вернуться к себе.

— Но мы… Мелколф не может дать тебе это! — Текла раскраснелась, спина ее выпрямилась, она смотрела на него как на угрозу, которую не должна признавать открыто.

— Да, — согласился Рамсей. — Поэтому — перед нами проблема. Я теперь Каскар и не могу вернуться. А кто такой Каскар?

— Ты играешь словами! — Императрица открыто проявила гнев. — Девушка права — чего ты хочешь от нас?

— Еще не знаю — пока, — ответил Рамсей. — Но предупреждаю: больше я в ваши игры не играю. И в игры Очалла тоже, — добавил он, поколебавшись секунду. — Он обладает непонятной мне властью, вам лучше в это поверить. Он намерен захватить власть в Уладе — любым путем, это вы тоже знаете…

— Ты явился сюда с ним… — начала императрица.

— Я взял его с собой, потому что так легче за ним следить. Оставь я его в Видине… Вы хотели бы, чтобы на вас обрушились туман и пламя?

Впервые в разговор вмешался Оситес.

— Рыцарь слов… — медленно сказал он. — И что тебе снилось?

— Ничего — пока.

— Эдайс… — Произнеся это имя, Текла помолчала и продолжила с большей уверенностью — Она великий чтец…

— Не успокаивайся этим! — выпалила императрица. Она бросила на шамана враждебный взгляд. — Мне кажется, преподобный, что дело Улада не нашло в тебе истинного сторонника. Похоже, мы были слепы. Нами управляли, как Очалл управлял Каскаром, и привели к этой ситуации по какому-то решению Просвещенных, которое не принесет нам ничего хорошего! Слепы! Слепы! — Она рукой прикрыла глаза. — Я стара, слепа и бесполезна! И Улад погибнет, потому что я не справилась.

— Нет! — Текла схватила другую руку императрицы. — Не думай так! — Она посмотрела на Оситеса. — Преподобный, скажи, что это неправда. Вы… все вы… не можете быть такими жестокими!

— Улад не погибнет. — Шаман произнес эти три слова медленно, словно не утверждение, а обещание.

— Еще одно предсказание? — Бертал отошел от стены, губы его кривились в усмешке. — Прекрасно. Пусть этот… этот чужестранец ответит мне лезвием на лезвие, и тогда у нас будет уверенность! — Ненависть его была горяча, как и хвастовство.

— Предсказание… — Оситес говорил размеренно… — указывает только на вероятный исход, который может быть изменен выбором тех, кто с ним связан. Вы все это знаете. — Он помолчал, словно выбирал путь через какой-то мысленный лабиринт. — Но есть общий план — и он заходит далеко. Улад — необходимая часть этого чертежа, первое устойчивое правительство появилось в этой стране после Великой Катастрофы. Этот Улад служит фундаментом, на котором здание будет построено заново. Нет, Улад — благодаря нашим действиям и вопреки нашим действиям — не погибнет. Но наши индивидуальные судьбы это не решает…

Императрица смотрела на него, одну ее руку держала Текла, другая вяло лежала на коленях, как будто недавняя вспышка истощила запас ее сил и воли, казавшийся неисчерпаемым.

— Если Улад будет в безопасности, — негромко сказала она, — моя собственная судьба мне безразлична.

— А мне нет! — Бертал сделал шаг в направлении Рамсея. — Здесь будет править подлинная кровь! Улад — это Дом Джостерна! Мы создали эту землю в прошлом, мы ее и удержим! А ты… — он плюнул в сторону Рамсея, — ты не наш. Будешь жить как император — вскоре умрешь…

Рамсей неожиданно рассмеялся.

— Второй раз, принц?

Бертал кивнул, словно признавая правду.

— Да.

— Довольно! — Голос императрицы прозвучал по-старому властно. — Не будем поддевать друг друга. Нам нужно прийти к какому-то согласию. Ты провозгласил себя императором, — сказала она Рамсею. — Ты продолжаешь утверждать это?

— Ты признаешь меня? — удивленно спросил Рамсей.

— Я признаю все… абсолютно все… что способно сохранить эту землю. Ты говоришь, что Очалл не твой хозяин. Если это окажется правдой, тогда…

— Нет! — перебил ее Бертал. — Он не наследник, он ничто, человек, который должен быть мертв! Позволить ему жениться на Текле, сесть на трон? Ты стара! Ты выжила из ума!

Текла вскочила и встала между императрицей и Берталом, который снова как будто потерял самообладание, как на Месте Флагов.

— Молчи! — Как и у императрицы, голос ее звучал властно. — Главой Дома Джостерна остается ее царственное великолепие…

— Мне не нужна твоя защита, моя дорогая, — сказала императрица. — И я не выжила из ума. Прежде всего Улад. Мы не допустим, чтобы из-за спора за наследие страна снова погрузилась в войну, чтобы сын воевал с отцом, брат с братом. Если Каскар докажет, что он не игрушка Очалла…

Теперь ее прервал Рамсей.

— Ваше царственное великолепие, — он воспользовался ее титулом, — я не игрушка — ни мужчины, ни женщины. И мои решения приняты мной без принуждения. Но так как я участвую в вашей игре невольно и пока не очень многое знаю, я воздерживаюсь от принятия решения.

Он поклонился ей и Текле, не обращая внимания на шамана и Бертала, который преградил было ему выход, но, посмотрев в глаза Рамсею, передумал. И вот, оставив их размышлять над его декларацией независимости, Рамсей вышел из помещения.

Он не знал, где во дворце могут находиться покои Каскара. Но от унизительных поисков его спасли ждавшие снаружи Джасмун и двое видинских стражников. Рамсей подумал, что они решили охранять своего признанного предводителя. Под их охраной он прошел в богато меблированную комнату, похожую на ту, в которой произнес, запинаясь, первые слова в этой жизни.

Он вежливо отпустил своих верных людей, желая остаться в одиночестве. Где сейчас Очалл и что делает верховный советник? Если бы только у него, Рамсея, был человек, которому он мог бы доверять! Императрица почти пообещала поддержать Каскара… можно ли полагаться на это обещание? Вряд ли. Он должен извлечь урок из предыдущего предательства. И быть императором… Он никогда не собирался им стать.

На столе Рамсей обнаружил поднос. На нем запечатанная хрустальная бутылка с тонким горлышком, такой же кубок и тарелка с печеньем. Рамсей опустился на груду подушек, которые здесь служат стульями, и с аппетитом принялся есть, неожиданно поняв, что не ел уже очень давно. Конечно, он предпочел бы более питательную пищу, но ему хотелось подумать, и потому он не стал звать слуг.

Проглотив печенье, он с большей осторожностью прихлебывал напиток. Затуманивать сознание сейчас совсем ни к чему. За окнами потемнело. В углу на столике горела одна лампа. Свет ее был ограничен, и Рамсей сидел в сгущавшейся тени.

Над глазами заболело. Он устал, так устал… пытаться разобраться в многочисленных впечатлениях дня — немыслимая задача. С чего началось все это невероятное приключение? Почему?

Сны…

Никакой сон не может быть таким невероятным.

Рамсею ужасно захотелось проснуться, понять, что все это длительное приключение рождено его воображением. Сон… Просвещенные велели ему видеть сны.

Предположим, он сейчас уснет и проснется в реальном мире. Несмотря на все доказательства, которые ему представили… может, это такая же ложь, как и другие их слова и дела.

Нет! Он не может позволить обезоружить себя. Рамсей распрямился, быстро осмотрел комнату. Ему оказалось достаточно легкого намека, чтобы насторожиться. Очалл… Возможно, верховный советник пробует на нем какое-то свое средство, чтобы заставить мыслить, как ему нужно. Нужно иметь дело с реальностью, не позволять увлечь себя в мир снов.

Во дворце Лома ему некому доверять. Во всем этом мире у него есть только…

В сознании Рамсея появилось лицо — Дедан! У наемника нет теперь вольного общества. Если он выжил после ужасных ран, у него нет занятия. Дедан…

Мысль о вольном капитане подействовала возбуждающе. Рамсей кивнул, хотя никто не мог видеть этот жест одобрения. Надо послать за Деданом, связаться с ним через Просвещенных… теперь Рамсей остро ощущал потребность в товарище. Дедан к тому же свидетель Рамсея против Очалла. Следовательно, посылать за ним нужно в тайне. А кто лучше Оситеса сохранит тайну?

Он должен…

Снова Рамсей напрягся. Он не слышал, как открылась за ним дверь. Но охотничий инстинкт, обостренный обстоятельствами, подсказал ему, что он больше не один. Он повернулся, чтобы из тени увидеть, кто пришел к нему молча и, вероятно, по важным причинам, тайно.

Глава 16

Она приближалась, закутанная в плащ и вуаль. Но он узнал ее. Именно так она была одета, когда склонилась у гроба мертвого принца, воскресшего человека.

Рамсей встал.

— Что тебе нужно? — Голос его прозвучал резче, чем он рассчитывал. В прошлом она выглядела по-разному: вначале забота о нем, причины которой он так и не понял, потом ложная забота, когда она убеждала его надеть маску кровника.

Текла остановилась у лампы и подняла свою длинную вуаль.

— Почему ты так сказал— что мы послали тебя на смерть? — просто спросила она.

Он удивился, зачем она пытается сохранить маску невинности или неведения.

— Потому что это правда.

Текла подошла ближе, она пристально смотрела на него.

— Я вижу, что ты в это веришь, — сказала она. — Но почему? Императрица, Оситес, они так не делают…

— Делали, — напомнил он ей. — Вспомни о Каскаре… и обо мне. Разве мы не должны были умереть под действием машины Мелколфа? Какую цену имеет моя жизнь по сравнению с их проблемами? Тем более сейчас, когда само мое присутствие в Ломе срывает их планы?

Теплая коричневая кожа Теклы вспыхнула.

— Они… тогда они тебя не знали. Ты был абстракцией… чем-то далеким… нереальным…

— А когда из-за какого-то недосмотра стал реален, то представляю тем большую угрозу, — возразил Рамсей. — Разве не так? Я кое-что узнал, миледи герцогиня: ваша сила в долге, и ему вы готовы все принести в жертву. Разве это не правда?

— Это правда, — без выражения ответила она.

— Поэтому, как требует долг, ты придумала правдоподобную историю, и остальные одобрили ее. Неведомый кровник, приконченный в гавани известным наемным убийцей. Такое происшествие не вызовет официального расследования— и я буду устранен.

— Нет! — Протест ее был быстрым и горячим. — Не было так! Я… я унижаюсь, когда прихожу сюда и прошу меня выслушать… — Она вздернула подбородок. И завернулась не в вуаль, а в прирожденную властность. — Только потому… — Она помолчала и продолжила, выпрямившись, со сверкающими глазами — Только потому, что не хочу пятна на чести Олироуна. Я ведь из Олироуна, если ты можешь это понять. Поэтому я здесь. Нападение на пристани не мы планировали…

— Кто же тогда? — быстро спросил Рамсей, когда она снова смолкла.

Ей, казалось, не хотелось отвечать. Он видел, как она сжала руки, смяла край вуали.

— Не знаю точно и не хочу никого обвинять напрасно… — медленно сказала Текла. — Но клянусь чем хочешь, императрица, Оситес и я — мы не посылали тебя на смерть. Не знаю, через что ты прошел потом. И вот еще ты можешь сам проверить: стражник, который должен был отвести тебя на корабль, во дворец не вернулся. Глаза и уши ее великолепия были очень заняты его поисками, но даже они не смогли найти его.

— Ты и в этом винишь Очалла? — Сейчас Рамсей был почти убежден, что Текла не участвовала в направленной против него интриге. Может, он просто хотел в это верить.

Кто ему эта девушка? Он не мог бы честно ответить. Она, с бременем правления целым государством, не похожа на знакомых ему женщин. И все же, несмотря на это ее бремя, несмотря на их различия, Рамсей понял, что с того самого часа, как она спрятала его в своей спальне и помогла бежать, его тянет к ней.

— Очалл? — Текла произнесла имя верховного советника удивленно. — Нет, он не захотел бы смерти Каскара.

— Он знает, что Каскар мертв, — сообщил ей Рамсей. — Хоть и принял меня в качестве Каскара. — Теперь он так же в этом убежден, как если бы подтвердил сам верховный советник.

Текла кивнула.

— Он, несомненно, хочет сделать тебя своим Каскаром. Теперь твоя жизнь для него ценнее любого сокровища…

— Итак, перед нами загадка, — настаивал Рамсей. — Если не императрица организовала нападение, если Очалл не хочет моей смерти, кто же остается?

Она молчала, губы ее были упрямо сжаты. Рамсей подумал, что больше она ему ничего не скажет. Но он должен узнать — почему-то он уверен, что она искренна, — кого заподозрила Текла.

Кто выигрывает от смерти второго Каскара— и кто вообще знал о существовании второго Каскара? Текла, Гришильда, императрица, Оситес — и Мелколф!

Ученый готов был убить его на месте, обнаружив в лаборатории. Но с коварным нападением в гавани Рамсей почему-то не мог ассоциировать Мелколфа. Ученый мог служить связью — с кем?

Остается только один человек — Бертал! Но видя его безрассудное поведение, когда принц бросил ему вызов, Рамсей считал его не способным на такой сложный заговор. Гораздо более вероятно открытое нападение под предлогом какого-нибудь дворянского обычая— как сегодня, когда схватку перед всем Ломом предотвратил Оситес.

Последняя мысль заставила Рамсея задуматься. Просвещенные? Однако у него сильное впечатление, что хоть они могут отстраниться и допустить, чтобы смерть нанесла удар человеку, если считают это необходимым, все же сами организовывать убийство не будут.

Внимательно наблюдая за Теклой, Рамсей сделал выбор и произнес вслух два имени, надеясь, что девушка каким-нибудь образом покажет, правильна ли его догадка.

— Бертал — и Мелколф?

Увидев, как она побледнела, он понял, что получил ответ.

— Бертал хочет власти над Уладом, — продолжал он. — Мелколф — вероятно, он недоволен неудачей эксперимента и хочет уничтожить его результаты…

— Я этого не говорила! — Ответ ее слишком быстр. — Только… будь осторожен, Каскар… — Впервые она воспользовалась этим именем. — Я знаю вот что: императрица приказала уничтожить обменник. Мелколф исчез, и никто не может его найти. С собой он прихватил приборы, действия которых не понимает даже Оситес. Он знал… знает гораздо больше из Древних Знаний, чем мы полагали.

Только этого не хватало, мрачно подумал Рамсей. Негодующий Мелколф, скрывшийся с несказанным, невиданным и страшным знанием, которое может быть гораздо ужаснее того, что предлагают на рынке торговцы с севера. Мысль его устремилась дальше, и Рамсей почувствовал, как холодок пробежал по спине. У Мелколфа теперь только один покупатель — Очалл! В своем нынешнем настроении к этой темной компании может быть добавлен и Бертал. Он готов заключить мир с врагом Улада.

Рамсей не просто догадывался. У него появилось странное ощущение, что именно так все и произошло. Он верил в это, хотя и не мог бы объяснить почему.

Если императрица, как и пообещала, поддержит Каскара-Рамсея, чтобы не вызвать раскола, — да, Бертал, под влиянием ненависти и сознания несправедливости по отношению к нему, вполне может заключить союз с Очаллом. Если бы у самого Рамсея было, на кого опереться…

Рамсей понял, что ходит взад и вперед по комнате. Текла смотрела на него. И когда их взгляды встретились, она заговорила.

— Ты получил предсказание Эдайс. Больше Просвещенные тебе ничего не сказали?

Дедан… сны… Он покачал головой. Почему он начинает верить в невозможное? Может, потому, что здесь вообще отказывает логика его мира.

— Тебе ничего не говорили? — Текла, должно быть, приняла покачивание головы за ответ.

— Кое-что сказали, — ответил он с отсутствующим видом. Потом повернулся и пристально взглянул на нее. Поможет ли ему Текла? Уснуть здесь, без охраны? Он чувствовал опасность, словно зловоние.

— Я должен уснуть… — сказал он ей… — и увидеть сон…

Он видел, как она крепко сжала вуаль.

— Тебя не должны тревожить, — твердо сказала она, словно сразу поняла, что он предлагает. — Спи… я подожду.

Она подошла к двери и своей рукой закрыла ее на засов. Рамсей в последний раз подумал, может ли доверять ей. Должен — в конце концов цели их очень близки.

Он лег на диван и закрыл глаза. Сон — на этот раз он не будет вспоминать старые сны, чтобы оживить их впечатления, припомнить нужные факты. Теперь он сам пытается вызвать сон, рожденный его собственными потребностями и желаниями. Но как это сделать, он не знает.

Дедан — он мысленно увидел вольного капитана. Не таким, как в последний раз, на носилках, но как наемника во время их первой встречи, уверенного, полного жизни и стремлений. Дедан — он сосредоточился на этом создании своего разума — Дедан!

Рамсей сконцентрировался на сотворении Дедана. Видит ли он сон — или просто напрягает воображение? Он не смеет мешать себе собственными мыслями… Дедан! Прилагая почти физические усилия, он стремился удержать в сознании этот образ, дотянуться до того, кого он символизирует. Дедан!..

Рамсей… оказался… повсюду! Не в каком-то отдельном помещении, как в Роще Просвещенных. Нет, это состояние не похоже ни на что ему знакомое. Появилось сильное острое ощущение, словно он прорвался сквозь какую-то преграду…

А за преградой… пустота…

И вдруг из этой пустоты, как растение из земли, появился — Дедан! Вначале он был таким, каким представлял его себе Рамсей. Но не отвечал. Глаза его закрыты, он как кукла… статуя…

Дедан — мертв?

Сосредоточенность Рамсея нарушилась. Фигура начала расплываться. Нет — Дедан!

Настойчивая мысль как крик, призывающий того, кого он ищет. На лице, лишенном всяких чувств, медленно поднялись веки. Это не земное лицо. Глаза живые, а лицо нет.

Дедан, ко мне! Ко мне, в Лом!

Рамсей лихорадочно устремлял мысль, боясь в любое мгновение утратить контакт, если он установлен. Он увидел, как раздвинулись бледные губы вольного капитана, произнесли слова, которые он не может услышать. Он пытался уловить ответ. Но видел только движения губ. А потом…

Пустота неожиданно изменилась. Из нее возникла чуждая преграда, облако — Рамсей не знал, что это такое, но видел, как в нем что-то движется, прислушивается, это что-то поражено его вторжением. И он отпрянул от этого. Воля его дрогнула; он должен уйти, не видеть, что выходит из этой пустоты.

Желание бежать стало таким же настоятельным, как стремление достичь Дедана. Рамсей тяжело дышал, он вырывался, высвободился. И проснулся.

По-прежнему только одна лампа разгоняет мрак. Но если в первый раз он проснулся и ощутил подавляющий запах цветов, то сейчас он чувствует другой аромат, более тонкий и ускользающий. Но вот он почувствовал, что его руки кто-то сжимает, как будто тянет к безопасности, эти сжимающие руки — его якорь.

Руки принадлежат Текле. Она сидит на подушке и внимательно смотрит на него. И когда поняла, что он ее узнал, в глазах ее появилось облегчение.

— Ты видел сон. — Это не вопрос, а утверждение.

Рамсей ответил хрипло, рот его пересох от страха, испытанного в последние мгновения в пустоте:

— Я… не знаю. На этот раз по-другому. — Но должно быть доказательство. Если Дедан придет, Рамсей будет знать, что и у него есть некоторый контроль над этой странной способностью — над этими «снами».

— Кто такой Дедан? — спросила Текла.

Рамсей приподнялся на локте и пристально посмотрел на нее.

— Откуда ты знаешь?..

— Ты называл это имя, — быстро ответила она, не дав ему закончить вопрос.

Он звал вслух! Но во сне… это видение… он посылал только мысль. Реальное… нереальное… Он снова покачал головой, пытаясь отбросить окутывающее его оцепенение.

— Он… он был вольным капитаном, командиром наемников. У него есть все основания ненавидеть Очалла, когда он узнает правду. Если я смог позвать его…

Он слишком много говорит. Зачем давать знать Текле и остальным в Ломе, что ему нужна поддержка, нужен человек, которому он мог бы безоговорочно верить?

— Любой враг Очалла сейчас полезен, — ответила Текла. Она встала с подушек, как будто снова завернулась в плащ гордости и достоинства. — Надеюсь, он откликнется на твой призыв…

Каким-то образом она сразу отдалилась от него. Снова спрятала голову и плечи под вуалью. Между ними опять возникла преграда. Рамсей не высказал свои сомнения вслух. Но, наверно, она каким-то образом догадалась: наемнику, вольному капитану Рамсей доверяет больше, чем всем остальным в Ломе.

И прежде чем Рамсей смог разобраться в путанице своих мыслей, поблагодарить, Текла подняла затвор на двери и исчезла. Он приподнялся на диване. Испытывая почти такую же слабость, как в тот раз, когда Просвещенные завлекли их в Рощу, встал на ноги. Шатаясь, прошел по комнате, чтобы снова закрыться. Текла пришла к нему без предупреждения. Кто еще может бродить по коридорам дворца в поисках личной встречи с Каскаром?

Голова болела, Рамсея тошнило. Он ощупью вернулся к дивану, опасаясь упасть. Мелколф… Бертал… Очалл… Эти имена преследовали его и в тревожном сне.

Проснулся он с ощущением потери ориентировки. Слышались какие-то удары… голоса… Он двигался неуверенно, тело затекло, болело. Шум продолжался. Рамсей повернул голову. В окна виден дневной свет, но неяркий: окна затянуты занавесями. Дверь, закрытая на засов. Шум доносится из-за нее.

Слов он не различал, но чувствовал, что те, за дверью, здесь по какому-то срочному поводу. Встав рывком, Рамсей с облегчением обнаружил, что тошнота, о которой он смутно помнил, исчезла. Он смог уверенно подойти к двери и открыть ее.

На мгновение ему показалось, что на него нападают, потому что снаружи трое стояли спиной к двери. Джасум в видийском мундире в центре этого трио, а против него — двое, одетые по-другому. Увидев Рамсея, эти двое отступили, отдали воинское приветствие. Значит, это не дворцовый переворот.

— В чем дело? — Джасум быстро повернулся, отсалютовал.

— Ваше верховное могущество, эти люди говорят, что у них очень важные новости. Они должны поговорить с вами. Но нельзя, чтобы к императору вторгались люди не из Улада, без предупреждения, без сообщения, по какому они делу. Даже если они из Олироуна.

— Из Олироуна? Пропусти их — одних! — добавил Рамсей, видя, что Джасум собирается играть не только роль привратника, но и телохранителя.

— Как приказывает император, так и будет! — ответил офицер, но отступил он неохотно. И нарочито медленно закрыл дверь за вошедшими посыльными из Олироуна. Может, Джасум человек Очалла? И снова мысль, что он не может никому доверять, встревожила Рамсея.

Как только дверь закрылась, он повернулся к вытянувшимся солдатам Олироуна.

— Каково ваше сообщение?

— Ваше верховное могущество, наша госпожа! Ее не могут найти… и еще…

Рамсей напрягся.

— Не могут найти? А что говорят ее женщины… леди Гришильда?

— Ваше верховное могущество, леди Гришильда спит, и никто не может разбудить ее. Призвали преподобного Оситеса и…

— Пошли! — Рамсей не стал тратить времени. Один из стражников подскочил к двери и открыл ее, едва не уронив Джасума, так близко стоял тот к двери.

— Иди за мной, — сказал Рамсей и пошел вслед за олироунцами. Если это продолжение дворцовой интриги, он разберется немедленно! Больше не будет принимать тайну за тайной. Но у него все усиливалось предчувствие, что это не дело рук Теклы. Не в ее привычках поднимать весь дворец, заставлять проводить обыск.

— Когда это обнаружили?

— Госпожа должна была быть на аудиенции у ее царственного великолепия. Она не пришла на него и не прислала никакого сообщения… Ее царственное великолепие спросила о ней. Дверь комнаты госпожи была прочно закрыта. Никто не отвечал на наши призывы. Тогда Фентвер… — говорящий указал на второго стражника… — спустился с балкона верхнего этажа. Он увидел леди Гришильду на полу, она крепко спала. Постель госпожи была пуста. Никаких следов того, что случилось с ней, но и никакого другого выхода из комнаты нет, кроме двери, которую мы охраняли, и балкона. Мы не верим, что госпожа могла уйти через балкон…

Нет выхода, думал Рамсей, переходя почти на бег. Но Текла приходила к нему, а ему показалось, что никто, кроме, может быть, Гришильды, не знает о ее посещении. Мысль о том, что Текла могла как-то опоить или иным способом лишить сознания свою старшую служанку, Рамсей сразу отбросил. Слишком она ей доверяет.

Это означает, что Текла не вернулась к себе после ухода от него… И почему-то он был уверен, что Гришильда ничего не сможет рассказать. По крайней мере не сейчас.

Он снова вспомнил свое первое пробуждение. Текла тогда каким-то образом загипнотизировала стоящих у гроба стражников. Говорят, у нее есть природный дар, каким обладают Просвещенные. Но Гришильда… может, она исполняет приказ своей молодой госпожи?

Нет, хоть он недавно познакомился с ними, знает: отношения у госпожи и служанки другие. Оситес? Он тоже обладает «силой», которую так трудно определить, большинство его побаивается. Но для чего ему это?

Очалл? Порабощение Каскара приписывается какому-то его сверхъестественному воздействию. Очаллу нужен Олироун, нужны его руды… Где сейчас Очалл?

Они прошли одним коридором, другим, свернули в третий. Посредине третьего коридора дверь, которую он узнал. Текле снова отвели те же помещения, в которых она в первый раз скрывала его. Тут были еще стражники, некоторые в мундирах Олироуна, другие — с орлом дворца. Они расступились, увидев Рамсея. И он через наружную комнату прошел в спальню Теклы.

На диване у стены лежала Гришильда, около нее стоял шаман. Когда Рамсей вошел, Оситес поднял голову,

— Ну?

Шаман покачал головой.

— Не понимаю, верховное могущество. Леди Гришильда в Глубоком Сне. Считается, что его могут достигнут