Москва на перекрестках судеб. Путеводитель от знаменитостей, которые были провинциалами (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Андрей Шляхов МОСКВА НА ПЕРЕКРЕСТКАХ СУДЕБ ПУТЕВОДИТЕЛЬ ОТ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ПРОВИНЦИАЛАМИ

Москва! — Какой огромный
Странноприимный дом!
Всяк на Руси — бездомный.
Мы все к тебе придем.
Марина Цветаева. «Стихи о Москве»

Предисловие

Москва — город особый.

Хороший, прямо скажем, город и поэтому весьма и весьма привлекательный.

Так и влечет к себе людей Москва, так и манит. Люди поддаются, покидают родные места и едут в Москву.

В Москву!

В Москву!!!

Сестры Прозоровы, героини чеховских «Трех сестер», так и не добрались до Москвы. Не получилось у них, увы.

Зато получилось у многих других. У очень многих.

Поэтому исконных жителей в Москве куда меньше, чем приезжих. И, между прочим, знаменитостей среди этих самых приезжих немало. В том числе и таких знаменитых людей, чья слава в нашем представлении неотделима от Москвы.

Даже пресловутый Юрий Долгорукий, с именем которого связано первое упоминание города в летописях, был провинциалом — до переезда в Москву княжил в Суздале.

Литератор Гиляровский, написавший самую известную книгу о Москве и ее жителях, был родом из Вологодской губернии.

Архитектор Щусев, внесший немалый вклад в формирование того облика Москвы, который мы можем видеть сейчас, родился в Кишиневе.

Но Москвою привык я гордиться
И везде повторял я слова:
Дорогая моя столица,
Золотая моя Москва!

Стихотворение, написанное одесситом Лисянским и положенное на музыку уроженца Полтавской губернии Дунаевского, стало гимном Москвы.

Эта книга о москвичах, которые родились за пределами своего любимого города. О мужчинах и женщинах.

Приезд в Москву стал важным, если не переломным моментом в судьбе каждого или каждой из них.

Поэтому-то она и называется «Москва на перекрестках судеб…».

Жаль, конечно, что обо всех интересных людях, связавших свою жизнь с Москвой, в одной книге рассказать невозможно. Но это только начало — если читателям захочется продолжения, автор непременно напишет еще одну книгу, а может быть, даже и не одну.

Все зависит от вас, дорогие и любимые читатели.

Но — автор больше не намерен злоупотреблять вашим терпением.

От предисловия пора переходить к самой книге.

К рассказам о тех, кто когда-то, давно или не очень, приехал в Москву…

И не пожалел об этом!

И нашел свое место в жизни и, разумеется, в Москве!

И прославился!

Я недолго думал о том, с кого начать эту книгу.

Владимир Гиляровский

Украдкой время с тонким мастерством
Волшебный праздник создает для глаз.
И то же время в беге круговом
Уносит все, что радовало нас.
У. Шекспир. «Сонеты» (Перевод С. Я. Маршака)

Благими намерениями ничего хорошего не добиться. Это известно всем.

Совершишь какое-нибудь хорошее дело или просто хороший поступок, и жди… нет, не награды — возмездия!

Представьте себе такую картину.

Ноябрь 1873 года. Москва. Лефортово, а если точнее — Лефортовский сад. Девятый час вечера. Уже стемнело, публики в саду мало — кое-где на главной аллее еще можно встретить редких припозднившихся гуляющих, но на боковых дорожках уже совершенно пусто. В тиши глухих аллей прогуливается юнкер расположенного поблизости Московского юнкерского училища Владимир Гиляровский. Дышит свежим осенним воздухом и постепенно приходит в себя после обильных возлияний в трактире «Амстердам», что на Немецком рынке, чтобы к девяти часам вечера явиться в училище в надлежащем виде.

Сделав несколько кругов, я пошел в училище. Почувствовав себя достаточно освежившимся, юнкер Гиляровский направляется в училище. Пора уже, времени осталось мало, того и гляди в карцер за опоздание угодишь. Но вдруг… впрочем предоставим слово самому Владимиру Алексеевичу, превосходному, надо сказать, рассказчику: «Вдруг передо мной промелькнула какая-то фигура и скрылась направо в кустах, шурша ветвями и сухими листьями. В полной темноте я не рассмотрел ничего. Потом шум шагов на минуту затих, снова раздался и замолк в глубине. Я прислушался, остановившись на дорожке, и уже двинулся из сада, как вдруг в кустах, именно там, где скрылась фигура, услыхал детский плач. Я остановился — ребенок продолжал плакать близко-близко, как показалось, в кустах около самой дорожки, рядом со мной.

— Кто здесь? — окликнул я несколько раз и, не получив ответа, шагнул в кусты. Что-то белеет на земле. Я нагнулся: прямо передо мною лежал завернутый в белое одеяльце младенец и слабо кричал. Я еще раз окликнул, но мне никто не ответил.

Подкинутый ребенок!

Та фигура, которая мелькнула передо мной, по всей вероятности, за мной следила раньше и, сообразив, что я военный, значит, человек, которому можно доверять, в глухом месте сада бросила ребенка так, чтобы я его заметил, и скрылась. Я сообразил это сразу и, будучи вполне уверен, что подкинувшая ребенка, — бесспорно, ведь это сделала женщина, — находится вблизи, я еще раз крикнул:

— Кто здесь? Чей ребенок?

Ответа не последовало».

Сердобольный юнкер пожалел младенца, осторожно взял его на руки, громко вслух оповестил мать подкидыша о том, что идет в полицейскую часть, где передаст ребенка квартальному.

Лишь тишина была ему ответом.

«И понес ребенка по глухой, заросшей дорожке, направляясь к воротам сада, — вспоминает Гиляровский. — Ни одной живой души не встретил, у ворот не оказалось сторожа, на улицах ни полицейского, ни извозчика. Один я, в солдатской шинели с юнкерскими погонами и плачущим ребенком в белом тканьевом одеяльце на руках. Направо — мост, налево — здание юнкерского училища. Как пройти в часть — не знаю. Фонари на улицах не горят — должно быть, по думскому календарю в эту непроглядную ночь числилась луна, а в лунную ночь освещение фонарями не полагается. Приветливо налево горели окна юнкерского училища и фонарь против подъезда. Я как рыцарь на распутье: пойдешь в часть с ребенком — опоздаешь к поверке — в карцер попадешь; пойдешь в училище с ребенком — нечто невозможное, неслыханное — полный скандал, хуже карцера; оставить ребенка на улице или подкинуть его в чей-нибудь дом — это уже преступление.

А ребенок тихо стонет. И зашагал я к подъезду и через три минуты в дежурной комнате стоял перед дежурным офицером…».

Все обошлось благополучно — с разрешения дежурного офицера юнкер Гиляровский отнес найденыша в полицию, откуда тот был отправлен на извозчике в воспитательный дом. Только вот на следующий день все славное Московское юнкерское училище, узнав о происшествии, хохотало, по словам Гиляровского, до упаду.

Ясное дело — юнкера. Возраст юный, кормежка сытная, сил и энергии в избытке — чего же и не похохотать? Пусть даже до упаду. Дело молодое, а развлечений мало. «Дисциплина была железная, свободы никакой, только по воскресеньям отпускали в город до девяти часов вечера. Опозданий не полагалось. Будние дни были распределены по часам, ученье до упаду…».

Хохотали юнкера так громко, что отголоски их смеха дошли аж до близких к вышним сферам, которые всегда озабочены только одним — как бы чего не вышло.

Тем более — в первопрестольной!

Тем паче — в юнкерском училище, кузнице, как сейчас принято говорить, офицерских кадров!

Начальнику училища «поставили на вид». Тот подсуетился и отреагировал — вышиб (по другому и не скажешь) юнкера Гиляровского обратно в полк, без указания причины.

В сто семьдесят третий Нежинский пехотный полк, расквартированный в Николомокринских казармах Ярославля, откуда он и попал в Московское юнкерское училище. Да не просто попал, а, по его собственному же выражению, «был удостоен чести быть направленным».

В тот самый полк, куда Владимир Гиляровский был принят вольноопределяющимся третьего сентября (по старому, разумеется, стилю) 1871 года.

Не вполне адекватное «вознаграждение» за добрый христианский поступок, согласны?

Гиляровский так обиделся, что по прибытии в полк сразу же подал начальству докладную записку об отставке. Двумя днями позже Гиляровский получил послужной список, в котором было написано, что он уволен из Московского юнкерского училища и препровожден обратно в полк «за неуспехи в науках и неудовлетворительное поведение».

Как вам формулировочка, а? Оставил бы младенца замерзать под холодным осенним небом — тогда поведение было бы примерным?

И при чем тут «неуспехи в науках»?

Кроме послужного списка бывший юнкер получил также гимназический аттестат, метрическое свидетельство и два рубля тридцать пять копеек причитающегося жалованья.

На этой печальной ноте закончилось знакомство Владимира Алексеевича Гиляровского с Москвой. Закончилось внезапно, неожиданно, не самым лучшим образом, оставив в душе будущего автора «Москвы и москвичей» неприятный осадок.

Гиляровский, будучи человеком решительным и не склонным к унынию, плюнул на военную карьеру и снова пустился бродяжничать.

Правда, он еще послужит родине на военном поприще, причем добровольно. В 1877 году Владимир Гиляровский примет участие в русско-турецкой войне в качестве пластуна — армейского разведчика.

Почти восемь лет проведет он вдали от Москвы.

Кроме участия в русско-турецкой войне, успел многое.

Послужил в пожарных.

Поработал на «вредном производстве» — белильном заводе.

Всласть побродяжничал.

Побывал в табунщиках.

Попробовал себя в качестве циркача.

И даже стал актером — еще до службы в пластунах, в 1875 году дебютировал на сцене Тамбовского театра. В роли Держиморды в пьесе «Ревизор». По словам самого Гиляровского, на сцене он имел определенный успех.

Актерская стезя и привела его в Москву во второй раз.

В 1881 году.

Возраст у Владимира Алексеевича был уже не мальчишечий — к тридцати годам близился. По всем статьям — зрелый мужчина. В самом расцвете сил. Такому Москва, по идее, должна была сдаться без боя. Сдаться и осыпать всеми мыслимыми и немыслимыми благами.

Как бы не так — держи карман шире!

«Москва молодцов видала», — говорят в народе.

Вначале Гиляровский продолжал в столице актерскую карьеру — служил искусству в театре Анны Алексеевны Бренко, первом русском частном театре в Москве. Располагался этот театр в помещении Солодовниковского пассажа, разрушенного в 1941 году при ночной бомбардировке Москвы гитлеровской авиацией. В театре Бренко Гиляровский был не только актером, но и помощником режиссера.

Хорошее начало, многообещающее. Однако долго Гиляровский в театре госпожи Бренко и вообще на сцене не удержался. То ли московская публика оказалась более взыскательна, нежели провинциальная, то ли душа к актерству все-таки не лежала…

«Осенью 1881 года, после летнего сезона Бренко, я окончательно бросил сцену и отдался литературе. Писал стихи и мелочи в журналах и заметки в „Русской газете“, пока меня не ухватил Пастухов в только что открывшийся „Московский листок“», — писал Гиляровский. Журналистикой он, кстати говоря, «баловался» еще в бытность актером — пописывал под псевдонимом «Театральная крыса» в газете «Современные известия» коротенькие заметки о московской театральной жизни.

Репортерская деятельность увлекла Гиляровского сразу же. Вот что писал он сам: «Я увлекся работой, живой и интересной, требующей сметки, смелости и неутомимости. Эта работа как раз была по мне».

Живая и интересная работа недаром требовала неутомимости — московскому репортеру Гиляровскому приходилось пробегать пешком солидные расстояния. От Сокольников до Хамовников, с одного происшествия на другое. «Трамвая тогда не было, ползала кое-где злополучная конка, которую я при экстренных случаях легко пешком перегонял, а извозчики-ваньки на дохлых клячах черепашили еще тише. Лихачи, конечно, были не по карману, и только изредка в экстреннейших случаях я позволял себе эту роскошь», — вспоминал он сам. Случались порой и проколы — потратит репортер-новичок, чтобы вовремя попасть к месту пожара, на лихача целых два рубля (весьма солидные деньги по тем временам), а за пятнадцать строк об этом происшествии получит всего-навсего семьдесят пять копеек. Рубль да двадцать пять копеек чистого убытку…

Как и всем новичкам, Владимиру Алексеевичу было трудно. Журналистский хлеб вообще несладок, а хлеб репортера, в чьи обязанности входит ведение хроники происшествий в таком большом городе, как Москва, несладок втройне. Но призвание обязывает: найдя свое место в жизни, Гиляровский уже не мог позволить себе его потерять.

Легкий на подъем, он поспевал всюду.

Общительный и, как это говорят сейчас, коммуникабельный, он легко заводил знакомства везде, где только можно. «У меня везде были знакомства, свои люди, сообщавшие мне все, что случилось: сторожа на вокзалах, писцы в полиции, обитатели трущоб. Всем, конечно, я платил».

Гиляровский был не только сторонним наблюдателем, но и активным участником многих событий.

Пожар? Гиляровский принимает самое активное участие в его тушении, тем более, что он когда-то успел побывать и пожарным. Был и такой опыт.

Полететь на воздушном шаре? Почему бы и нет?

Наведаться в зловещий трактир «Каторга», что на Хитровке? Пожалуйста!

Москва была сурова, а Гиляровский деятелен и настойчив.

Результат не заставил ждать себя очень уж долго — столица-матушка протерла свои ясные очи и взглянула вдруг на дерзкого провинциала с благосклонностью и приязнью.

Это слезам Москва не верит, а делам даже очень…

Первую свою сенсацию, сенсацию настоящую, не надуманную, не высосанную из пальца, репортер «Московского листка» Владимир Гиляровский «ухватил» в 1882 году, когда случился страшный пожар в подмосковном Орехово-Зуеве. На Морозовской мануфактуре, по нынешнему — текстильной фабрике. Погибли люди.

Несколько дней провел Гиляровский в Орехово-Зуеве. Даром времени не терял — терся среди рабочих, сидел в трактирах и даже сумел разговорить одного из полицейских, принявшего репортера за «коллегу в штатском» из ведомства полковника Муравьева, то есть из сыскного отделения. Гиляровский выудил часть сведений как агент, а затем предъявил словоохотливому полицейскому свое репортерское удостоверение и заставил болтуна продолжить «интервью», в качестве награды пообещав не называть его имя в газете. Полицейскому некуда было деваться — сказавши «а», пришлось говорить «б»…

Четвертого июня в «Московском листке» был опубликован детальный отчет о пожаре на Морозовской мануфактуре: «28 мая, в половине двенадцатого часа ночи, в спальном корпусе № 8, где находились денные рабочие с семействами, а равно семейства отсутствовавших, вспыхнул пожар и в одно мгновение охватил все здание. Люди в страшном испуге бросились к выходу, но немногие успели спастись этим путем. Остальные начали бить и ломать оконные рамы и бросаться с высоты второго этажа на землю. Ужасную картину представляло горящее здание: в окнах, из которых, прорываясь в разбитые стекла, валил дым и языками поднималось пламя, зажигая наружную часть стены, метались рабочие, тщетно стараясь выбить крепкие, наглухо заделанные рамы… …Причины пожара объяснить никто не может, но ввиду того, что громадная казарма, имеющая семнадцать окон по фасаду в каждом этаже, вспыхнула моментально, загоревшись в разных концах, предполагают поджог, тем более что, по уверению фабричных, все лестницы в корпусе были облиты керосином…»

Гиляровский весьма прозрачно намекал на то, что фабричная администрация при молчаливом согласии властей всеми силами старается «замять», замолчать трагедию, чтобы ничего не платить пострадавшим.

Вышел большой скандал, хорошо еще, что Гиляровский подписался не своим именем, а псевдонимом «Свой человек».

Хозяева фабрики, братья Морозовы, ходатайствовали перед московским градоначальником Владимиром Андреевичем Долгоруким о высылке автора «крамолы» из Москвы.

Однако обошлось. К Долгорукому был вызван редактор и владелец «Московского листка» Пастухов, человек хитрый и многоопытный. Именно он посоветовал Гиляровскому псевдоним «Свой человек». Пастухов доложил «хозяину первопрестольной» о том, что заметку ему якобы принесли какие-то неизвестные рабочие с фабрики. На том все и закончилось.

«„Московский листок“ сразу увеличил розницу и подписку. Все фабрики подписались, а мне он заплатил двести рублей за поездку, оригинал взял из типографии, уничтожил его, а в книгу сотрудников гонорар не записал: поди узнай, кто писал!

Таков был Николай Иванович Пастухов», — писал Гиляровский в своих воспоминаниях.

Вскоре Гиляровскому представился случай прославиться открыто.

Правда, случай опять выдался печальным.

Очередная трагедия, на этот раз — железнодорожная.

Двадцать восьмого июня того же года ужинал Гиляровский в саду Эрмитаж, да не один, а в компании, где из чужих был только приятель Лентовского, управляющий Московско-Курской железной дорогой К. И. Шестаков. Ужинать сели своевременно — когда уже начало светать.

«Вдруг вбежал Михайла, любимец Лентовского, старший официант, и прямо к Шестакову.

— Вас курьер с вокзала спрашивает, Константин Иванович, несчастье на дороге.

Сразу отрезвел Шестаков.

— Что такое? Зови сюда! Нет, лучше я сам выйду.

Через минуту вернулся.

— Извините, ухожу, — схватил шапку, бледный весь.

— Что такое, Костя? — спросил Лентовский.

— Несчастье, под Орлом страшное крушение, почтовый поезд провалился под землю. Прощайте.

И пока он жал всем руки, я сорвал с вешалки шапку и пальто, по пути схватил со стула у двери какую-то бутылку запасного вина и, незамеченный, исчез».

На лихаче домчался до Курского вокзала!

«Вокзальными задворками» пробрался к специальному поезду с двумя вагонами третьего класса впереди и тремя зеркальными «министерскими» сзади!

Вскочил на подножку одного из «министерских» вагонов, дверь которого по-свойски (чужих ведь нет и не предвидится) была не заперта, и нырнул прямо в уборную!

Снял с себя пояс из сыромятной кожи и намертво привернул им ручку двери!

Так всю дорогу в уборной и просидел. Когда отмалчивался, а когда и грозно начальственно рычал и недовольно спрашивал: «Кто там?».

Поистине легок на подъем и сообразителен был репортер Гиляровский.

Двести девяносто шестая верста от Москвы… Место трагедии… Место без названия…

— Как называется ближайшая деревня? — спросил Гиляровский.

— Кукуевка, — ответили ему, и он телеграфировал в редакцию о катастрофе под деревней Кукуевка:

«Огромный глубокий овраг пересекает узкая, сажень до двадцати вышины насыпь полотна дороги, прорванная на большом пространстве, заваленная обломками вагонов. На том и другом краю образовавшейся пропасти полувисят готовые рухнуть разбитые вагоны. На дне насыпи была узкая, аршина в полтора диаметром, чугунная труба — причина катастрофы. Страшный ночной ливень 29 июня 1882 года, давший море воды, вырвал эту трубу, вымыл землю и образовал огромную подземную пещеру в насыпи, в глубину которой и рухнул поезд… Два колена трубы, пудов по двести каждая, виднелись на дне долины в полуверсте от насыпи — такова была сила потока…

Оторвался паровоз и первый вагон, оторвались три вагона в хвосте, и вся средина поезда, разбитого вдребезги, так как машинист, во время крушения растерявшись, дал контрпар, разбивший вагоны, рухнула вместе с людьми на дно пещеры, где их и залило наплывшей жидкой глиной и засыпало землей, перемешанной тоже с обломками вагонов и трупами погибших людей».

Четырнадцать дней провел Владимир Алексеевич на месте катастрофы. Условия, в которых ему приходилось там обитать, можете представить самостоятельно. Никаких, прямо говоря, условий.

Четырнадцать дней посылал он как с нарочным, так и по телеграфу подробные сведения о каждом шаге работ по ликвидации последствий крушения. Все это печаталось в «Московском листке», который шел буквально нарасхват.

«Все другие газеты опоздали», — вспоминал Гиляровский. «На третий день ко мне приехал с деньгами от Н. И. Пастухова наш сотрудник А. М. Дмитриев, „Барон Галкин“.

— Телеграфируй о каждой мелочи, деньгами не стесняйся, — писал мне Н. И. Пастухов, и я честно исполнил его требование».

Четырнадцать дней! С восьмого июля, когда на месте крушения устроили электрическое освещение, Гиляровский присутствовал на работах не только днем, но и ночью!

«Я пропах весь трупным запахом и более полугода потом страдал галлюцинацией обоняния и окончательно не мог есть мясо».

После кукуевской катастрофы Владимир Гиляровский и получил известность как корреспондент.

Зловещая Хитровка, шумный Эрмитаж, «благоухающий» Охотный Ряд, степенная Рогожская слобода — не было места в Москве, где не побывал бы Гиляровский.

Он писал обо всем и обо всех. Писал живо и увлекательно. Менялись времена, менялись люди, сменился даже общественный строй — на смену «отживающему свое», «прогнившему» капитализму пришел социализм, а главный, основной, герой заметок и рассказов Гиляровского оставался прежним. Героем этим была Москва.

Город, давший неугомонному Владимиру Алексеевичу возможность прославиться. В 1926 году Гиляровский «вернет Москве долг» — напишет свою главную книгу «Москва и москвичи». Небольшой, в четыре тысячи, тираж разойдется мгновенно.

Репортерская слава обычно не переживает своего хозяина, такова уж специфика профессии. Не напиши Гиляровский столь проникновенную книгу о Москве, знали бы его в наше время только немногие из историков…

«Мы уже весело шагали по Басманной, совершенно безлюдной и тоже темной. Иногда натыкались на тумбы, занесенные мягким снегом. Еще площадь. Большой фонарь освещает над нами подобие окна с темными и непонятными фигурами.

— Это Разгуляй, а это дом колдуна Брюса, — пояснил Костя.

Так меня встретила в первый раз Москва в октябре 1873 года».

Михаил Нестеров

Лук сильных преломляется,

а немощные препоясываются силою.

Первая книга Царств

Сколько ни старайся, тебе до Нестерова далеко!

Эти слова сторож московского Училища живописи, ваяния и зодчества, располагавшегося на Мясницкой улице, говорил ученикам сего достойного заведения постоянно.

Хороший, должно быть, был сторож, добросовестный. Жаль только, что имя его не дошло до нас. Одна лишь фраза: «Сколько ни старайся, тебе до Нестерова далеко!»

— Какой ужас! Как непедагогично! — воскликнут современные педагоги. — Разве можно внушать ученикам пораженческие мысли?! Разве можно заведомо ограничивать их в развитии, да еще столь категоричным образом?! Да этот сторож, небось, и в живописи не разбирался толком, а ученикам на старте подрезал крылья! Бедные, бедные ученики! Вот она — изнанка самодержавной власти! Позор!

Поспешу успокоить всех, кто может взволноваться, и вообще — внесу ясность.

Нет, сторож в живописи не разбирался. В ваянии и зодчестве тоже.

Не его это дело — картины рассматривать и мнение выражать. Другие у сторожа задачи, и главная из них — чтобы порядок был! Основа основ любого учебного заведения. Да и не учебного тоже.

А за порядком сторож следил ревностно. Держался за место или еще по каким-то соображениям — этого нам уже не узнать. И всем шалунам говорил строго:

— Сколько ни старайся, тебе до Нестерова далеко!

Не о талантах живописных речь шла, а о способностях совсем иного толка.

Проказничать Михаил Васильевич Нестеров и впрямь был мастер. С самого детства. Шалун, баловник, озорник и вдобавок любитель рисовать. Причем рисовать на особицу — не так, как видится, а так, как мечтается. Реалист Нестеров всегда был противником натурализма.

— Для этого существует фотография, — мягко отвечал он своим критикам.

А чаще всего — вообще не отвечал, отмалчивался и продолжал рисовать так, как считал нужным.

Михаил Васильевич Нестеров родился в Уфе, девятнадцатого мая (по старому стилю) 1862 года.

А вот знаменитый художник Нестеров, автор «Святой Руси», «Свирели», «Девушки у пруда», родился в Москве.

На Мясницкой улице.

В том самом, уже известном нам Училище живописи, ваяния и зодчества.

Отец Михаила Нестерова, Василий Иванович Нестеров, был для своего времени человеком передовых взглядов. Можно даже сказать — оригиналом.

Имел Василий Иванович в Уфе большую торговлю мануфактурными и галантерейными товарами, но торговать особенно не любил и даже сына Мишу не понуждал продолжить фамильное дело. Более того — убедившись, что его сын и единственный наследник не имеет никакого интереса к коммерции, Василий Иванович и вовсе прикрыл свое торговое дело, отдавшись общественной деятельности — работе в качестве товарища директора в Уфимском общественном банке, одним из основателей которого он был сам.

Мечта у Василия Ивановича была другая — он видел своего сына инженером, а еще точнее — инженером-механиком. Поэтому и отправился Миша Нестеров после недолгого и бесславного пребывания в уфимской гимназии в Москву, где три года проучился в реальном училище К. П. Воскресенского.

Однако отцовской мечте не суждено было сбыться. Будущий инженер Нестеров был не в ладах с математикой, враждовал с иностранными языками, но зато очень дружил с рисованием. Весьма и весьма. Настолько, что директор училища Константин Павлович Воскресенский убедил Василия Ивановича Нестерова в том, что его единственному сыну лучше учиться живописи, а не инженерному делу.

А может быть, директору просто надоел неугомонный проказник, носивший громкую (и заслуженную) кличку «Пугачев», и он попросту решил «сплавить» его из училища? Так вот, деликатно и ненавязчиво. Кто его знает?

Но это и не важно.

Важно то, что в 1877 году Михаил Нестеров был принят в Училище живописи, ваяния и зодчества, или, как его еще называли — Московскую школу живописи. Так вот и родился тот самый известный нам художник Нестеров.

Душою этой школы был Василий Григорьевич Перов.

«Ему была одинаково доступна „высокая комедия“, как и проявления драматические. Его художественный кругозор был широк и разнообразен, — писал о Перове Нестеров. — Его большое сердце болело за всех и за вся. И мы знали, что можно и чего нельзя получить от нашего славного учителя. А он такой щедрой рукой расточал перед нами свой огромный опыт наблюдателя жизни. Все, кто знал Перова, не могли относиться к нему безразлично. Его надо было любить или не любить со всею пылкостью молодости, и мы, за редкими исключениями, его любили».

Жили будущие художники свободно и привольно.

Вволю проказничали, и Нестеров, как и следовало ожидать, был среди них заводилой.

Учебой Нестеров со товарищи себя не изнуряли — больше сил (да и времени) тратили они в иных местах.

Нет, не в галерее Павла Михайловича Третьякова в Лаврушинском переулке, хотя захаживали они туда довольно-таки часто.

Как и положено людям, ведущим богемный образ жизни (а художники, если кто не знал, — это самая главная, самая-самая богема и есть), просиживали они в трактирах и прочих заведениях подобного рода.

Москва — город веселый. Есть где погулять. Да и дирекция школы живописи — это вам не начальство Первого Московского кадетского корпуса тех времен.

Если кому-то из москвичей того времени требовался художник — портрет написать, вывеску обновить, фотографии ретушировать, детей рисованию обучать — то проще всего было найти его… в трактире, этой своеобразной бирже московских живописцев.

Начальство либеральное.

Родители далеко.

Молодечество в крови так и бурлит.

Да еще и деньги свободные, от халтур всяческих, в кармане шуршат-звенят!

В такой ситуации до беды один шаг.

Нестеров почувствовал, что богемное пьяное болото начало засасывать его, и принял решение уехать в Петербург, в тамошнюю Академию художеств.

Любимый учитель, Перов, настойчиво отговаривал Нестерова от подобного шага, утверждая, что пресловутая Академия не даст ему ничего полезного (и оказался совершенно прав!).

Нестеров, обуянный «охотой к перемене мест», стоял на своем и в конце концов настоял. Или — выстоял? Короче говоря — временно переселился в Петербург.

Была еще одна причина, толкнувшая Михаила Нестерова на подобный шаг. Тогда он ее не афишировал, но впоследствии, уже в зрелые годы, признался: «Время шло, а я все еще не мог сказать себе, что скоро будет конец моему учению. Хотя и видел, что меня считают способным, но меня „выдерживали“ и медалей не давали».

А ведь человек устроен так, что медалей ему хочется.

Душу согреть и родителям похвалиться. Да и не просто похвалиться, а доказать — верной дорогой идет ваш сын, правильной! К грядущим, как говорится, свершениям.

Проводы Нестерова в северную столицу выдались долгими, бурными и запоминающимися. Как участникам, товарищам по живописному цеху, так и московским трактирщикам. Было пролито много вина и… много слез.

Шебутного весельчака Мишу Нестерова в училище любили.

Еще одна порция напутствий, еще одна толика пожеланий, и поезд наконец-то начал удаляться от перрона Николаевского вокзала. Прощай, Москва!

— До скорого свидания! — ответила Москва, и не ошиблась.

Академия художеств не понравилась нашему герою сразу же.

Чопорная, холодная, бездушная и вся какая-то унылая, она сделала все для того, чтобы разочаровать Нестерова.

Прав оказался Перов, ой как прав!

Имен громких много, но что с того?

— Скучно мне! — вздыхал Нестеров, однако возвращаться обратно не спешил.

Не хотел выглядеть этаким суетливым вертопрахом, героем анекдотов.

И еще — в Санкт-Петербурге был Эрмитаж!

Настоящую Академию художеств Нестеров нашел в Эрмитаже. Именно там, в Эрмитаже, часами стоял он перед полотнами великих мастеров. Учился и восхищался, восхищался и учился…

«Жизнь в Эрмитаже мне нравилась все больше и больше, а академия все меньше и меньше. Эрмитаж, его дух, стиль и проч. возвышали мое сознание. Присутствие великих художников мало-помалу очищало от той „скверны“, которая так беспощадно засасывала меня в Москве», — напишет он многими годами позже.

Эрмитаж навсегда остался для Нестерова самой главной Академией художеств, Академией в которой он проучился всю жизнь.

Рубенс, Рембрандт, ван Дейк, Тициан, Беллини, Рафаэль… Бессмертные полотна манили художника к себе и пытались пленить его душу. Но она уже была покорена Москвой.

Этим теплым, живым и немного бесшабашным городом.

Городом, в котором мальчик, любящий рисовать, превратился в художника. Пусть пока еще и без медалей.

Весною 1882 года Нестеров побывал в Москве, но повод для побывки выдался печальным — Перов был при смерти.

«Горе мое было великое, — вспоминал Нестеров. — Я любил Перова какой-то особенной юношеской любовью».

После похорон учителя Нестеров вернулся в Петербург. В постылую, если не сказать сильнее, Академию художеств, чуть ли не единственной пользой от которой он считал знакомство со своим тезкой Михаилом Врубелем.

Вдобавок в Петербурге Нестеров перенес тиф. Долгая, изнурительная болезнь, да еще и с рецидивом, не прибавила любви к северной столице…

В конце весны 1883 года Михаил Нестеров оставил Академию художеств, лето провел в родной Уфе, а с осени вновь приступил к занятиям в московском Училище живописи.

Кстати, в Уфе в это лето Нестеров познакомился со своей будущей женой, Марией Ивановной Мартыновской, которая гостила в Уфе у брата Николая, преподавателя Землемерного училища. Москва — она и в Уфе достанет.

Он вернулся!

В Москву вернулся совершенно другой Нестеров — целеустремленный, жадный до работы, не чурающийся новых путей. Этот год дал ему больше, чем все предыдущие, однако на исходе следующей весны он вернулся в родительский дом на каникулы опять без медалей и без звания «свободного художника».

— Неудачник ты, Миша, — подвел итог отец. — Только время впустую тратить горазд.

Впоследствии, когда Нестеров станет уже известным художником, отец выскажется так:

— Никакие медали и звания не убедят меня в том, что сын мой «готовый художник», пока хоть одной его картины не будет в галерее Третьякова!

Одно слово — оригинал. Нет чтобы порадоваться за сына, он планку повыше норовит задрать.

Впрочем отношения с отцом у Нестерова всегда были хорошими. Несмотря ни на что — от критических, порой довольно-таки обидных замечаний до неприятия избранницы сына, той самой Марии Ивановны Мартыновской.

«Я благодарен ему, — писал об отце Михаил Васильевич, — что он не противился моему поступлению в Училище живописи, дал мне возможность идти по пути, мне любезному, благодаря чему жизнь моя прошла так полно, без насилия над собой, своим призванием, что отец задолго до своего конца мог убедиться, что я не обманул его доверия».

Москва не сразу строилась, и все в ней обычно было «не сразу».

Но было!

Весной 1885 года Нестеров наконец-то дождался своего — ставшее за эти годы родным Училище живописи, ваяния и зодчества сочло его достаточно зрелым для самостоятельной работы.

Иначе говоря — Нестерову было дозволено держать экзамены на звание художника.

На заключительный экзамен он представил пять эскизов, в том числе один — на историческую тему. Назывался он «Призвание Михаила Федоровича Романова».

За все эскизы Нестеров получил высший балл, а «Призвание» совет училища постановил включить в число «оригиналов», используемых в учебном процессе. Иначе говоря, эта работа Нестерова была признана образцовой.

Бедный Нестеров так разволновался, что от волнений (да и от переутомления) тяжело заболел. Его лихорадило. Узнав о болезни жениха, его невеста Мария Ивановна срочно приехала в Москву из Уфы.

На лошадях! В распутицу! Каково, а?

Приехала — и выходила Нестерова. Можно сказать — спасла.

Разумеется, такая самоотверженность не могла остаться без внимания. Восемнадцатого августа 1885 года Михаил Васильевич и Мария Ивановна обвенчались вопреки воле и без благословения родителей Нестерова.

Молодые супруги поселились у черта на куличках — аж за Красными воротами, в «русских меблированных комнатах», в одиннадцатом доме по Каланчевской улице.

Для Нестерова началась жизнь семейного художника, жизнь, полная труда и… счастья. Женившись, Нестеров отказался от денежного вспомоществования родителей и стал зарабатывать на жизнь сам, благо художнику, да еще хорошему, в Москве всегда находилось дело. И не одно.

Рисунки для журналов? Пожалуйста!

Иллюстрации к Пушкину? С превеликой радостью!

Понравилось публике? Заказываете иллюстрации к Гоголю и Достоевскому? Отлично!

По приблизительным подсчетам самого Нестерова, с середины восьмидесятых и до начала девяностых годов им было выполнено около тысячи рисунков для журналов и книг.

Где только не сотрудничал Нестеров! В «Радуге» и «Ниве», во «Всемирной иллюстрации» и «Севере»! Закончив иллюстрировать собрание сочинений Пушкина для издательства Сытина, тут же переключался на сказки и былины для детей.

Не гнушался Михаил Васильевич и «малярной» работой — за сто рублей «расписал» дом Морозовой на Воздвиженке.

«Рисовал потому, что пить-есть надо было», — говорил он три десятка лет спустя о своем усердии.

В начале 1886 года в Москве (а где же еще?) вышел «Альбом рисунков М. В. Нестерова и С. В. Иванова», изданный Ивановым. В альбом вошло пять рисунков Нестерова, выполненных литографским карандашом. На одном из них, называвшемся «На трапе», Михаил Васильевич изобразил свою жену.

За поденной работой не забывал Нестеров и о высоком искусстве — написал большую картину «До государя челобитчики», за которую получил, как и надеялся, большую серебряную медаль и звание «классного художника».

За время работы над этой картиной неутомимый художник написал еще две — «На Москве» и «Веселая история».

«Жизнь определенно удалась», — думал Нестеров и радовался.

Родители, кажется, тоже были довольны — их Мишенька все же сумел стать в Москве тем, кем хотел.

Художником! Настоящим художником!

И пусть его работы пока не висят в галерее Третьякова. Еще, как говорится, не вечер!

Радость и горе часто ходят рука об руку — 27 мая 1886 года Мария Ивановна родила дочь Ольгу («Этот день и был самым счастливым днем в моей жизни», — утверждал Нестеров), а послезавтра утром, 29 мая, в Троицын день, умерла…

«После венца мы собрались все у сестры жены. Стали обедать. И в самый оживленный момент нашего веселого пирования бывшего на свадьбе доктора-акушера вызвали из-за стола к больной. Вернулся — опоздал, больная уже умерла…

Все это тогда на нас произвело самое тяжелое впечатление, конечно, ненадолго, но хорошая, веселая минута была отравлена. В душу закралось что-то тревожное…», — вспоминал Михаил Васильевич день своего венчания.

В иллюстрированном каталоге Семнадцатой передвижной выставки, состоявшейся в 1889 году под номером стодвадцатым значится: «Нестеров М. В. (экспонент). Пустынник. (Собств. П. М. Третьякова)».

Картину Нестерова купил сам Третьяков!

Отцу Михаила Васильевича пришлось признать сына «готовым художником»!

Знаменитый собиратель национальной галереи купил картину еще до открытия выставки!

По словам самого Михаила Васильевича Нестерова, на Передвижную выставку «Пустынник» был принят единогласно и очень многим понравился.

Не просто понравился — «Пустынник» стал настоящим событием в культурной жизни Москвы, а чуть позже и всей Российской империи.

В. М. Васнецов писал к Е. Г. Мамонтовой из Киева, куда перекочевала Передвижная выставка:

«Хочу поговорить с вами о Нестерове — прежде всего о его картине „Пустынник“. Такой серьезной и крупной картины я, по правде, и не ждал… Вся картина взята удивительно симпатично и в то же время вполне характерно. В самом пустыннике найдена такая теплая и глубокая черточка умиротворенного человека. Порадовался-порадовался искренне за Нестерова. Написана и нарисована фигура прекрасно, и пейзаж тоже прекрасный — вполне тихий и пустынный…

Вообще картина веет удивительным душевным теплом. Я было в свое время хотел предложить ему работу в соборе (неважную в денежном отношении) — копировать с моих эскизов на столбах фигуры отдельных Святых Русских; но теперь, увидевши такую самостоятельную и глубокую вещь, беру назад свое намерение — мне совестно предлагать ему такую несамостоятельную работу — он должен свое работать».

Никому еще не дано было так увидеть русскую природу, как видел ее Нестеров. Радостно, мощно и проникновенно писал пейзаж Нестеров. Но не в одном лишь доселе невиданном пейзаже было дело — на полотне был еще изображен и сам пустынник, не холодно-официальный, не благолепно-неживой, не глумливо-приземленный, а живой и естественный в своей простоте. Искренней простоте праведника — прежде всего человека, а потом уже монаха.

Лучшей и наиглавнейшей оценкой «Пустынника» было для Нестерова то, что его приобрел для своей галереи Павел Михайлович Третьяков. «Каждого молодого художника (да и старого) заветной мечтой было попасть в его галерею, а моей — тем более: ведь мой отец давно объявил мне полусерьезно, что все мои медали и звания не убедят его в том, что я „готовый художник“, пока моей картины не будет в галерее…» — писал художник.

Именно Третьяков посоветовал Михаилу Васильевичу послать «Пустынника» на Передвижную выставку, где тот был встречен с восхищением. На пятьсот рублей, уплаченных Третьяковым за «Пустынника», Нестеров совершил свою первую поездку в Италию.

Купит Третьяков и следующую картину Нестерова — «Видение отроку Варфоломею», последнюю на то время из картин «московского» периода в творчестве художника.

В 1890 году Нестеров переедет в Киев. Затем последует еще одна поездка за границу: в Константинополь, Грецию и Италию, поездка по старым русским городам (Переславль-Залесский, Ростов, Ярославль, Углич), росписи в храме Александра Невского в Абастумане, поездка на Белое море, в Соловецкий монастырь, вояж в Париж, обстоятельная прогулка по Волге и Каме, еще одна поездка в Италию…

За это время произойдет много важных событий — от второй женитьбы до большой выставки в обеих столицах…

В 1910 году Нестеров окончательно переедет из Киева в Москву. И в этот же год он будет избран действительным членом Академии художеств.

Надолго Михаил Васильевич покинет Москву еще один раз. В неспокойное послереволюционное время уедет он с семьей на Кавказ, поселится в Армавире, чтобы в 1920 году вновь вернуться в Москву, теперь уже навсегда.

— Сколько ни старайся, тебе до Нестерова далеко!

Евгений Вахтангов

Я напомню вам

Слова, и вздохи, и живую скорбь

Того героя…

Карло Гоцци. «Турандот» (Перевод М. Лозинского)

Отец-бизнесмен, тем паче — владелец крупного предприятия, это хорошо.

По крайней мере деньги в семье есть всегда, и в достаточном количестве.

Хотя… дети такого отца видят редко — деловые люди вечно заняты своими делами.

Евгений Вахтангов старался проводить в обществе своего отца как можно меньше времени.

Мало того, что отец вечно пребывает в дурном расположении духа, он вдобавок говорит с сыном только об одном:

— Когда же ты, наконец, возьмешься за ум и начнешь интересоваться семейным делом?

Семейное дело — это табачная фабрика в городе Владикавказе. Хорошая фабрика, прибыльная, твердо стоящая на ногах. Иначе и быть не может — с таким-то хозяином.

Баграт-ага разбирается во всем — и в производстве, и в торговле, и в людях. Сын небогатого, прямо скажем — бедного маляра, женился на дочери владельца табачной фабрики и преуспел.

Ой как преуспел! Все просто обзавидовались.

Даже имя сменил Баграт-ага. Величается он теперь Багратионом. Звучит в новом имени княжеское достоинство, эх, жаль, дворянства обрести так и не удалось. Потомственного, разумеется, чтобы — на века.

«Ничего, — думает Багратион Вахтангов, — что мне не удалось, то сын сделает. — Только сын какой-то… непутевый. Вроде бы умный парень, голова варит, язык хорошо подвешен, лицом хорош, воспитан как должно, а все равно что-то с ним не так. Мать перебаловала, вот оно — женское воспитание…».

Больше всего отца бесит то, что сыну совершенно безразлична табачная фабрика. Как будто она чужая, а не своя.

За обедом разговаривать не принято — есть следует молча. После жареной курицы (новомодные десерты в доме Багратиона Вахтангова не прижились) отец оглаживает бороду, смотрит на сына своим тяжелым взглядом и в который уже раз спрашивает:

— Ты еще не образумился, Евгений?

— Нет, папа, — отвечает сын, глядя в сторону. — Мы вряд ли сойдемся во мнениях.

Евгений хорошо знает, что будет дальше.

— Какое у тебя может быть мнение, мальчишка? — спросит отец.

Смолчит Евгений или ответит дерзостью на грубость, не имеет значения. Все равно отец добавит:

— От фабрики нос воротишь, от моей, нашей фабрики, а на чьи деньги ты в гимназии учишься? За чей счет пообедал сейчас? Кто тебе одежду купил?! А?!!

Мать и сестры тихо исчезнут, словно и не было их за столом. Уходя, мать взглядом попросит сына не перечить отцу.

Евгений молчит.

Отец закуривает папиросу (конечно же — собственной фабрики), делает пару затяжек и рубит сплеча:

— Молокосос! Жизни не знаешь!

Евгений молчит.

— Выбрось дурь из головы! — требует отец.

— Папа, мы по-разному смотрим на жизнь, — тихо, но твердо отвечает Евгений.

— Наградил же бог сыном! — вздыхает отец. — Да еще единственным наследником! Ох, грехи мои…

Евгений поднимает глаза и выжидательно смотрит на отца.

— Иди! — разрешает отец и еле удерживается от того, чтобы не сказать вслед сыну очередную грубость.

Благородным людям не пристало злоупотреблять крепкими выражениями. Тем более что мальчишку все равно не пронять. Упорный, стервец, весь в отца.

— Э-эх, — вздыхает Багратион Сергеевич. — Это упрямство да к семейной выгоде бы употребить…

Странно, что мальчишку не интересует настоящее дело. Вместо этого он пишет чего-то, то ли стихи, то ли рассказы, участвует в любительских спектаклях… По собственному почину выучился играть на рояле и скрипке. Не сын, а какой-то бродячий комедиант, прости господи…

Багратион Сергеевич не поощряет пустых увлечений сына. Какая может быть польза от всего этого шутовства? Только перед людьми стыдно. Вон у купца Оганова три сына, и все сызмальства при отцовском деле приставлены — мануфактурой да коврами торгуют. Везет же людям! Э-эх!

Багратион Сергеевич гасит папиросу прямо в тарелке и тяжело поднимается на ноги.

«От молодости вся эта блажь, — успокаивает он сам себя. — Перебесится сын, придет время, и возьмется он за ум».

Обидно стареть, когда некому передать своего дела. Можно сказать, дела всей жизни, ради которого ты пожертвовал самым ценным, что у тебя было — собственной свободой…

Мальчишка взрослел, но не спешил браться за ум. Даже напротив — откалывал такие номера, что у отца слов не находилось.

— Ты хочешь, чтобы я занимался фабрикой? — однажды спросил он. — Хорошо, я согласен…

«Вразумил Господь», — только и успел обрадоваться про себя Багратион Сергеевич, но сын словно обдал его из ведра холодной водой.

— Но с одним условием — я превращу фабрику в театр!

— Как… в театр? — опешил отец.

— Так! — ответил сын. — И назову его семейным театром Вахтанговых!

Отец набычился и побагровел.

— Лучше преврати фабрику в бордель!!! — заорал он. — По крайней мере не будешь нуждаться! Только дождись вначале моей смерти, олух! Пока я жив…

Хлопнул кулаком по столу и только сейчас заметил, что Евгения уже нет рядом. Сын не стал дожидаться окончания гневной тирады и ушел.

Евгений, будучи сыном фабриканта, не был «тепличным растением». Да разве и могло бы «тепличное растение» противостоять всесокрушающему отцовскому гнету, и противостоять успешно?

Евгений Вахтангов взирал на жизнь как на постоянную борьбу духа свободолюбия с силами угнетения. Привык, знаете ли, дома. Был опыт.

Все воротил нос от фабрики, а потом соизволил обратить на нее внимание. Взял да и отколол номер — устроил для рабочих спектакль. Сам его поставил, сам актерам (товарищам своим гимназическим) грим накладывал и костюмы придумывал.

Без ведома отца и без разрешения гимназического начальства! Вот наглец!

Директор гимназии вызвал Багратиона Сергеевича и в пристойных и вежливых выражениях отчитал его как мальчишку. Умеют эти педагоги шпилек подпустить, и все так — с улыбочкой, с притворным пониманием. Мол, не видите, уважаемый, что у вас под носом творится, нехорошо, ох, как нехорошо.

Конечно же, пришлось раскошелиться, чтобы отпрыска из гимназии не исключили. До окончания всего ничего осталось. Обошлось, слава богу, Евгения на шесть часов посадили в карцер и этим ограничились. Багратион Сергеевич попытался было дома с сыном по душам поговорить, попросить, чтобы тот хотя бы не позорил фамилию, да не удержался — сорвался на крик и брань.

А что прикажете делать, если мальчишка упрям как осел и при этом еще и дерзок?

Вскоре устроил отцу еще одну пакость. Похлеще прежней.

В помещении цирка, прямо напротив табачной фабрики, устроил спектакль, раздав сто двадцать билетов бесплатно отцовским рабочим. На этот раз спектакль состоялся с разрешения начальства, и придираться вроде было не к чему.

Но какую пьесу выбрал наглый молокосос?

Водевиль «Лев Гурыч Синичкин, или Провинциальная дебютантка»?

«Ханума»?

«Деревенский философ»?

Как бы не так. Рабочим табачной фабрики Вахтангова хозяйский сын показал пьесу «Дети Ванюшина»! Драму о расколе в купеческой семье между ретроградом отцом и его передовых взглядов детьми. Смотри, наслаждайся и мотай на ус. Будет о чем посплетничать за спиной хозяина!

Окончив гимназию в мае 1903 года, Евгений Вахтангов покинул отчий дом с радостью и облегчением.

Отец не препятствовал желанию сына — ему самому надоели вечные споры.

«Пусть попробует пожить самостоятельно, это полезно, — думал отец. — Пусть посмотрит на мир, на людей. Глядишь, и поумнеет».

Тем более что намерения у сына вполне достойные — учиться он хочет не на фигляра (да разве, чтобы стать фигляром надо учиться?), а на инженера. Достойная профессия и… в семейном деле пригодиться может.

Итак, решено — Евгений едет в Ригу, чтобы держать экзамены в тамошний политехникум. Но, увы (а скорее — к счастью), экзаменов он не выдерживает. Не хватает знаний в точных науках, к которым Евгений всегда относился немного прохладно.

Домой возвращаться не хочется — бойкий юноша и едет в Москву, где легко поступает на естественный факультет Московского университета. В августе 1903 года.

Багратион Сергеевич может гордиться сыном — не у каждого владикавказского фабриканта или купца сын студент Московского университета! Естественный факультет таит в себе что-то пугающе непонятное, но — тьфу, тьфу, не сглазить бы — мальчишка, кажется, берется за ум — проучившись три месяца с небольшим, он переходит на юридический факультет.

Багратион Сергеевич прикрывает глаза и видит большую, надраенную до слепящего блеска медную табличку, на которой затейливым каллиграфическим почерком написано:

Евгений Багратионович Вахтангов,

Присяжный поверенный.

«Тот, кто разбирается в законах, проживет и без фабрики, — думает Багратион Сергеевич. Во всяком случае, „московский адвокат“ звучит куда лучше, чем „владикавказский фабрикант“. А фабрику можно и зятю передать, только зятя подыскать почтительного и старательного».

Верно мыслит Багратион Сергеевич. Сам он тоже фабрику от тестя получил, вместе с нелюбимой женой.

Ах, Багратион Сергеевич, Багратион Сергеевич… Вы строите планы, хмурите густые брови и не знаете, что судьба сжалится над Вами и избавит Вас от забот по передаче табачной фабрики в надежные руки. Не пройдет и двух десятков лет, как придут к Вам люди с усталыми лицами и горящими глазами, затянутые, словно в броню, в скрипящие кожаные куртки. Придут и объявят Вашу фабрику достоянием народа, попросту говоря, национализируют ее.

Вы облегченно вздохнете, как говорится, «баба с возу — кобыле легче», и станет Вам хорошо-хорошо, особенно когда Вы поймете, что незваные гости не прочь отпустить Вас домой. Живым, невредимым и свободным от тяжелых дум!

Вернемся, однако, к Евгению.

И к Москве, в которой живет студент Московского университета Евгений Вахтангов.

Не быть Евгению адвокатом — он весь в плену великого искусства, имя которому — русский театр.

Москва театральная — это нечто!

О, именитая труппа Малого театра!

О, этот юный Художественный театр — театр русской интеллигенции!

О, несравненная Мария Николаевна Ермолова! Великая актриса, рядом с которой многие прославленные актеры кажутся просто движущимися и говорящими манекенами!

Очарованный театром, и прежде всего Художественным театром, Евгений проводит в зрительном зале больше времени, чем в университетских аудиториях.

Зимний сезон 1903–1904 года был одним из самых блистательных для Московского Художественного театра. Можно только представить, как потрясло знакомство с ним Евгения Вахтангова. Дело было не только в игре актеров — актеры играли великолепно, но и сами пьесы стоили такой игры! В репертуаре Московского Художественного театра не было слащавых водевилей, набивших оскомину «классических» пьес и псевдопатриотических постановок.

Именно подбором пьес для постановки завоевал Московский Художественный театр огромное общественное признание.

«На дне» и «Мещане» М. Горького.

«Вишневый сад», «Дядя Ваня» и «Три сестры» А. П. Чехова.

«Власть тьмы» Л. Н. Толстого.

«Столпы общества» и «Микаэль Крамер» Генриха Ибсена.

«Юлий Цезарь» Вильяма нашего Шекспира.

Время было беспокойное — канун массовых беспорядков 1905 года, которые часто именуют революцией. Брожение в студенческой среде принимало все более открытый характер, что не могло не беспокоить начальство. Дабы лишить студентов возможности ежедневно обмениваться мнениями в стенах университета, власти не придумали ничего лучше, как временно закрыть его в 1904 году. Ранней весной. До особого распоряжения.

Евгений решил наведаться домой и вернулся во Владикавказ.

Дома состоялся его настоящий, не детский, режиссерский дебют на любительской сцене.

Пятнадцатого августа 1904 года владикавказский студенческий кружок дал в городе Грозном спектакль под названием «Больные люди». Евгений не только поставил пьесу, но и сыграл в ней одну из основных ролей. Тема пьесы соответствовала духу времени — моральный распад буржуазной семьи. Вахтангов всю свою недолгую жизнь тяготел именно к сложным постановкам, полным глубокого внутреннего драматизма и тонкого психологического рисунка, выстроенным на противоречивых переживаниях и столкновении противоположных мнений.

Осенью 1904 года Евгений снова в Москве. Почти следом за ним из Владикавказа в первопрестольную приезжает Наденька Байцурова — добрая знакомая Евгения, полностью разделяющая его увлечение театром. Наденька — девица небогатая, но серьезная и целеустремленная. Не желая прозябать всю жизнь в качестве конторской машинистки, она поступает на Высшие женские курсы.

Наденька поселяется в одной квартире с Евгением. Упаси вас бог от дурных мыслей — в соседней комнате, разделив ее с курсисткой из Вязьмы. В тесноте, да в веселье, опять же — экономия.

Взаимная приязнь плюс общие интересы плюс проживание по соседству друг с другом равняется… Кто не угадал, может просто перейти к чтению следующего абзаца.

Солнечным октябрьским воскресеньем 1905 года два любящих сердца соединились. Надежда Михайловна Байцурова стала Вахтанговой.

Свадьбы как таковой у Евгения и Надежды не было.

— К чему все это? — поморщился Евгений, и невеста поддержала его.

Действительно — скучно. Застолье, заведомо известные речи, преувеличенные восторги гостей, подогреваемые горячительными напитками…

— Давай отпразднуем наш союз в театре!

— Давай! В Художественном!

На том и порешили.

Посмотрели дневной спектакль в Московском Художественном театре. Давали чеховскую «Чайку» — пьесу о людях, посвятивших себя искусству, что выглядело для молодой пары очень символично.

После спектакля Евгений и Надежда неспешно прогулялись по Москве и в шесть часов вечера скромно обвенчались в церкви Бориса и Глеба на Арбатской площади.

Церкви той уже нет — в 1930 году она пала жертвой антирелигиозного помешательства.

Домой Евгений сообщил о своей женитьбе не сразу. Упомянул о ней вскользь, в очередном письме, словно надеясь, что отец не обратит внимания на новость.

Блаженны верующие…

Обратил, да еще как!

Пришел в неистовство и проклял молодоженов.

«Ты посмел жениться, не испросив моего отеческого благословения, так будь же ты проклят вместе со своей избранницей! У меня нет больше сына!».

Нет, если бы Евгений самовольно женился бы на дочери какого-нибудь промышленника или другого денежного туза, отец бы одобрил его выбор. Но эта… мягко выражаясь, бесприданница, польстившаяся на семейный капитал Вахтанговых!

Ох уж этот семейный капитал! Сколько же с ним хлопот и проблем!

— Теперь наш дом здесь, в Москве, — спокойно сказал Евгений, показывая жене короткое энергичное послание отца.

Но Вахтангов-старший отходчив. Или коварен — уже весной Евгений получает от отца пространную, весьма приветливую телеграмму с приглашением приехать домой вместе с женой.

Что ж — протянутую для перемирия руку отталкивать грех.

Тем более что Московский университет снова закрыт.

Любительские театральные кружки рассыпались.

И нет средств к существованию.

Молодые супруги едут во Владикавказ. Поселяются в доме Вахтанговых и даже устраиваются работать в контору при фабрике, чтобы не «сидеть на шее» Багратиона Сергеевича теперь уже вдвоем.

Конечно же, Евгений с увлечением режиссирует и играет в спектаклях и концертах Владикавказского музыкально-драматического кружка, не забывая при этом регулярно «позорить фамилию».

Представьте такую картину: на одной стороне Александровского проспекта красуется внушительных размеров вывеска «Табачная фабрика Б. С. Вахтангова. Существует с 1869 года», а на противоположной висят афиши, приглашающие всех желающих в помещение цирка на спектакли музыкально-драматического кружка с участием господина Вахтангова.

— Ты бы выбрал себе псевдоним, что ли, — как-то раз сказал Евгению отец. — Я слышал, что в театральной среде так принято.

— Неплохая идея! — оживился Евгений. — Например, Багратионов. Звучно, оригинально и немного аристократично!

Более отец о сценических псевдонимах не заговаривал. Добило его саркастическое «немного аристократично».

— Сколько же можно ходить в любителях, в подмастерьях? — однажды задумался Вахтангов и принял поистине судьбоносное решение.

В августе 1909 года Евгений Вахтангов поступает учеником на драматические курсы актера Московского Художественного театра Адашева в Москве.

Цель драматических курсов проста и ясна — подготовка молодых актеров на основе принципов Художественного театра. На курсах преподают актеры Художественного театра: А. И. Адашев, Н. Г. Александров, В. И. Качалов, В. В. Лужский, Л. М. Леонидов.

Выбор сделан. В 1909 году Вахтангов еще сдает экзамены в университете, но очень скоро совсем перестает там бывать.

— Рубикон перейден! — заявляет он друзьям.

Стоит ли сомневаться, что деспотичный отец воспринял решение сына в штыки.

— У меня нет больше сына, — сказал он.

Евгений пропустил эти слова мимо ушей. Привык уже.

На Адашевских курсах учиться было весело. Да и не учились там в академическом смысле этого слова. Скорее — творили. Сообща. Изо всех сил.

«Пока вы не сделаете хорошо, я вас не выпущу со сцены!» — эти слова могли бы стать лозунгом драматических курсов, только до наступления эпохи лозунгов оставалось еще долгих восемь лет.

Можно сказать без всяческих сомнений — без Московского Художественного театра не было бы того Вахтангова, которого все мы знаем.

Был бы еще один «энтузиаст сценического дела», каких десятки тысяч. Конторский служащий или даже присяжный поверенный, не пропускающий ни одной премьеры. Неизменный исполнитель роли Ученого Кота или Серого Волка на семейных рождественских утренниках.

Вахтангов неотделим от Москвы так же, как Шекспир от Лондона.

Щедра Москва талантами. И местными, и пришлыми, но всегда — своими, московскими.

Четвертого марта 1911 года Евгений Вахтангов, без пяти минут профессиональный актер, встретился с директором Художественного театра Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко.

Встреча происходила в крохотном и уютном директорском кабинете.

Первый же вопрос поставил Вахтангова в замешательство своей откровенностью.

— Ну-с, что же вы хотите получить у нас и дать нам? — спросил Немирович-Данченко.

Вахтангов ответил искренне:

— Получить все, что смогу. Дать? Об этом никогда не думал.

— Чего же вам, собственно, хочется?

— Научиться работе режиссера, — не раздумывая, ответил Вахтангов.

— Значит, только по режиссерской части? — прищурился Владимир Иванович.

— Нет, я буду делать все, что дадите, — ответил Вахтангов.

Вахтангова уже решено было принять в труппу, но директору хотелось поближе присмотреться к нему. Они недолго побеседовали о биографии молодого актера, а потом Владимир Иванович предложил Вахтангову оклад в сорок рублей, который был безоговорочно принят.

Неделей позже, одиннадцатого марта, Вахтангов был представлен своему кумиру — Константину Сергеевичу Станиславскому.

— Я много про вас слышал, сказал Станиславский с неподдельным интересом взирая на своего собеседника.

Двенадцатого марта 1911 Вахтангов кончает драматические курсы А. И. Адашева, а пятнадцатого марта его зачисляют в труппу Московского Художественного театра.

В тот же день он внимательно слушает одну из первых лекций-бесед Станиславского для молодых актеров Художественного театра.

Записывает каждое слово, прислушиваясь к их внутреннему смыслу, как к музыке. Ведь не всегда важно, что говорят, но важно, как говорят, и каждое слово стоит ровно столько, сколько тот, кто его произносит.

— Постарайтесь, господа, понять все, что я скажу. Не только умом… Постарайтесь почувствовать. Понять — значит почувствовать…

Полгода спустя занятия по «системе» Станиславского с актерами начинает вести Евгений Вахтангов…

Двадцать третьего сентября того же года Евгений Вахтангов впервые играет перед публикой на сцене Московского Художественного театра. Дают «Живой труп» Л. Н. Толстого. Вахтангов — цыган.

— Мало играть образ, надо еще выразить отношение к нему! — говорил актерам Вахтангов. — И… долой поверхностное подражание жизни. Театр имеет свой собственный реализм, свою собственную театральную правду. Театральная правда — в правде чувств, которые на сцене передаются с помощью фантазии и театральных средств. Все должно быть донесено до зрителя исключительно образными театральными приемами.

Точнее и не скажешь, не так ли?

Кстати, последний поставленный Евгением Вахтанговым спектакль идет на сцене театра его имени и поныне. «Принцесса Турандот», по пьесе Карло Гоцци. Сам автор называл свою пьесу «театрально-трагической китайской сказкой». Вахтангов превратил ее в яркое, красочное, завораживающее действие.

Посмотрите этот, можно сказать, «вечный» спектакль, если еще не видели его.

Вы получите огромную порцию удовольствия!

Юрий Олеша

Мои творенья хвалят книгочеи,

А вот иные рыцари пера

Поносят их. Но на пиру важнее,

Что скажут гости, а не повара.

Джон Харингтон. (Перевод В. Е. Васильева)

Мальчик жил на Карантинной улице, в народе называемой Карантинным спуском. Не спешите искать эту улицу на карте Москвы — дело было в Одессе.

Мальчик учился в гимназии на одни пятерки, увлекался новомодной игрой в футбол, любил читать книги и писал стихи.

…И конюхи выводят тонконогих
И злых коней в пурпурных чепраках.
Они клянутся чертом и мадонной,
Но слов таких от них я не слыхал…

«Папа хотел, чтобы я стал инженером. Он понимал инженерствование как службу в каком-то управлении. Воображалась фуражка и говорилось: как господин Ковалевский…

Ты хочешь, папа, чтобы я стал инженером. Так вот это ж и есть инженерия!

Я говорю тебе о волшебнейшей из инженерий, а ты не слушаешь меня.

Я говорю тебе об инженере, изобретающем летающего человека, а ты хочешь, чтоб я был инженером подзеркальников фуражек и шумящих раковин…».

Как вы думаете — о чем напишет свою первую книгу человек, работающий в органе Центрального Комитета Союза рабочих железнодорожного транспорта с прозаическим названием «Гудок»? Человек, подписывающий свои заметки железнодробительным псевдонимом «Зубило»?

О паровозах? Не угадали.

Об отдельных недостатках (в то идеальное время недостатки могли быть только отдельными) на железной дороге? Опять мимо.

О тяжелом труде этих самых рабочих железнодорожного транспорта? Боже вас упаси от таких вредительских мыслей! На дворе был 1924 год. Двор был московским. Труд уже семь лет не был тяжелым и изнуряющим — он стал радостным и созидательным. Прямо с того момента, как стрельнул холостым выстрелом из носового орудия один легендарный крейсер. Как сказал классик: «Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось!»[1]

Нет — человек пишет книгу о революции.

О той революции, которая изменила все к лучшему.

О той революции, которая вырвала его из родной Одессы и забросила в Москву, в ту самую редакцию газеты «Гудок». Редакция эта была своеобразным клубом пишущих одесситов, так много их там собралось.

Справедливости ради заметим, что не одна лишь революция была причиной, вынудившей Юрия Карловича Олешу покинуть город, в котором он родился.

Да — в послереволюционной Одессе было серо, голодно и бесперспективно. Но, скорее всего, Юрий Карлович в любом случае уехал бы в столицу. Такова традиция — традиция покорения столицы молодым дарованием из провинции.

Дарование было молодым, но… простите мне сей неуклюжий каламбур — действительно одаренным.

На съездах железнодорожников Юрий Олеша любил демонстрировать свое мастерство поэта-импровизатора. Один из сотрудников «Гудка» разделял делегатов съезда по среднему проходу в зале на две половины — правую и левую. Правая половина называла слово, а левая — подбирала к нему рифму. Или же левая половина называла слово, а правая — подбирала рифму, это не важно.

Получался такой вот самый невероятный «стихотворный ряд», строчек из двадцати:

Кошка — окрошка.

Дружок — пирожок.

Зуб — сруб и так далее.

Пока называют рифмы, Олеша где-нибудь в сторонке чиркает карандашиком по бумаге. Но как только названа последняя рифма, он перестает писать, выходит на сцену и начинает читать только что написанные стихи, основанные точно на тех рифмах, которые предложил зал.

Эффект этот номер имел ошеломляющий.

Была О. Н. Фомина — опытная журналистка с дореволюционным стажем.

В коридорах редакции все чаще стал появляться невысокого роста, слегка сутуловатый молодой человек в поношенном пальтишке.

«Одессит, поэт, живой человек, пишет стихотворные фельетоны. Талантище из парня так и прет», — говорила про Юрия Олешу одна из матерых журналисток.

Олешу прославили две его первые книги. Или — первая и вторая, кому как нравится. Мне кажется более удачным выражение «две первые», поскольку «Три толстяка» были написаны раньше «Зависти», но вышли в свет немногим позже.

Прославили заслуженно, ибо читались они (и читаются по сей день) на одном дыхании.

«Три толстяка» — одна из лучших книг о революции.


Это сказка, в которой почти нет вымысла.

Это видение автора, выплеснутое на бумагу. Его личный опыт, его судьба, его мечты…

В то время, когда создавались «Три толстяка», Олеша жил в маленькой комнатенке при типографии родного «Гудка». «Веселые были времена! Рядом с моей койкой был огромный рулон газетной бумаги. Я отрывал по большому листу и писал карандашом „Три толстяка“. Вот в каких условиях иногда создаются шедевры».

В «Трех толстяках» есть все, что должно быть в любой уважающей себя революции: угнетенные и угнетатели, невежественная солдатня, служащая своим классовым врагам, и сознательные солдаты, встающие на сторону народа, вожди этого самого народа, буржуи-угнетатели, рядовые обыватели, аресты, пожары, перестрелки… И конечно же — неизбежная, как восход солнца, победа трудящихся. Интересно — каким бы было продолжение «Трех толстяков», вздумай Юрий Олеша его написать?

«Зависть» сильно отличалась от «Трех толстяков». Ну очень сильно…

Романтики в ней не было, да и какую романтику хотите вы найти в произведении, начинающемся фразой: «Он поет по утрам в клозете». Романтики в клозетах не поют, они вообще избегают подобных приземленных мест.

«Зависть» Олеши — это искусная арабеска из драмы, иронии, быта и гротеска на тему «Интеллигент и Советская власть». Интеллигент и мечтатель, поэт Николай Кавалеров противопоставлен в «Зависти» целеустремленному и успешному колбаснику Андрею Бабичеву, энергичному «красному менеджеру». В Кавалерове легко угадывается сам автор «Зависти». Пока Бабичев строит фабрику-кухню, суля всем женщинам освобождение от кухонно-прачечной каторги, Кавалеров пьет и спит под открытым небом. На водосточном люке вместо подушки.


Произведения Олеши невелики по объему — он умел писать метко, емко и кратко. Как здесь не вспомнить чеховское: «Краткость — сестра таланта».

«Три толстяка» и «Зависть» прославили Юрия Олешу, а фельетоны в «Гудке» прославили своего автора — Зубило. Фельетоны Зубила даже издавались отдельными сборниками. У Зубила была толпа подражателей и даже двойники из числа аферистов.

Предоставим слово самому Юрию Карловичу:

«Это было в эпоху молодости моей советской Родины, и молодости нашей журналистики, и моей молодости.

Когда я думаю сейчас, как это получилось, что вот пришел когда-то в „Гудок“ неизвестный молодой человек, а вскоре его псевдоним „Зубило“ стал известен чуть ли не каждому железнодорожнику, я нахожу только один ответ. Да, он, по-видимому, умел писать стихотворные фельетоны с забавными рифмами, припевками, шутками. Но дело было не только в этом. Дело не в удаче Зубила. Его фамилия была Юрий Олеша.

Дело было прежде всего в том, что его фельетоны отражали жизнь, быт, труд железнодорожников. Огромную роль тут играли рабкоры. Они доставляли материалы о бюрократах, расхитителях, разгильдяях и прочих „деятелях“, мешавших восстановлению транспорта, его укреплению, росту, развитию. Вместе с рабкорами создавались эти фельетоны…

Зубило был, по существу, коллективным явлением — созданием самих железнодорожников. Он общался со своими читателями и помощниками не только через письма. Зубило нередко бывал на линии среди сцепщиков, путеобходчиков, стрелочников. Это и была связь с жизнью, столь нужная и столь дорогая каждому журналисту, каждому писателю».

Связи с жизнью писатель Юрий Олеша не терял никогда. Некоторые из современников почему-то изображали его оторванным от жизни мечтателем, но они были не правы — смотрели слишком поверхностно. Юрий Олеша не был оторван от жизни, он сознательно отстранялся от некоторых явлений, с которыми не желал иметь ничего общего.

Олешу нельзя было спутать с кем-то, настолько приметной была его наружность: коренастый, невысокий, большеголовый, немного величественный, возносящийся над действительностью. Борис Ливанов однажды назвал Юрия Карловича «королем гномов».

А еще его называли «королем метафор».

А еще Олеша утверждал, что его, как исконного шляхтича, могли бы избрать королем Речи Посполитой, и тогда бы звался он «пан круль Ежи Перший» — «король Юрий Первый», или даже «пан круль Ежи Перший Велький» — «король Юрий Первый Великий».

«Я присутствовал при том, как Олеша разговаривал с начинающим писателем», — вспоминает Лев Славин — одессит, драматург, писатель, работавший, как и Олеша, в редакции «Гудка». «Это было поучительное зрелище. На такие беседы следовало приводить студентов Литературного института, как, скажем, студентов Медицинского института приводят на операции выдающегося хирурга.

Олеша взрезал каждую фразу и препарировал каждое слово.

— Вот вы описываете осень так, — говорил он: — „Деревья погрузились в золотой сон о весне“. Хорошо это сказано или плохо? Сейчас разберемся.

Тот начинающий парень уже еле дышал от волнения.

— Вам самому этот образ, вероятно, очень нравится? — продолжал Олеша своим звучным голосом, и слова вкусно скатывались с его языка, отточенные и веские, как камешки одесского побережья. — Что же вам нравится в этом образе? „Золотой“ — цвет осени? „Сон“ — то есть не смерть, а спячка?

Парень облегченно вздохнул и благодарно посмотрел на Олешу. Он плохо знал его.

— Но, — продолжал Юрий Карлович, уставившись на юношу и как бы подвергая его гипнотизирующему действию своих маленьких, глубоко утопленных, синих, неумолимых глаз, — разве вы не чувствуете, что это образ ложный, что в нем есть слащавая красивость, что он жеманный, вычурный и в общем пошловатый?»

Олеша был большим оригиналом. Так, живя в Москве, он предпочитал творить не дома, а в грузинском ресторанчике, некоем подобии классического тифлисского духана, расположенного на Тверской улице, напротив Центрального телеграфа. Олеша не только обедал там, но и работал.

Рассказывает Василий Комарденков, театральный художник и профессор Вхутемаса, познакомившийся с Олешей в двадцатых годах прошлого века в Москве.

«По-видимому, Юрий Карлович выбрал это место потому, что там редко бывали люди искусства и ему не мешали работать. Духан помещался в полуподвале со сводами. Справа от входа несколько кабин отделялись яркими занавесками от общего небольшого зальца. В первой кабине, превращенной в импровизированный рабочий кабинет, часто сидел и работал Юрий Карлович Олеша, обложенный тетрадями и пачками бумаги. Обстановка ему не мешала работать, хотя здесь иногда раздавались тихие звуки зурны. Иногда и сюда заглядывали знакомые проведать его.

В те дни, когда ему писалось, Олеша предлагал бокал белого вина и, не вступая в разговор, протягивал руку, говоря:

— До следующего раза…

…О подвале-духане он сказал:

— Здешние посетители во многом помогают мне как типаж, и они отдаленно напоминают мне итальянский театр масок. И хозяин ко мне привык и не отказывает в кредите, когда это нужно».

Юрий Карлович был настоящим эрудитом, казалось, что он знает все на свете. И впрямь — Олеша легко мог поддержать разговор практически на любую тему с человеком любой профессии, и при этом никогда не казался дилетантом. Он любил и ценил общение, порой, быть может, и в ущерб творчеству. Вот как вспоминал о Юрии Олеше С. А. Герасимов: «Он приезжал с намерением писать, писать, писать, но писал мало, потому что вокруг было столько друзей и искушений. Спуститься в ресторан… где подавали вкуснейшие киевские котлеты… где можно было сидеть не торопясь… и говорить, говорить…».

Но на самом деле писал Олеша много. Он любил и умел работать. Только вот… никак не мог уложиться в рамки цементно-оптимистической литературы того времени. Великие стройки, грядущий передел мира, рождение нового человека — все это мало интересовало Юрия Карловича, хотя он одно время изо всех сил старался «соответствовать» духу эпохи. Правда, очень быстро понял, что у него ничего не получится.

Все чаще и чаще советовали ему начать работу над произведением о действительности, о новых людях — бодрых и правильных, о великих свершениях… Олеша прислушивался, внимал советам, старался как мог и выдавал совсем не то, что от него требуется.

Попробовал бы кто заказать великому Страдивари сколотить несколько ящиков для хранения яблок. Уверен, что ящики вышли бы, мягко говоря, никакие. Ведь каждый может делать только то, что он может делать.

Со временем Олеша стал писать меньше. «Просто та эстетика, которая является существом моего искусства, сейчас не нужна, даже враждебна — не против страны, а против банды установивших другую, подлую, антихудожественную эстетику», — писал он жене.

Жернова революции не останавливаются никогда. В них угодили многие друзья Юрия Карловича: Мейерхольд, Стенич, Бабель… Олеше еще повезло — его не стали арестовывать.

Всего лишь запретили печататься.

Ненадолго — на каких-то двадцать лет. С 1936 по 1956 год.

Все эти годы Юрий Карлович перебивался литературной поденщиной, продолжая жить в Москве. Только во время войны эвакуировался в Ашхабад.

Среди ашхабадской интеллигенции Юрий Олеша быстро стал своим человеком. Словно здесь, на туркменской земле, и родился. В местном Союзе у него был «свой» стол, который называется «Олешиным». За этим столом Юрий Карлович и работал.

Писал. В то время он был профессиональным «безымянным соавтором». Создавал тексты — от газетных заметок до сценариев, которые подписывали другие. Официально он не состоял ни на какой службе, не имел никаких договоров с издательствами, театрами, киностудиями. Перебивался случайными заработками, правда — постоянными, потому что писать Юрий Карлович умел.

Во время войны чуждый практицизма Юрий Карлович не переводил деньги на оплату своей московской квартиры, и в нее поселили чужих людей. Олеша по возвращении в Москву долго скитался, снимая комнаты по чужим квартирам, пока друзья не «выхлопотали» ему квартиру в Лаврушинском переулке, напротив Третьяковской галереи, где писатель и прожил остаток своей жизни.

В послевоенной Москве король метафор превратился, по собственному же выражению, в князя «Националя». Впрочем, завсегдатаем известного кафе «Националь» Олеша стал еще до войны. Мне кажется, что «Националь» он облюбовал не случайно. Это кафе было самым что ни на есть московским — с великолепным видом на Кремль и полную народа площадь перед ним.

Демократичный, галантный, добродушно-снисходительный Юрий Олеша всегда был окружен людьми, преимущественно из писательской среды, где его прямо-таки боготворили.

«„Националь“ без Олеши и Светлова, казалось, был невозможен», — сказал поэт Лев Озеров.

Последняя книга Юрия Олеши «Ни дня без строчки» — сборник авторских мыслей, воспоминаний, и впечатлений… «Эти записи — все это попытка восстановить жизнь. Хочется до безумия восстановить ее чувственно», — писал Юрий Карлович.

Примерно на две трети книга «Ни дня без строчки» состоит из записей автобиографического характера (на мой взгляд — это лучшая ее часть), а оставшаяся треть, это своеобразные «заметки на полях», где Юрий Карлович размышляет о литературе, делится наблюдениями. Как и все, написанное Олешей, книга читается легко, но легкость эта кажущаяся — за ней непростая, полная испытаний жизнь. Жизнь стилиста, родившегося не в то время…

«На старости лет я открыл лавку метафор.

Знакомый художник сделал для меня вывеску. На квадратной доске, размером в поверхность небольшого стола, покрытой голубой масляной краской, карминовыми буквами он написал это название, и так как в голубой масляной краске и в карминовых буквах, если посмотреть сбоку, отражался, убегая, свет дня, то вывеска казалась очень красивой. Если посмотреть сильно сбоку, то создавалось такое впечатление, как будто кто-то в голубом платье ест вишни.

Я был убежден, что я разбогатею. В самом деле, в лавке у меня был запас великолепных метафор. Однажды чуть даже не произошел в лавке пожар от одной из них. Это была метафора о луже в осенний день под деревом. Лужа, было сказано, лежала под деревом, как цыганка. Я возвращался откуда-то и увидел, что из окна лавки валит дым. Я залил водой из ведра угол, где вился язык пламени, и потом оказалось, что именно из этой метафоры появился огонь.

Был также другой случай, когда я с трудом отбился от воробьев. Это было связано как раз с вишнями. У меня имелась метафора о том, что когда ешь вишни, то кажется, что идет дождь. Метафора оказалась настолько правильной, что эти мои вишни привлекли воробьев, намеревавшихся их клевать. Я однажды проснулся от того, что моя лавка трещит. Когда я открыл глаза, то оказалось, что это воробьи. Они прыгали, быстро поворачиваясь на подоконнике, на полу, на мне. Я стал размахивать руками, и они улетели плоской, но быстрой тучкой. Они порядочно исклевали моих вишен, но я на них не сердился, потому что вишня, исклеванная воробьем, еще больше похожа на вишню, — так сказать, идеальная вишня.

Итак, я предполагал, что разбогатею на моих метафорах.

Однако покупатели не покупали дорогих; главным образом покупались метафоры „бледный как смерть“ или „томительно шло время“, а такие образы, как „стройная как тополь“ прямо-таки расхватывались. Но это был дешевый товар, и я даже не сводил концов с концами. Когда я заметил, что уже сам прибегаю к таким выражениям, как „сводить концы с концами“, я решил закрыть лавку. В один прекрасный день я ее и закрыл, сняв вывеску, и с вывеской под мышкой пошел к художнику жаловаться на жизнь».

Умер Юрий Карлович Олеша у себя дома, в Лаврушинском переулке, десятого мая 1960 года.

В одном из его писем к матери была такая фраза: «Угольщик с большей бережливостью относится к рогожному кулю со звонкими углями, чем я отнесся к своей судьбе».

Семен Лавочкин

В способности сносить тяготы

заключен корень легкости.

Лао Цзы. «Книга о Пути и Силе». (Перевод А. Кувшинова)

Известный авиационный конструктор Семен Алексеевич Лавочкин писал в статье «Мысли о новом»: «Не берусь давать профессиональных советов писателям, но мне бы очень хотелось прочитать такое произведение об инженере, в котором писатель изобразил бы борьбу сомнений и чувств героя, большую человеческую неудачу, показал, как трудно бывает признать свои ошибки, как тяжело за них расплачиваться и какое это большое счастье — находить в себе силы для новой работы.

Я глубоко убежден в том, что разум человека сильнее любой стихии, сильнее энергии расщепленного атома, и об этом надо писать — без логарифмов, с позиций человеческого сердца».

В небольшом очерке выполнить пожелание Семена Алексеевича невозможно. Лучше я просто расскажу о нем.

Семен Алексеевич Лавочкин родился в Смоленске в 1900 году. Его отец, Алтер Айзикович, был меламедом — учил детей в хедере.

Семен с самого детства пленился авиацией, и с годами эта страсть только крепла. В детстве он, по собственным воспоминаниям, любил придумать что-нибудь и собственными руками сделать придуманное.

В беспокойном 1917 году Семен кончает с золотой медалью курскую гимназию и вступает добровольцем в Красную армию, в рядах которой прослужит до 1920 года, когда будет принято решение о демобилизации всех студентов, а вместе с ними и лиц, имеющих право поступления в высшие учебные заведения.

Отвоевав себе место под солнцем, новая власть принялась за обустройство этого самого места, и ей понадобились обученные кадры.

Любовь к авиации и привела Лавочкина в Москву, в Московское высшее техническое училище, тогда еще не носившее имени пламенного революционера Баумана, недоучившегося студента ветеринарного института.

Московское высшее техническое училище, давшее Лавочкину путевку в авиацию, было заведением авторитетным, к тому же стоявшим у истоков создания отечественной авиации. Именно здесь в 1909 году Н. Е. Жуковский прочитал первый в мире курс лекций по теме «Воздухоплавание» и организовал студенческий воздухоплавательный кружок.

В 1920 году жилось в Москве несладко. Голодно, а когда и холодно. Чтобы кое-как прокормиться (точнее говоря — не умереть с голоду), москвичи совершали вылазки в ближние и дальние деревни. Если, конечно, у них было на что выменивать продукты — деньгам тогда веры не было.

Москва страдала не только от нехватки еды, но и от нехватки дров. И, как назло, зимы выдавались не то чтобы холодные, а просто лютые. В железных печках-буржуйках сгорали остатки прежней жизни — заборы, паркетные полы, книги…

Добавьте к этому тиф, туберкулез, смертельный грипп, именовавшийся тогда «испанкой», и не забудьте о разгуле преступности. Что говорить о простых смертных, если даже у самого Председателя Совнаркома Ульянова-Ленина лихие ребята однажды отобрали автомобиль. Небожитель прогулялся пешком, порядком от этого занятия рассвирепел и, разумеется, обидчики тут же были найдены, чтобы вернуть автомобиль законному владельцу и понести заслуженную кару. Карала новая власть сурово, можно сказать — беспощадно, но все равно ходить в те годы по московским улицам боялись даже днем.

Лавочкина и еще двух студентов подселили в квартиру одного из профессоров МВТУ.

Существовала тогда подобная практика, называвшаяся словом «уплотнение». Помните:

«— По какому делу вы пришли ко мне? Говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.

— Мы, управление дома, — с ненавистью заговорил Швондер, — пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома…

— Кто на ком стоял? — крикнул Филипп Филиппович. — Потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

— Вопрос стоял об уплотнении.

— Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением 12 сего августа моя квартира освобождена от каких бы то ни было уплотнений и переселений?

— Известно, — ответил Швондер, — но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живёте в семи комнатах.

— Я один живу и работаю в семи комнатах, — ответил Филипп Филиппович, — и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку».

Профессорская квартира, даром что находилась в самом центре Москвы — на Чистых прудах, кишела крысами, которые жрали все, что можно было сожрать. Вплоть до меховой одежды жильцов.

Но целеустремленный юноша учился на совесть. Он избрал для себя самое сложное из направлений — аэродинамику. Приверженцев этой специализации в училище шутливо называли «ветродуями».

Однако Семен Лавочкин не думал замыкаться в кругу одних лишь профессиональных интересов. Он жадно пользовался всем, что могла ему дать тогдашняя московская культура.

Вместе с женой они ходили в театры, посещали концерты, разномастные поэтические чтения от футуристов до имажинистов. Лавочкин не мог пропустить как интересной лекции в Политехническом музее, так и премьеры в любимом театре «Летучая мышь», располагавшемся в Большом Гнездниковском переулке.

Первым учителем и наставником молодого Лавочкина стал Андрей Николаевич Туполев.

Теоретический курс обучения Семен Лавочкин закончил в 1927 году. Но его еще нельзя было считать настоящим инженером. Согласно существовавшему тогда правилу, до написания дипломного проекта молодой специалист обязан был поработать на производстве, «понюхать пороху», набраться опыта.

Для прохождения преддипломной практики Лавочкин выбрал туполевское конструкторское бюро. Отчасти из уважения к Туполеву, отчасти из желания быть практикантом в «солидной конторе».

Конторы его профиля солиднее, чем туполевская, в СССР не было.

На глазах Лавочкина творилась история отечественного авиастроения. Он проходил свою преддипломную практику на заводе, где как раз внедрялся в серийное производство первый отечественный бомбардировщик Туполева — ТБ-1. О лучшей практике нельзя было и мечтать!

Первые в мире попытки создания летающего авианосца!

Первые в мире опыты по заправке горючим в воздухе!

Первый советский трансатлантический перелет!

Лавочкин защитил диплом в конце 1929 года и окончил МВТУ одновременно с Сергеем Королевым, о котором я тоже расскажу в этой книге.

Ирония судьбы — темой дипломного проекта Лавочкина стал бомбардировщик, а всю свою жизнь он посвятит конструированию истребителей.

Первое место работы инженера Лавочкина располагалось в Москве, на Красной Пресне, в помещении деревообделочной фабрики, некогда принадлежавшей фирме «Мюр и Мерилиз». Лавочкина распределили (или направили на работу) в конструкторское бюро, возглавляемое французским инженером Полем Эме Ришаром.

Анекдот? Нет — чистая правда!

Лавочкина направили охотиться за французскими авиасекретами? Что вы — конструкторское бюро было советским!

Просто в то время для работы в СССР нередко приглашались иностранные специалисты.

Разумеется, доброжелательно настроенные к новой власти. Своих-то не хватало.

Имела значение и «цена вопроса», то есть сумма, которую запрашивал за свою работу иностранный специалист. Так, например, на место Ришара вначале пригласили было известного германского конструктора самолетов Адольфа Карла Рорбаха, создавшего один из самых удачных цельнометаллических трехмоторных авиалайнеров, но жадный немец запросил слишком дорого и остался ни с чем — в СССР приехал не столь знаменитый, но зато куда более сговорчивый Поль Ришар. Недаром марксисты любили повторять: «Незаменимых — нет!». Ну и что с того, что в «послужном списке» авиаконструктора Ришара всего один самолет, да и тот разбился во время испытаний?

Зато он — наш человек, знает свое место и цену себе не набивает.

В Москву Ришар прибыл в сопровождении десяти сотрудников.

Как и положено французам, покинувшим свою прекрасную родину, сотрудники Ришара были полны самых честолюбивых замыслов и надежд.

Каждый из них был уверен, что станет конструировать свой собственный самолет! А как же иначе, ведь у русских дикарей совершенно нет инженеров — все сбежали.

Обломавшись в лучших надеждах, сбежали французы — восемь из десяти.

С оставшимися двумя Ришар начал работу. Вместо «дезертиров» ему дали свежеиспеченных советских специалистов, в том числе и Лавочкина с Королевым. Условия у француза были не очень — под конструкторское бюро Ришару выделили всего две комнаты. В одной из них расположился он сам вместе с другим французом по фамилии Оже, а в другой — остальные сотрудники.

Конструкторское бюро Ришара работало над проектом гидросамолета на поплавках. Макет изготовляла мастерская, расположенная в том же здании, прямо под конструкторским бюро.

Изначально у Ришара были большие планы — он намеревался создать с десяток разных машин. Жизнь сократила их до постройки опытного экземпляра всего одной машины, которая называлась ТОМ — торпедоносец открытого моря.

3 июля 1929 года на готовом проекте этого самолета были поставлены три подписи: главный конструктор — П. Э. Ришар, его заместитель — Д. М. Хомский и заведующий секцией прочности — С. А. Лавочкин.

Это был первый проект, подписанный молодым инженером Лавочкиным.

Увы, самолет Ришара был очень похож на морской вариант туполевского ТБ-1, уже освоенного отечественной авиастроительной промышленностью, поэтому дальше опытного образца дело у француза не пошло.

Нужда в услугах Ришара отпала, и он вернулся во Францию.

Лавочкин перешел на работу в только что созданное Бюро новых конструкций, которое возглавил Анри Лавиль, «последний из французов».

Коллектив в Бюро сложился небольшой, но очень дружный. В Бюро новых конструкций Лавочкин впрямую занялся конструированием. Ему, как и прочим сотрудникам, приходилось нелегко — жизнь в стране, в том числе и в Москве, потихоньку налаживалась, но далеко не теми темпами, как хотелось.

«Бюро новых конструкций просуществовало около трех лет, — вспоминает известный авиаконструктор Евгений Сергеевич Фельснер. — Для всех нас оно оказалось отличной школой. И не потому, что работой руководил иностранный, более опытный, чем мы, конструктор. Нашим главным учителем стали трудности тех лет. Работали мы в весьма убогих условиях. Помещение плохое. Людей и в КБ, и на заводе не хватало. Никто не удивлялся, когда вечерами конструкторы становились за станки, помогая рабочим. Мы сами частенько точили и фрезеровали детали, чтобы наш истребитель поскорее поднялся в воздух».

4 января 1932 года летчик Юлиан Иванович Пионтковский начал на летном поле Ходынского аэродрома испытания опытного экземпляра ДИ-4, двухместного истребителя, могущего развивать огромную для того времени скорость — более 300 километров в час. ДИ-4 спроектировало Бюро новых конструкций, причем конструировалась эта машина под руководством Лавочкина.

Испытания прошли успешно, однако в серийное производство истребитель запущен не был — по неведомым причинам у американцев почему-то не стали закупать моторы, под которые был спроектирован ДИ-4. Единственный же опытный экземпляр ДИ-4 остался на аэродроме и долго служил в качестве «кинематографического самолета», использовавшегося для документирования испытательных полетов. Для этого у него были все нужные качества — большая высота полета, высокая скорость, возможность посадить на место стрелка кинооператора.

Хорошую, разнообразную школу проходил инженер Лавочкин. Успехи и неудачи сплетались в единое целое, в опыт, благодаря которому формируется настоящий конструктор.

Истребитель «ЛЛ» стал первым самостоятельно сконструированным самолетом Лавочкина. Две буквы «Л» расшифровываются как Лавочкин и Люшин. Содружество двух отличных инженеров было многообещающим.

Самолет Лавочкина и Люшина создавался для воздушного боя. Кроме мощного вооружения, его оружием должна была стать скорость, для чего предстояло свести к минимуму аэродинамическое сопротивление.

Конструкторы подумали-подумали и помимо всего прочего решили сделать выдвижным фонарь пилотской кабины — прозрачный колпак, прикрывавший пилота. Во время полета фонарь словно утопал в фюзеляже, и лишь при необходимости, а именно — в бою, летчик при помощи особого приспособления выдвигался вверх, приобретая обзор, необходимый для боя.

Оригинально? Да, оригинально.

Ново? Да, ново.

Удобно? Да, удобно.

Только вот при выдвижении фонаря резко падала скорость самолета. А в воздушном бою скорость — залог победы.

Опять же — стремительно мчаться в небе, не видя толком, что творится вокруг, чревато неприятностями. Подкрадется враг и собьет твой быстрый самолет, а ты его даже не увидишь.

Первый блин вышел, как ему и положено, комом. Истребитель «ЛЛ» с выдвижной кабиной стал просчетом молодых конструкторов.

Лавочкин не унывал — работал и учился.

Рассказывает Андрей Николаевич Туполев: «Приехал я посмотреть машины Курчевского. У Курчевского дело было поставлено здорово… Интересный человек был, энергичнейший. Большая база у него была… Так вот, когда я приехал к Курчевскому, — смотрю какая-то машинка у него стоит. Подхожу поближе, а около нее какой-то знакомый человек. Посмотрел я на этого парня и говорю:

— А ведь я тебя откуда-то знаю. Как фамилия твоя?

— Лавочкин я. У вас работал, Андрей Николаевич!

Может, и работал. Ведь всех не упомнишь. Коллектив у меня уже и тогда большой был, но лицо я его запомнил.

— Ну, давай, показывай, что у тебя за машина такая?

Он показал, а я и говорю ему:

— Вот что, пойдем ко мне работать. Посмотришь, как промышленность работает, приглядишься, поучишься…

Он и пошел ко мне работать… Потом он с этими дружками связался — с Горбуновым и Гудковым, и они вместе и сделали свой первый самолетик. А дальше он крепко, крепко работал. Хорошим, настоящим конструктором стал…».

Так в 1938 году по приглашению Туполева, работавшего тогда в должности главного инженера ГУАП — Главного управления авиационной промышленности Наркомата оборонной промышленности СССР, Лавочкин перешел на работу, как сейчас сказали бы, «в министерство».

В свои тридцать восемь лет Лавочкин уже знал многое. Работа под руководством Андрея Николаевича Туполева помогла ему обобщить и развить свой опыт и добавила нечто такое, что делает инженера-конструктора истинным мастером своего дела. Масштабы у Туполева были великие. Гигантские, можно сказать, были масштабы.

В начале 1939 года Лавочкина пригласили на большое совещание, проходившее в Овальном зале Московского Кремля. На совещание собрали весь цвет советской авиации — конструкторов самолетов, конструкторов двигателей, конструкторов вооружения, конструкторов приборов и различного оборудования, военных инженеров и летчиков. На повестке дня был всего один вопрос — отставание отечественной истребительной авиации от немецкой, выявленное во время боевых действий в Испании.

Всего за каких-то три года Вилли Мессершмитт догнал и перегнал советских коллег!

И пусть в Советском Союзе создавались нашумевшие самолеты-рекордсмены, такие, например, как «Максим Горький», но они не могли дать стране того, что требовалось ей в условиях неотвратимо надвигавшейся войны.

Лавочкин сделал выводы. По вечерам, когда наконец-то затихало здание Наркомата оборонной промышленности СССР, Лавочкин углублялся в расчеты. Пока еще на бумаге рождался истребитель нового поколения — будущий ЛаГГ-1!

После появления самолета ЛаГГ-1 вечерним расчетам придет конец — решением правительства будет создано новое конструкторское бюро — КБ Лавочкина!

«Война заставила всех нас думать об одном. Может быть, писателю хотелось писать стихи о любви — он писал статьи о войне. Может быть, рабочему хотелось мастерить вещи, нужные людям для удобной жизни, — он делал оружие. Может быть, конструктору военных самолетов приходили в голову мысли о других машинах, не только о стреляющих и таранящих, — он отодвигал их в сторону», — писал Семен Алексеевич Лавочкин.

ЛаГГ-1 был неплох, но время ставило все более и более серьезные задачи. От конструкторов потребовали удвоить дальность полета и дали на это один месяц. Конструкторы согласились. Так родился истребитель ЛаГГ-3. (Истребителя ЛаГГ-2 в природе быть не могло, так как по тогдашним правилам государственной нумерации модели истребителей носили только нечетные номера — четные присваивались бомбардировщикам).

Истребители ЛаГГ-1 и ЛаГГ-3 примечательны тем, что в их конструкции использовалась дельта-древесина — листы шпона, пропитанные особым смоляным клеем и склеенные им же в тяжелые фанерные плиты, которые по прочности не уступали металлу и вдобавок были практически негорючими.

С началом войны ЛаГГ-3 попал в руки простых строевых летчиков, значительно уступавших в мастерстве асам — испытателям экспериментальных машин. Конечно же, у самолета сразу же выявились недостатки — малая устойчивость, низкие пилотажные качества, плохой обзор. Фронтовые летчики недолго думая стали расшифровывать аббревиатуру «ЛаГГ» как «Лакированный Гарантированный Гроб». Мрачновато, но с юморком. Считалось, что ЛаГГ-3 не выдерживает никакого сравнения с «мессершмиттом».

Время шло, и нареканий на ЛаГГ-3 становилось все больше и больше. Все чаще предлагалось снять истребитель с производства.

Решение Государственного Комитета Обороны о снятии ЛаГГ-3 с конвейера и переводе КБ Лавочкина на небольшой, явно второстепенный завод было по-своему справедливым и даже обоснованным.

Лавочкин не пал духом — в короткие сроки он доработал конструкцию нового самолета Ла-5, над которым работал уже давно. О преимуществах Ла-5 Лавочкин лично докладывает Сталину и получает высочайшее одобрение. Вскоре Ла-5 был запущен в серийное производство.

В сентябре 1942 года первую партию Ла-5 направили в Сталинград.

Фронтовые испытания нового истребителя Лавочкина окончились блестяще. Ла-5 доказал свою «дееспособность». В 1943 году Семен Алексеевич Лавочкин получил звание Героя Социалистического Труда.

Аппетит приходит во время еды — командование Военно-воздушными силами потребовало от конструктора увеличить дальность полета Ла-5. Семен Алексеевич отказался, хотя отказ мог обернуться трагедией, ведь на увеличении дальности полета настаивал в первую очередь сам Сталин.

Вместе с другими авиаконструкторами Лавочкина вызвали к Сталину.

«Я хорошо продумал этот вопрос, — писал впоследствии Семен Алексеевич, — и пришел к выводу довольно ответственному, что дальность моего самолета тогда увеличивать не следовало. Конечно, хорошо иметь дальность, — кто этого не понимает, — но я должен был купить это дорогой ценой, то есть прибавить емкость бензина, а значит, прибавить вес. Летные качества машины ухудшились бы…

После выступления конструктора Мясищева товарищ Сталин обратился с вопросом ко мне. Я встал и сказал:

— Не могу увеличить дальность.

— Не можете? — переспросил товарищ Сталин.

— Не могу, товарищ Сталин.

Я привел свои соображения, и товарищ Сталин говорит:

— Значит, моего предложения ваш самолет не принимает?

— Не принимает, товарищ Сталин, не могу.

— Посидите подумайте.

Я сел. После меня выступают другие конструкторы, которые говорили о возможности повышать дальность их машин. Потом опять вернулись ко мне. Я привел доводы, почему не могу в данный момент повысить дальность машины, но тут же просил разрешения усовершенствовать самолет. Товарищ Сталин шутя сказал:

— Ну что я могу с ним сделать, не хочет? Ну что, оставим так, — решил товарищ Сталин».

Однажды Семен Алексеевич Лавочкин скажет своему двоюродному брату А. З. Гуревичу: «Я помню, когда мы старались ставить всего побольше: скорость, дальность, огонь… Принцип этот — всего побольше — не очень остроумен!.. Иногда важнее летать каких-нибудь 15 минут, но в эти 15 минут быть полным хозяином воздуха.

Война в разные периоды заставляла нас передвигать места отдельных качеств. Был лозунг летать выше всех, а оказалось, что и низкий полет очень большая ценность…

Чрезвычайно трудно предвидеть конкретную ситуацию во время войны. Эта ситуация складывается из разных элементов, в сумме рождающих победу…»

Семен Алексеевич Лавочкин конструировал не только самолеты, и не только в авиации нашли применение его таланты. Он отличился еще на одном поприще, правда, столь засекреченном, что об этой стороне его деятельности почти ничего не известно. Я имею в виду вклад Семена Алексеевича в разработку и создание ракет для систем противовоздушной и противоракетной обороны, а также крылатых ракет.

Знаете ли вы, что именно ракетой, созданной в КБ Лавочкина, первого мая 1960 года был сбит самолет американского летчика-шпиона Френсиса Гарри Пауэрса? Ракеты Лавочкина использовались тогда в системах С-25 и С-75 двух колец круговой противовоздушной обороны города Москвы!

Дружеские отношения Лавочкина и Королева со временем перешли в, как бы помягче выразиться, в трения, что ли.

Межконтинентальной ракете Р-7, разработанной под руководством Генерального конструктора Королева, Семен Алексеевич Лавочкин противопоставил свой проект — самолет-снаряд, по нынешней терминологии — крылатую ракету «Буря» с превосходными для того времени характеристиками. «Буря» могла лететь со скоростью свыше трех тысяч километров в час на двадцатикилометровой высоте!

Весь комплекс состоял из самолета-базы с двумя ракетными двигателями и самой крылатой ракеты, корпус которой был выполнен из нового материала — жаропрочного титана. Самолет с ракетой взлетал вертикально, подобно ракете, в определенный момент выстреливал «боезапасом» по заданной цели и возвращался на землю.

Ракета тоже возвращалась на землю. Немного дальше — на территории противника. С шумом и фейерверком.

Детище КБ Лавочкина обладало достаточной точностью поражения цели — ее отклонение составляло не более одного километра на восемь тысяч километров полета, что для ракеты, несущей ядерный заряд, несущественно. Однако Королев задавил всех своим огромным авторитетом и вынудил руководство страны взять на вооружение его довольно громоздкую, не очень надежную и безумно дорогую межконтинентальную ракету Р-7 вместо простой и недорогой системы «Буря».

Лавочкин продолжал работать — его конструкторское бюро создало систему противовоздушной обороны «Даль». Новую, доселе невиданную систему.

Первый этап ее испытаний оказался неудачным — ракеты «земля-воздух» с головкой наведения, созданной в Министерстве радиопромышленности, проходили в десяти — пятнадцати километрах от самолетов «противника».

Разразился страшный скандал. Скрытый от посторонних взглядов, как и вся сфера ракетостроения. Вот что писал в своих мемуарах главный конструктор систем противоракетной обороны генерал-лейтенант Григорий Васильевич Кисунько: «Авторы локатора и их министр Калмыков насмерть стояли, доказывая, что их локатор работает идеально. После очередного неудачного пуска ракеты Лавочкину вкатили партийный выговор на Президиуме ЦК КПСС. От тяжело больного главного конструктора системы „Даль“ потребовали немедленно вылететь на полигон Сары-Шаган в казахстанской пустыне около озера Балхаш».

На полигоне ракету Лавочкина попробовали наводить на цель с помощью кинотеодолитов и получили требуемый результат. Стало ясно, что неверно работал локатор, творение Министерства радиопромышленности.

Конструкторское бюро Лавочкина было реабилитировано, только вот больное сердце его руководителя не выдержало незаслуженных обвинений и несправедливого наказания. Член-корреспондент Академии наук СССР, генерал-майор инженерно-авиационной службы, четырежды лауреат Сталинской премии, дважды Герой Социалистического Труда Семен Алексеевич Лавочкин скончался от инфаркта прямо на полигоне Сары-Шаган девятого июня 1960 года.

Григорий Александров

Трудна дорога от правды к истине.

В один ручей нельзя ступить дважды.

Но можно сквозь толщу воды различить усеянное консервными банками дно.

С. Довлатов. «Компромисс»

Людям свойственно приукрашивать действительность. Любим все мы немного преувеличить. Или приврать. Или прихвастнуть. Слово можно подобрать любое, суть дела от этого не изменится.

Во все времена юноши (а также и девушки), покидавшие отчий дом и уезжавшие в дальние края, частенько повышали статус своих родителей и вдохновенно врали о богатстве и знатности их рода.

Скромного письмоводителя сыновнее воображение превращало в уездного предводителя дворянства, почтмейстера — в чиновника для особых поручений при губернаторе, а захудалого булочника — в купца первой гильдии.

Что поделать: если своих заслуг еще нет, приходится хвастать родительскими, пусть даже и мнимыми. Хочется же произвести впечатление на окружающих.

Так было всегда.

Пока в октябре семнадцатого года в России не произошли определенные события. Называйте их как вам нравится — революцией или переворотом, теперь уже все равно. Я вспомнил об этих самых событиях только потому, что после них многие старые традиции исчезли напрочь, а многие претерпели сильные изменения.

Дети перестали возвышать статус своих родителей (да и прочих предков).

И не только перестали возвышать — преуменьшать начали.

Всячески, и чем ниже, тем лучше.

Почтенные купцы всех трех гильдий яростно ворочались в своих основательных гробах — потомки ничтоже сумняшеся лишали их славы, статуса и государевых наград. Дети купеческие козыряли своим крестьянским происхождением, и если их отцы и деды мерились богатством, то эти мерились нищетой. И ей же гордились.

Дворянских потомков не стало вовсе, оставшиеся в живых князья и графы усердно чавкали при еде и поголовно осваивали труднейшую науку очистки носовых пазух от ненужного содержимого при помощи двух пальцев, чтобы походить на детей кучеров и садовников, за которых они себя выдавали. Полковничьи дочери, путаясь в званиях, величали отцов то прапорщиками, то фельдфебелями, а дочери камергеров щедро мазали щеки румянами, лузгали семечки и признавались кавалерам:

— Скажу вам со всей откровенностью, мой папа… тьфу ты черт! — батюшка мой, был сапожником. Как и дед.

Василий Григорьевич Мормоненко был хозяином большой гостиницы «Сибирь» и одноименного ресторана при ней. В Екатеринбурге. Семья Мормоненко жила на широкую ногу, благо денег хватало.

Во всяком случае, Грише, сыну Василия Григорьевича, не было никакой нужды с девятилетнего возраста зарабатывать деньги на жизнь, да еще на стороне — работать рассыльным (по-нынешнему — курьером) в Екатеринбургском оперном театре.

Да он и не работал — так, вечно крутился после занятий возле театра, любопытствовал — а иногда и выполнял кое-какие мелкие поручения актеров, за что они бесплатно проводили его на спектакли и даже пускали в святая святых — за кулисы.

Смышленый мальчик помогал готовить реквизит, выставлять освещение и со временем даже стал помогать режиссеру.

Грише шел пятнадцатый год, когда власть в городе и окрестностях перешла к Екатеринбургскому Совету рабочих и солдатских депутатов. Многим эта власть казалась недолговечной, потому что, не успев устояться как следует, она пала.

Но не прошло и года, как власть снова вернулась к Советам рабочих и солдатских депутатов.

Григорий Мормоненко понял — это надолго. Если не навсегда.

И сделал выводы.

Отца превратил в рудничного рабочего. То, что надо — исконный посконный пролетарий, не придраться.

Только вот — фамилия.

Спокойствия ради Гриша стал Александровым.

Новая фамилия придумалась на ходу. Увидел хорошо знакомую вывеску папашиного незадачливого конкурента «Номера Александрова», улыбнулся про себя и решил: «Буду Александровым».

И верно — Григорий Александров звучит не хуже чем Григорий Мормоненко, а фамилия менее приметная. Вернее — более распространенная.

Григорий Александров всегда соображал хорошо. И очень любил театр.

В свете новых реалий его участие в жизни Екатеринбургского оперного театра стало называться работой. Помогал семье — зарабатывал на пропитание.

Спустя некоторое время он оказывается в рядах Красной Армии. На Восточном фронте. Нет, боевые ночи Спасска и волочаевские дни — это не для умных. Григорий учится на курсах клубных руководителей при Политотделе Третьей армии, чтобы потом заведовать фронтовым театром. За службу его наградили «по-царски» — выдали офицерские шинель, шапку и сапоги — все новехонькое, ненадеванное.

В 1920 году Григорий Александров демобилизуется и заканчивает режиссерские курсы Рабоче-крестьянского театра при Губнаробразе, после чего его назначают инструктором отдела искусств Губобразнадзора.

Григорий Александров занят очень важным делом. Он осуществляет контроль за репертуаром кинотеатров. Абы кому это не доверят, но перед пролетарием, тружеником идеологического фронта и бывшим воином Красной Армии в стране с царапающим слух названием РСФСР открыты все двери.

Василий Григорьевич Мормоненко с супругой, Анфисой Григорьевной, остались где-то в прошлом. Если сын и поддерживает связь с ними, то никак это не афиширует. Точнее — старательно скрывает.

В конце концов Григорий Александров оказывается в Москве и оседает в ней на всю оставшуюся жизнь.

Григорий хочет стать актером. Революционным актером. Все правильно — парень, как сейчас бы сказали, «рубит фишку». Тогда говорили: «Правильно понимает момент».

Очень кстати оказывается музыкальное образование — как раз в 1917 году Григорий Александров, тогда еще Григорий Мормоненко оканчивает Екатеринбургскую музыкальную школу по классу скрипки. Этот факт Григорий предпочитает замалчивать — не очень складно вяжутся между собой работа рассыльным и учеба в платной музыкальной школе, но знаниями, полученными за время учебы, пользуется широко.

Александров встречается с Евгением Вахтанговым.

Они с первого взгляда не нравятся друг другу.

«Правильная» биография Александрова не впечатляет режиссера.

— Чтобы стать актером, надо учиться, — осаживает пылкого юношу Вахтангов.

— А вы сами-то учились? — с революционной прямотой спрашивает тот.

— Представьте себе — да. И до сих пор продолжаю учиться. Но это не важно. Покажите-ка нам этюд. Например — как петух ухаживает за курицей. Импровизация.

— Разве это по-революционному — петуха изображать? — вспылил Александров.

И ушел. Прямиком в труппу Первого рабочего театра Пролеткульта, которой тогда руководил Мейерхольд. Вскоре его сменит Сергей Эйзенштейн.

Сами понимаете — для того, чтобы играть в труппе рабочего театра актерского образования не требовалось.

Первый рабочий театр располагался в помещении бывшего театра сада «Эрмитаж». Это в 1924 году он переедет в помещение бывшего кинотеатра «Колизей» на Чистопрудном бульваре (да-да, там сейчас находится театр «Современник»), где и просуществует до 1932 года.

Первый рабочий театр Пролеткульта — это вам не Московский Художественный театр с его исканиями и изысками и не театр-кабаре «Летучая мышь». Пролеткульт — это… нечто!

Для тех, кто не знает, как расшифровывается Пролеткульт, поясню — «пролетарская культура». Кстати, в государстве рабочих и крестьян был Пролеткульт, а Крестьянкульта почему-то не было.

«Театральная программа Пролеткульта не в „использовании ценностей прошлого“ или „изобретении новых форм театра“, а в упразднении самого института театра как такового с заменой его показательной станцией достижений в плане поднятия квалификации бытовой оборудованное масс. Организация мастерских и разработка научной системы для поднятия этой квалификации — прямая задача научного отдела Пролеткульта в области театра».

Сергей Эйзенштейн изъяснялся в духе того времени — коряво, но откровенно. Театр Пролеткульта был еще одним средством агитации, или оболванивания широких масс трудящихся и примкнувших к ним тунеядцев.

Москва — это не город, это целая вселенная! Где еще в одно и то же время может существовать такое множество театров и при этом совершенно не замечать друг друга? Или просто делать вид. Всем хватает места, у всех есть зрители, только вот поклонники есть не у каждого театра.

У Московского Художественного их хватало.

А у Первого рабочего театра Пролеткульта их не было. Зато у этого театра было нечто другое. То, что англичане называют «the Mandate of Heaven» — благословение Неба. Вернее — расположение и благоволение небожителей, в первую очередь наркома (министра) просвещения, товарища Луначарского. Соответственно расположению подтягивалось и все остальное — от пайков до жилищных условий. Правда, еды все равно было мало. Настолько мало, что новичок Александров, терзаемый голодом, попытался стащить краюху черного хлеба, принадлежащую Сергею Эйзенштейну. Дело закончилось жестокой дракой, после которой предмет спора был уничтожен объединенными усилиями.

Так и возникла великая дружба Сергея Эйзенштейна и Григория Александрова, которая продлилась до их совместной поездки за границу. Вернулись в Москву они уже «просто знакомыми».

Друзья работают рука об руку — ставят спектакли для пролетариата, а в 1924 году переходят работать в кино.

Александров помогает Эйзенштейну снимать его первые фильмы.

В 1924 году в свет выходят «Стачка» и «Броненосец „Потемкин“».

«Броненосец „Потемкин“» сразу же становится шедевром коммунистического кинематографа.

Не стану спорить о реальных достоинствах этого фильма. Скажу только, что коляска, катящаяся по бесконечной одесской лестнице — кадр оригинальный и запоминающийся.

Советское правительство активно распространяет фильм «Броненосец „Потемкин“» по всему миру, и мир узнает о молодом режиссере Сергее Эйзенштейне.

Но не о его молодом помощнике. Злые языки утверждают, что Эйзенштейна и Александрова связывали более глубокие чувства, нежели сотрудничество и обычная мужская дружба, но я не стану развивать эту скользкую тему.

Тем более, что в этом же 1924 году Александров женится (разумеется без всяких старорежимных глупостей вроде венчания!) на Ольге Ивановой, симпатичной актрисе из московского ансамбля, говоря языком той эпохи — агитбригады «Синяя блуза».

В мае 1925 года у молодых супругов рождается сын Дуглас Григорьевич Александров!

Почему — Дуглас, а не Карл или Фридрих? Все очень просто — увлекающиеся кинематографом родители назвали сына в честь американского киноактера Дугласа Фербенкса, незадолго до этого посетившего Москву.

Дуглас Фербенкс, кстати говоря, был сыном капиталиста, да еще и буржуазного адвоката.

Вдобавок он снимался в реакционных фильмах, таких как «Американец»(The Americano). Назвать сына в честь подобного субъекта было серьезной политической ошибкой.

Единственной, должно быть, ошибкой в жизни Григория Александрова.

Которая сошла ему с рук.

А вот тому же Эйзенштейну ошибки не простили — дали по ушам, и крепко дали.

Четвертого сентября 1946 года, когда было опубликовано постановление Оргбюро ЦК ВКП (б) «О кинофильме „Большая жизнь“», в котором досталось и создателям других фильмов.

Вот вам отрывочек из постановления:

«Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма „Иван Грозный“ обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, — слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».

Но подлинный шедевр Эйзенштейн и Александров сняли в 1927 году.

Да, это был настоящий шедевр. Шедеврище!

Всего десять лет прошло с 1917 года…

Еще были живы многие очевидцы тех событий…

В том числе и участники штурма винных погребов Зимнего дворца…

А в Москве снята историко-революционная лента «Октябрь»!

Не имеющая ничего общего с действительностью!

Но полностью соответствующая пожеланиям Кремля!

Это потом подобные творения начнут появляться словно грибы после дождя — «Ленин в Октябре», «Ленин в восемнадцатом году», «Юность Максима», «Котовский», «Чапаев»…

Первым был Эйзенштейн! Честь ему и слава! Или, как принято выражаться нынче — респект и уважуха! Именно он положил начало созданию легенды о революции.

Советская власть примечала все. И всем воздавала по заслугам. Кому — орден, кому — девять граммов в сердце, а кому — и то и другое с небольшим временным интервалом между воздаяниями.

Эйзенштейн, Александров и Тиссэ отличились — получайте награду!

Эдуард Тиссэ был оператором всех фильмов Эйзенштейна.

Награда одновременно оказалась и важным государственным поручением — летом 1929 года по распоряжению наркома культуры Луначарского Эйзенштейн, Александров и Тиссэ за казенный счет отправились в Европу и Америку для пропаганды советского киноискусства.

На три года.

Неплохой такой вояж, согласны?

Анекдот из жизни — по дороге в Париж, где они намеревались встретить новый 1930 год, Эйзенштейн и Александров ради развлечения и укрепления культурных связей между трудящимися приняли участие в съемках швейцарского фильма, призывающего то ли запретить, то ли разрешить аборты.

Съемки проходили в одной из клиник Цюриха. Александров играл роженицу, которую якобы готовили для кесарева сечения. Эйзенштейн в роли доктора крутился рядом.

Клиника во время съемок продолжала работать, поэтому в один момент рядом с «беременным» Александровым оказалась настоящая акушерка, то ли по запарке, то ли по тупости не заметившая огромной стрекочущей камеры и людей вокруг нее.

— В который раз вы рожаете, мадам? — спросила акушерка, приступая к сбору анамнеза.

Вопрос вызвал истерический хохот у «роженицы» и «доктора». Чуть съемку не сорвали.

Встретив, как и планировали, новый год в Париже, троица отплыла в Америку.

Пересекли Соединенные Штаты с востока на запад, потусовались в Голливуде, а затем отбыли в Мексику, где на деньги писателя Эптона Билла Синклера, симпатизировавшего коммунистам, снимали картину «Да здравствует Мексика!». Ясное дело — картина повествовала о тяжелой доле простого мексиканца.

Увы — картина не была окончена.

Забегая далеко вперед, скажу, что в 1979 году скучающий от безделья Александров из отснятого материала всё же смонтировал этот «великолепный» фильм, которому на Московском международном кинофестивале обеспечили почётный приз «За выдающееся и непреходящее значение для развития мирового киноискусства». Голливудские деятели скрипели зубами от зависти и заливали горе галлонами виски.

Под конец поездки Александров и Эйзенштейн рассорились.

Александрову хотелось самостоятельности. Ему надоел истеричный всезнайка Эйзенштейн, который без каких-либо на то оснований считал себя гением.

Александров тоже считал себя гением, но, сами понимаете, считал вполне обоснованно.

Вернувшись домой, Григорий Александров узнал, что его жена живет с актером Борисом Тениным, знакомым ей еще по «Синей блузе». Развод был оформлен быстро и без сожалений.

Вскоре Александрова вызвали в Кремль, к Сталину.

— А чувствуете ли Вы, товарищ Александров, в себе силы для самостоятельной работы? — спросил Сталин.

— Да, товарищ Сталин! — вытянулся Александров, почувствовав за спиной горячее дыхание Фортуны.

И, внимая мудрым указаниям вождя, снял (вернее, смонтировал из кусков кинохроник и «Октября») двадцатидвухминутный документальный фильм «Интернационал», прославляющий Сталина.

Любишь кататься по заграницам — умей услужить.

Следующая встреча со Сталиным состоялась на даче великого пролетарского писателя Максима Горького. В самом начале 1933 года.

Вождь посокрушался, что советскому народу не хватает веселых фильмов, и попросил Александрова снять для народа какую-нибудь комедию.

Просьбы товарища Сталина исполнялись быстрее повелений Чингисхана. Умел мужик себя поставить, еще как умел.

Александров снял фильм «Веселые ребята». Музыкальную комедию. Заодно и женился на исполнительнице главной женской роли Анюты — Любе Орловой, которую приметил еще на сцене музыкального театра при МХАТе.

В фильме играли джаз — музыку угнетенных негров. Тогда это разрешалось. Вредоносной музыкой «безродных космополитов» джаз станет почти два десятилетия спустя.

Александров немного перестарался.

Переборщил с весельем и не включил в сценарий ни одного партсобрания.

Ясное дело — взыскательная и беспристрастная советская критика встретила фильм в штыки, утверждая, что в нем недостаточно «революционного пафоса».

Пафоса в картине не было вообще, что правда то правда.

Перестраховщики из Наркомата просвещения РСФСР запретили выпускать картину на экраны кинотеатров. Не знали о том, что товарищ Александров выполнял поручение товарища Сталина.

Горький, который был в курсе дела, а также был вхож в Кремль, организовал просмотр «Веселых ребят» для Сталина и его приближенных.

Сталину фильм понравился.

Пятью минутами позже фильм очень понравился всему Наркомату просвещения РСФСР и всем критикам. И всем честным людям тоже. Многим до сих пор нравится. Мне тоже — фильм смешной, веселый и действительно совсем не коммунистический.

Картина «Веселые ребята» получила приз Венецианского кинофестиваля.

Следующим был фильм «Цирк». Пошловатая агитка, раскрывающая мнимые преимущества социалистического образа жизни.

Разумеется, Любовь Орлова играла в «Цирке» главную роль.

Склонен думать, что не без помощи агентов Коминтерна фильму «Цирк» дали Высшую премию на Международной выставке в Париже в 1937 году. Больно уж бездарная картина.

Вышедшая в 1938 году комедия «Волга-Волга» (премьера фильма состоялась 24 апреля 1938 года) пользовалась привычным для творений любимого режиссера вождя успехом. Угадайте, кто играл в ней главную женскую роль?

«Волга-Волга» стала любимым фильмом Сталина. Он смотрел эту картину очень часто.

Сюжет фильма прост и незатейлив.

Провинциальный божок — начальник управления мелкой кустарной промышленности города Мелководска Бывалов (само собой — бюрократ и карьерист) мечтает о переводе в Москву.

Однажды из Москвы приходит телеграмма о том, что необходимо направить на творческую олимпиаду самодеятельный коллектив. Вначале Бывалов никого посылать не хочет, так как считает эту затею пустой.

В городе есть два творческих коллектива, один из которых играет классическую музыку, а другой — народную. Руководители и музыканты обоих коллективов убеждают Бывалова в том, что ехать в Москву на соревнование надо обязательно и что ехать должны именно они. В итоге Бывалов везёт в Москву на пароходе коллектив с классическим репертуаром. Их соперники во главе с письмоносицей Стрелкой (вы еще не догадались, что ее играет Любовь Орлова?) плывёт вслед за ними…

В 1940 году Александров «сдает» очередную агитку — «Светлый путь». О возможностях, которые социализм открывает перед человеком.

В конце октября 1941 года Александров и Орлова эвакуируются в Алма-Ату, но почти сразу же Григория Александрова переводят в Баку руководить местной киностудией, а в сентябре 1943 года Александрова возвращают в Москву и вручают ему руководство «Мосфильмом».

В 1947 году Александров снимает комедию «Весна». Любовь Орлова исполнила в этом фильме сразу две роли и обе, конечно же, главные — жизнерадостной актрисы Веры Шатровой и суровой женщины-ученого Ирины Никитиной.

В историю фильм «Весна» вошел тем, что в нем впервые появилась в качестве экранной марки «Мосфильма» скульптура «Рабочий и колхозница» скульптора Веры Мухиной. Впрочем, свою премию на Венецианском фестивале 1947 года «Весна» получила.

В 1948 году Григорий Александров был удостоен звания народного артиста СССР.

Кстати говоря, в ряды Коммунистической партии Александров вступил только в 1954 году. Вы спросите, почему он не сделал этого шага раньше? Неужели хотел сэкономить на членских взносах? Ответ прост — биография каждого вступающего в партию внимательно и придирчиво изучалась. Просеивалась через мелкое сито. Рассматривалась в лупу. Григорий Александров явно не желал привлекать постороннего внимания к своему прошлому. Решился же он стать коммунистом только после смерти Сталина, когда «жить стало свободнее».

Руководителем «Мосфильма» Александров пробыл недолго.

С 1951 года он становится художественным руководителем режиссерского курса во ВГИКе.

А также ведет активную общественную работу. Активно ездит за границу в составе различных делегаций, выступает перед трудящимися, дает интервью.

Умирает Сталин — и отношение к Александрову резко меняется.

Его не обижают, нет — на него просто не обращают внимания.

В 1958 году он снимает фильм «Человек человеку…». Критика признает картину неудачной.

В 1960 году проваливается еще одна картина — «Русский сувенир».

Александров на время оставляет кинематограф и вспоминает о театре. В 1963 году он ставит на сцене Театра Моссовета пьесу Дж. Килти «Милый лжец», в основу которой легла переписка Бернарда Шоу и актрисы Патрик Кэмпбелл. Главную женскую роль исполняет… Любовь Орлова!

Теперь главное занятие Александрова — общественная работа. Он пишет мемуары — книгу «Эпоха и кино», в которой весьма вольно обращается с фактами, выступает где попросят, открывает мемориальные доски.

В память о прошлом Александров поучаствует в съемках нескольких телефильмов, а в 1974 году сделает последнюю попытку вернуться в большое кино — снимет художественный фильм «Скворец и лира». Шестидесятивосьмилетняя Любовь Орлова сыграет в нем разведчицу Людмилу Грекову, которая по сценарию была вдвое моложе ее.

Мосфильмовские остряки мгновенно переиначили название фильма, назвав его «Склероз и климакс».

Возможности кинематографа семидесятых годов во многом уступали нынешним — несмотря на все ухищрения оператора, скрыть возраст актрисы, исполняющей главную роль, не удалось. Но возраст Орловой был не единственной проблемой «Скворца и лиры». Фильм, задуманный как остросюжетный политический детектив, напоминал устаревшие, изобилующие пропагандистскими штампами картины сороковых годов.

Фильм «Скворец и лира» на экраны не выпустили — положили на полку кинохранилища.

На этом творческая деятельность Григория Александрова закончилась.

Оставшиеся девять лет он большей частью провел на своей даче во Внукове.

Его навещали только Фаина Раневская и Ростислав Плятт.

Умер Григорий Васильевич Александров в Москве в декабре 1983 года.

Давид Ойстрах

И музыка передо мной танцует гибко,

и оживает все

до самых мелочей…

Б. Окуджава. «Музыка»

Композитор Дмитрий Шостакович сказал о нем однажды: «Ойстрах — целая эпоха советского исполнительского искусства. Ойстрах — гордость советской музыкальной культуры. Весь свой огромный талант, все свое несравненное мастерство он отдавал людям, служению музыке. Ойстрах и скрипка, Ойстрах и музыка — эти понятия стали неразрывны. Его замечательное искусство давно завоевало мир. Не было уголка на земле, где бы не восхищались его удивительной, неповторимой игрой. Громадный репертуар Ойстраха включал в себя произведения мировой музыкальной классики, современной советской и зарубежной музыки. Многие скрипичные произведения впервые прозвучали в его исполнении, в том числе и мои…

В любом произведении он всегда находил что-то новое, неожиданное для слушателя. В музыке он находил обновление и это новое нес слушателям. Молодым нашим артистам, да и не только молодым, надо учиться вот такому рыцарскому отношению к своему искусству. Я, вероятно, не ошибусь, если скажу, что именно сочетание огромного таланта и непрестанного труда, соединение вдохновения и отточенного мастерства принесли Ойстраху славу „короля скрипачей“, „первой скрипки мира“, как его образно называли за рубежом».

А вот что вспоминал Святослав Рихтер: «Давида Ойстраха я знал давно. Отец познакомил меня с ним в Одессе, когда я был еще юн. Это был на редкость обаятельный юноша, красивый и очень симпатичный. Впоследствии я присутствовал на многих его концертах, он, на мой взгляд, величайший из всех слышанных мною скрипачей. Звук необыкновенной красоты и мощи, без тени нажима… С Ойстрахом я играл довольно поздно, после смерти Льва Оборина. Он был настолько скромен, что спрашивал меня: „Скажите по совести, Слава, Вам не слишком скучно играть со мной?“ Какая там скука!» Давид Федорович Ойстрах родился 30 сентября 1908 года в городе Одессе, в семье, где очень любили музыку. Появившись на свет, Давид получил фамилию Колкер, Ойстрахом он станет позже, взяв фамилию отчима. Отчим Давида, владелец небольшой лавочки, неплохо играл на скрипке и мандолине, мать пела в хоре в Одесском оперном театре. Этот самый театр и был тем местом, где Давид Ойстрах впервые услышал музыку в исполнении оркестра. Впечатление было настолько сильным, что запомнилось на всю жизнь. Уже будучи взрослым, Давид Федорович напишет: «Ощущение „звучащего чуда“ никогда не изгладится из моей памяти… Нельзя не пожалеть, что современные дети, привыкшие с пеленок к звукам, доносящимся к ним из репродукторов, лишены этого необычайного ощущения, этой радости — впервые услышать „живой“ оркестр».

Уже в пятилетнем возрасте Ойстрах начал заниматься главным делом своей жизни — играть на скрипке. Его первым и единственным учителем стал известный одесский скрипач и талантливый педагог Петр Соломонович Столярский.

Давиду повезло — он попал в хорошие, правильные руки. Знаменитый французский скрипач Жак Тибо так отзывался о Столярском: «Его педагогика — то, чем должно гордиться мировое искусство». Очень поэтично высказался о Столярском Исаак Бабель:

«Он населял Молдаванку и черные тупики Старого рынка призраками пиччикато и кантилены».

Уроки происходили на квартире у учителя. Ойстрах вспоминал: «Во всех комнатах толпились возбужденные и радостные малыши, а в коридорах сидели мамаши, ожидавшие своих вундеркиндов и с невероятным оживлением обсуждавшие чисто профессиональные скрипичные проблемы». Учеников у Столярского хватало, порой их число приближалось к сотне. Петр Соломонович работал с раннего утра и до самого вечера, а с самыми талантливыми учениками проводил по два-три урока в день. Столярский обладал редким и ценным даром мгновенно распознавать способности ребенка и, кроме того, умел их правильно развивать. Основой его метода был индивидуальный подход к каждому маленькому музыканту. Столярский никогда не показывал, как надо играть, — он учил владению инструментом. Владению творческому и свободному. «У него была горячая душа художника и необыкновенная любовь к детям. Работая с ребенком, он всегда умел найти путь к творческому сознанию ученика, заинтересовать его воображение, — рассказывал Давид Ойстрах о своем учителе. — Его интуиция, дар педагога были направлены на то, чтобы заинтересовать, увлечь ребенка. Он считал, и совершенно справедливо, что, держа в руках инструмент, ученик ни минуты не должен скучать. Его целью было как можно раньше пробудить в ребенке артистические качества, с раннего возраста привить ему профессиональное отношение к работе. Сначала, на первых уроках, Столярский шел к этому с осторожностью, но уже очень скоро настойчиво воспитывал в ученике понимание того, что работа с инструментом, труд сам по себе — это счастье, ценность твоей жизни. У занимавшихся с ним такое отношение к труду с годами буквально впитывалось в кровь. Может быть, именно за это я больше всего ему благодарен».

Забегая вперед, скажу, что в 1937 году на престижном Международном конкурсе имени Эжена Изаи в Брюсселе все призовые места заняли ученики Столярского — победителем стал Давид Ойстрах, а прочими лауреатами стали Елизавета Гиллельс, Буся Гольдштейн и Михаил Фихтенгольц. Подлинный триумф!

Столярский привил Ойстраху любовь не только к скрипке, но и к альту, которым Давид Федорович владел столь же великолепно. Достаточно вспомнить его исполнения партий альта в симфонии Берлиоза «Гарольд в Италии» и Концертной симфонии Моцарта.

Дебютное выступление перед публикой состоялось в 1914 году на ученическом утреннике, где Ойстрах играл в квартете.

В 1923 году Давид Ойстрах поступает в Одесскую консерваторию, где преподает П. С. Столярский. Учеба продолжается…

«Первое мое публичное выступление с оркестром состоялось в 1923 году на юбилейном вечере Столярского, — вспоминает он. — Я играл ля-минорный концерт Баха. После этого вечера Столярский похвалил меня и предложил мне начать учить концерт Чайковского. Излишне говорить, с каким энтузиазмом я взялся за это дело.

…Вспоминая себя в те годы, мне представляется, что играл я тогда достаточно свободно, бегло, интонационно чисто. Однако впереди еще были долгие годы упорной работы над звуком, ритмом, динамикой и, конечно, самое главное — над глубоким постижением внутреннего содержания музыки.

Большой толчок в моей карьере музыканта мне дали совместные выступления с крупнейшими музыкантами, приезжавшими к нам в Одессу. Я принимал участие в концертах А. В. Неждановой, Р. М. Глиэра, играл в качестве концертмейстера Одесского симфонического оркестра под управлением А. Пазовского, Н. Малько, И. Прибика, выступал с этим оркестром и как солист с концертами Чайковского и Бетховена.

…Окончив в 1926 году Одесскую консерваторию по классу П. Столярского, я продолжал упорно работать над совершенствованием техники, над новым репертуаром».

Упорно работать Ойстрах умел, иначе он не стал бы «тем самым Ойстрахом».

В Одессе Давид познакомился с молодой пианисткой Тамарой Ротаревой, которая вскоре стала его женой.

Сольные выступления быстро принесли талантливому молодому скрипачу известность. Однажды игру Ойстраха услышал гастролировавший в Одессе Николай Малько, в то время бывший главным дирижером оркестра Ленинградской филармонии. Поразился и пригласил Давида Ойстраха на открытие сезона 1928–1929 годов.

Ойстрах согласился, ибо предложение было из тех, от которых не отказываются, и переехал в Ленинград. Ленинградский дебют Ойстраха удался и послужил поводом для принятия им решения оставить оркестр и целиком посвятить себя сольным выступлениям.

В том же 1928 году Давид Ойстрах переехал в Москву. Москва встретила его хорошо — Ойстраха знали. Он быстро освоился и стал своим человеком в кругу столичных музыкантов, причем не простых, а выдающихся, таких как К. Н. Игумнов, Г. Г. Нейгауз, М. Б. Полякин, В. В. Софроницкий, А. И. Ямпольский, Л. М. Цейтлин. Давид Ойстрах буквально поразил их ярким талантом и неожиданной для своих лет зрелостью.

Поначалу с деньгами у семьи Ойстрахов (Давид Федорович к тому времени уже был женат) было туго. Ради заработка Ойстрах выступал в концертах в качестве антуража с одной известной в то время певицей, поскольку своих концертов у него было мало. Жене Давида Федоровича, Тамаре Ивановне, пришлось печь пирожки и продавать их на базаре. С тех пор Давид Федорович любил повторять, что плохих пирожков не бывает, пирожки могут быть только хорошими или очень хорошими.

В 1931 году у Давида Федоровича и Тамары Ивановны родился сын Игорь.

От концерта к концерту слава Ойстраха-скрипача растет. В 1934 году его приглашают преподавать в Московской консерватории. Педагогическая работа увлекает Ойстраха. «Я ничему не могу научить ученика, но вместе с ним мы можем многому научиться, вместе пойти вперед. Но я всегда помню, что ученик должен превзойти своего учителя, пойти дальше его. Это — самое трудное в педагогическом деле», — признавался Ойстрах.

Подобно Столярскому Ойстрах старался воспитывать не последователей, копирующих манеру исполнения педагога, а мастеров, обладающих своей, личной манерой игры, своеобразной и неповторимой. «Я порой должен „влезть“ в ученика, — говорил Ойстрах, — попытаться играть его руками, думать его головой, ошибаться так, как он. Лишь тогда начинаешь по-настоящему понимать его трудности и его возможности».

Ученики Давида Федоровича вспоминают его с неизменной теплотой. Александр Винницкий, профессор консерватории в Турку, Финляндия:

«Мое самое яркое впечатление — первая встреча с Давидом Ойстрахом. Когда я, мальчик-подросток, пришел к нему на прослушивание, первое, что он спросил у меня, было: „Могу ли я вас называть на „ты““?

Меня это поразило. Давид Ойстрах оказался очень простым, добрым и уютным в общении человеком. Все пять лет, которые я занимался в его классе, были удивительными. Я их часто вспоминаю и буду всю жизнь вспоминать».

А вот что вспоминала об одном из уроков Ойстраха с французской скрипачкой известная польская скрипачка и композитор Гражина Бацевич: «Ученица сыграла свою сонату — Давид слушал с большим вниманием. Когда она окончила, он сказал: „Великолепно, прекрасно, ты делаешь большие успехи. Исправила интонацию, обогатила динамику, аккорды уже не звучат так тупо и т. д.“. Радость, отражавшаяся на лице француженки, росла с каждой минутой. А так как оценка в самой превосходной степени продолжалась долго, то и радость дошла до грандиозных размеров. Когда девушка наконец почувствовала себя настоящей скрипачкой, Давид приступил к критике.

„Я заметил еще несколько погрешностей“, — начал разбирать сонату такт за тактом. Говорил о стиле, о фразировке, о ритме, свои замечания иллюстрировал исполнением, показывал приемы для исправления тысячи ошибок.

Скрипачка впитывала каждое его слово, но счастливое настроение ее не покидало, так как маэстро, несмотря на существенные замечания, не утратил своей доброжелательности. Чувствовалось, что преодоление этих мелких погрешностей не только доставит скрипачке большое удовлетворение, но и увеличит веру в собственные силы».

В 1939 году Давид Федорович станет профессором, а в 1950 году — заведующим кафедрой скрипки Московской консерватории.

Блестящие победы Ойстраха на международных конкурсах снискали ему мировую славу.

Вот что вспоминал композитор Арам Хачатурян: «Я познакомился с Давидом Ойстрахом в 1935 году в Ленинграде. Тогда меня, как молодого композитора, аспиранта Московской консерватории, выдвинули от Армении в члены жюри II Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. Возможно, из-за того, что я был в прошлом виолончелистом, меня включили в жюри скрипачей. На этом конкурсе я впервые и услышал Ойстраха, впервые его увидел. До этого я лишь на афишах встречал его имя. Члены жюри, среди которых были лучшие профессора Советского Союза, в том числе П. Столярский, имели блокноты и записывали туда впечатления по поводу игры участников конкурса. Но когда начал играть Ойстрах, я заметил, что многие закрыли блокноты и стали слушать. Закрыл свой блокнот и я. Это было такое вдохновенное, зрелое, артистическое исполнение программы, и в частности концерта Мендельсона, что не хотелось ничего дифференцировать, отмечать, раскладывать „по полочкам“, хотелось просто наслаждаться этим выдающимся исполнением. Несомненно, уже тогда была решена судьба первой премии».

Вторая премия Международного конкурса скрипачей имени Венявского, состоявшегося в 1935 году в Варшаве.

Первая премия Международного конкурса скрипачей имени Эжена Изаи в Брюсселе, о котором я уже упоминал. Идея международного музыкального конкурса принадлежала знаменитому бельгийскому скрипачу и композитору Эжену Изаи. Он мечтал организовать конкурс с разнообразной программой, которая позволила бы молодым виртуозам в полной мере продемонстрировать свою технику и артистизм, но не успел… Его замыслы воплотила в жизнь бельгийская королева Елизавета, ученица Изаи.

Победа на этом конкурсе далась Ойстраху нелегко. Вот что вспоминал о тех днях Илья Борисович Швейцер, друг Ойстраха и тоже скрипач:

«К моменту отлета из Москвы Ойстрах заболел ангиной и прибыл в Брюссель совершенно больным. Естественно, он не мог в полную силу участвовать в первом туре конкурса — все надежды возлагались на второй. Не знаю, по чьей вине, но после первого тура у конкурсантов сложилось твердое убеждение, будто на втором нужно играть только первую часть концерта. Ойстрах сосредоточился на первой части концерта Чайковского. Но в день выступления в 10 часов утра позвонил Абрам Ильич Ямпольский (представлявший в жюри нашу страну) и сообщил, что нужно, оказывается, играть все три части. Выступление Ойстраха было назначено на двенадцать часов дня, и потому можно представить, насколько потрясло его сообщение. Он связался с посольством СССР в Брюсселе и объявил о своем отказе выступать, так как финал концерта был совершенно выключен из подготовки и намечался только к третьему туру. В посольстве не приняли отказа, его последствия, как было объявлено, могли бы оказаться значительно страшнее неудачного выступления.

Ввиду безвыходности положения Ойстраху пришлось идти на риск. Большую моральную помощь в этот момент ему оказал пианист-аккомпаниатор Абрам Дьяков, который и сам, будучи не готовым к выступлению, стал наскоро отмечать купюры в третьей части… Конечно, концерт этот был прежде не раз сыгран Ойстрахом с эстрады. Но одно дело — играть перед обычной публикой, а другое — перед комиссией из лучших скрипачей и педагогов мира. Со слов Ойстраха, в первой части все складывалось нормально, ни на одну секунду он не терял самоконтроля и чувствовал положительную реакцию на свою игру. Вторая часть не представляла серьезного препятствия, а вот финал — это действительно наисложнейшее испытание для исполнителя. Сразу же после вступления, как мне рассказывал Давид Федорович, он впервые в жизни потерял управление собственной игрой. Нервное напряжение достигло апогея, или — как теперь определяют — он попал в стрессовую ситуацию. Какими спасительными ему казались музыкальные паузы, во время которых он набирал силы, чтобы все-таки благополучно закончить программу! А затем — в нарушение всех традиций — жюри стоя аплодировало Ойстраху.

А. И. Ямпольский, зная, что я являюсь близким другом Давида Федоровича, сказал мне: „Только тот, кто слышал Ойстраха на втором туре конкурса, может сказать, что он понимает величие Ойстраха. Даже Вы не можете представить себе предел его возможностей, несмотря на то, что Вы лучше всех знаете его игру“».

В 1939 году Ойстрах впервые исполнил новый скрипичный концерт Мясковского, а спустя год — скрипичный концерт Хачатуряна. Кстати, Хачатурян посвятил свой концерт Давиду Ойстраху.

Истинный талант многогранен — великий скрипач был также отличным шахматистом. Большой интерес вызвал его матч с Сергеем Прокофьевым, происходивший в Клубе мастеров искусств Москвы осенью 1937 года и завершившийся победой Ойстраха. По условиям матча побежденный должен был сыграть концерт!

Первая скрипка Советского Союза!

Да что там Советского Союза — первая скрипка мира!

Сам Давид Федорович не любил, когда его называли первым скрипачом. «Первого быть не может, есть первые», — говорил он.

Давиду Ойстраху повезло — он не стал жертвой сталинских репрессий. Хотя однажды Давид Федорович скажет, что после того, как взяли последнего соседа по лестничной клетке, он перестал чувствовать себя человеком. Ждал, что вскоре придут и за ним, но, к счастью, так и не дождался.

Во время Великой Отечественной войны Ойстрах много выступал. Играл на радио и ездил с концертами, поднимающими настроение людям, по разным городам, не исключая и осажденного немцами Ленинграда. Да-да — в 1943 году Давид Федорович летал в осажденный Ленинград и выступал в зале Ленинградской филармонии. Впоследствии он вспоминал: «Несмотря ни на что, публика, не снимавшая пальто из-за холода, переполнила зал филармонии. Я играл канцонетту из концерта Чайковского, когда зазвучала сирена воздушной тревоги. Никто даже не встал. И я доиграл концерт до конца».

В то же время начались совместные выступления Давида Ойстраха с пианистом Львом Обориным и виолончелистом Святославом Кнушевицким в составе трио виртуозов.

В 1943 году Давиду Ойстраху была присуждена Сталинская премия.

В 1953 году ему было присвоено звание Народного артиста СССР.

В 1960 году Ойстраху была присуждена Ленинская премия.

С 1958 по 1974 год Давид Ойстрах возглавлял жюри по скрипке на Международном конкурсе имени П. Чайковского в Москве. С начала шестидесятых Д. Ф. Ойстрах стал выступать также и как дирижер, под руководством которого играли замечательные оркестры и солисты.

А играл Давид Ойстрах на скрипке, сделанной в 1705 году великим Страдивари. Нет, скрипка не была собственностью Давида Федоровича — ее предоставило государство.

Триумфальные гастроли, толпы поклонников, восторженные отзывы маститых музыкантов и обычных ценителей музыки, всемирное признание — это могло вскружить голову кому угодно, но только не Ойстраху. До конца своей жизни он оставался скромным, деликатным, приятным в общении человеком, неизменно пользовавшимся не только уважением, но и любовью окружающих.

Давид Федорович Ойстрах скончался двадцать четвертого октября 1974 года от сердечного приступа после блестящего концерта в Голландии. Его похоронили в Москве.

Ученик Давида Ойстраха, лауреат Первого конкурса имени Чайковского Виктор Пикайзен в передаче «Непрошедшее время» на радиостанции «Эхо Москвы» скажет: «…его уроки были подчинены только музыке. Он, по сути, был враг всякой позы, всякой фальши. Он воспитывал вкус, он воспитывал отношение к музыке. Я перечитываю книги Нейгауза, Станиславского, это всё очень близко. Ни одной ноты не было сыграно на публику. Добрый, умный был человек очень, с чувством юмора. Я Вам сейчас продемонстрирую одну его надпись на нотах. Дело в том, что на своем последнем концерте, в 1972 году, он на бис сыграл вальс-каприз Шуберта-Листа в его же обработке. Я зашел, попросил написать два слова. И вот что он написал: „Моему дорогому Вите Пикайзену, которого я очень люблю, от Давида Федоровича не-Шуберта“».

Фаина Раневская

Вы помните… О да! забыть нельзя

Того, что даже нечего и помнить…

Мне хочется Вас грезами исполнить

И попроситься робко к Вам в друзья…

И. Северянин. «Янтарная элегия»

Все бранят меня за то, что я порвала книгу воспоминаний. Почему я так поступила?

Кто-то сказал, кажется, Стендаль: «Если у человека есть сердце, он не хочет, чтобы его жизнь бросалась в глаза». И это решило судьбу книги. Когда она усыпала пол моей комнаты, листья бумаги валялись обратной стороной, т. е. белым, и было похоже, что это мертвые птицы.

«„Воспоминания“ — невольная сплетня», — писала Фаина Раневская.

Раневская — это сценический псевдоним, ставший фамилией. Настоящая фамилия великой актрисы — Фельдман.

Фаина Фельдман родилась двадцать седьмого августа (по старому стилю — пятнадцатого) 1896 года в городе Таганроге.

В весьма состоятельной еврейской семье. Отец Фаины, Гирши Хаймович, был владельцем фабрики сухих красок, нескольких доходных домов, галантерейного магазина и даже парохода «Святой Николай». В семье было четверо детей — два брата и старшая сестра Фаины Белла.

«Актрисой себя почувствовала в пятилетнем возрасте. Умер маленький братик, я жалела его, день плакала. И все-таки отодвинула занавеску на зеркале — посмотреть, какая я в слезах».

Маленькая Фанечка была застенчива, неуклюжа, да вдобавок слегка заикалась. Все это сделало ее ранимой и замкнутой девочкой. Учиться она не любила.

«Училась плохо, арифметика была страшной пыткой. Писать без ошибок так и не научилась. Считать тоже. Наверное, потому всегда, и по сию пору, всегда без денег…».

Начав образование в младших классах Мариинской женской гимназии, Фаина закончила его дома. В итоге она хорошо музицировала и пела, могла сносно изъясняться на французском и немецком языках, прочла все книги в отцовской библиотеке. Читать Фаина любила.

«В детстве я увидела фильм, изображали сцену из „Ромео и Джульетты“. Мне было двенадцать. По лестнице взбирался на балкон юноша неописуемо красивый, потом появилась девушка неописуемо красивая, они поцеловались, от восхищения я плакала, это было потрясение…».

С кинематографа увлечение перешло на театр. Раневская пересмотрела все спектакли, которые шли в Таганроге, и страстно возжелала стать актрисой. Это желание тлело в ее душе и вдруг вспыхнуло пламенем!

Во время поездки в Москву в 1913 году, после того, как Фаина Фельдман побывала на спектакле «Вишневый сад», который шел на сцене Московского Художественного театра. Фаина была потрясена игрой столичных актеров. Не случайно фамилия одной из героинь стала ее псевдонимом.

Фаина вернулась в Таганрог с четким и ясным планом действий.

Сдала экстерном экзамены за гимназический курс.

Стала посещать занятия в частной театральной студии, где училась правильно двигаться на сцене.

Путем долгих упорных тренировок выучилась говорить, чуть растягивая слова, скрыв тем самым свое заикание.

И когда сочла, что час настал, заявила отцу:

— Я хочу стать актрисой!

Если бы Гирш Фельдман знал, что он войдет в историю только как отец великой актрисы Фаины Раневской, он бы сразу согласился. Снял бы дочери приличную квартиру в Москве, нанял бы слуг, назначил бы щедрое содержание и сказал:

— Ты только играй! Служи искусству! И не вздумай уйти со сцены!

Тогда Фаина точно бы заскучала и стала художницей. Или акушеркой.

Но отец не проявил понимания. Отнюдь.

— Фаина, я позволяю тебе делать все, что взбредет в твою умную голову, — сказал он. — И всегда смотрю на твои выходки снисходительно. Нравится тебе ходить в студию господина Говберга и кривляться там — я не возражаю. Я сам был молодым. Но всему есть предел! Слава богу, тебе не надо зарабатывать себе на кусок хлеба…

— Папа, я хочу стать актрисой!

— Я это уже слышал, — поморщился отец. — Лучшее, что ты можешь сделать, это пойти и выпить холодной воды. Это помогает успокоиться.

Фаина не успокоилась — она покинула Таганрог и уехала в Москву.

«Господи, мать рыдает, я рыдаю, мучительно больно, страшно, но своего решения я изменить не могла, я и тогда была страшно самолюбива и упряма… И вот моя самостоятельная жизнь началась».

Москва, на расстоянии казавшаяся Фаине волшебным городом, где сразу сбываются все мечты, при ближнем знакомстве оказалась совсем не такой.

Дороговизна, суета, недружелюбие к провинциалам…

В театральную школу поступить не удалось, Фаину сочли недостаточно одаренной.

Недолгое время девушка брала платные уроки сценического мастерства, но и их вскоре пришлось бросить. Денег не хватало…

«Первым учителем был Художественный театр. В те годы Первой мировой войны жила я в Москве и смотрела по нескольку раз все спектакли, шедшие в то время».

Балерина Екатерина Васильевна Гельцер, с которой Фаина познакомилась в Москве, пожалела ее и порекомендовала своим знакомым в Малаховский летний театр под Москвой. Для игры в массовке, но — в настоящем театре, на сцене которого играли известные актеры!

Раневская очень хотела попасть в труппу Художественного театра. Мечтала.

И однажды ей улыбнулась удача — Василий Иванович Качалов по дружбе устроил Фаине встречу с самим Немировичем-Данченко! Можно представить, как волновалась Раневская.

Владимир Иванович беседовал с Раневской приветливо. Сам он не видел ее игру, но слышал несколько лестных отзывов о ней от актеров Малаховского театра.

— Надо подумать, — сказал он в заключение, — возможно, Вы будете приняты в труппу.

Обрадованная донельзя, Раневская вскочила и принялась кланяться и благодарить. В волнении она забыла имя и отчество Немировича-Данченко и назвала его Василием Степановичем.

Данченко удивленно посмотрел на Раневскую, она поняла, что допустила оплошность и выбежала из кабинета, не простившись.

Качалов, узнав о конфузе, попросил Немировича-Данченко принять Раневскую вторично, но тот отказал.

— Нет, Василий Иванович, и не просите, она, извините, ненормальная. Я ее боюсь.

В 1916 году Фаине удается подписать договор с антрепризой Ладовской на роли «героинь-кокет». Условия сносные — тридцать пять рублей в месяц «со своим гардеробом». Она уезжает с труппой в Керчь полная надежд, которым, увы, не суждено сбыться — выступления труппы не пользовались успехом у зрителей.

Фаина покидает труппу и начинает скитаться по провинциальным театрам.

Весной 1917 года вся семья Фаины эмигрирует. Отплывает в Турцию на собственном пароходе «Святой Николай». Фаина отказывается уезжать — она остается в России.

Переживает ужасы Гражданской войны, играет в разных труппах, незаметно для себя самой становится опытной актрисой и все это время мечтает о том, как она будет играть на сцене московского театра.

Не важно какого — главное, чтобы столичного! Театра, на спектакли которого не приходят в тулупах, театра, в котором не лузгают семечки и не курят душных самокруток.

Мечта почти сбывается, когда в 1925 году Фаина Раневская вместе со своей лучшей и единственной подругой Павлой Вульф поступают в передвижной театр Московского отдела народного образования (МОНО). Почти, потому что весной следующего года театр закрыли и подругам пришлось вернуться в провинцию…

Донецкая область.

Баку.

Гомель.

Смоленск.

Архангельск.

Сталинград.

Снова Баку.

Ташкент.

«Я провинциальная актриса. Где я только ни служила! Только в городе Вездесранске не служила!», — говорила Раневская.

Настойчивости Раневской было не занимать — в 1930 году она пишет проникновенное письмо главному режиссеру московского Камерного театра Александру Таирову с просьбой принять ее в труппу. Смелый шаг. Таиров отказывает, но потом вдруг меняет свое решение, и Раневская наконец-то становится актрисой московского театра.

Ее дебют — роль Зинки в спектакле «Патетическая соната».

«Да, я испорчена Таировым, — вспоминала Фаина Георгиевна. — Была провинциальной актрисой, служила в Ташкенте, и вдруг Александр Яковлевич пригласил меня на роль… Вся труппа сидела в зале, а я что-то делала на сцене — ужасно, чудовищно, по-моему, все переглядывались, пожимали плечами. Таиров молчал. Так было день, второй, третий. Потом вдруг в мертвом зале Александр Яковлевич сказал: „Молодец! Отлично! Видите, какая она молодец, как работает! Учитесь!“ У меня выросли крылья…»

Первой работой Раневской в кино стала роль госпожи Луазо в фильме «Пышка» Михаила Ромма. Это было в 1934 году.

Снимали «Пышку» в огромном, новопостроенном павильоне. Неотапливаемом, сыром и холодном. Ромм поначалу не пользовался авторитетом у руководства Москинокомбината. Его считали недотепой, снимающим немые ленты в эпоху звукового кино и давали для съемок только ночные смены. «С тех пор я, как сова, по ночам не сплю!», — утверждала Раневская.

Вдобавок ко всему ее съемочное платье было сшито из той же ткани, которой обили дилижанс. Оно было очень тяжелым. «Я чувствовала себя штангистом, месяц не покидающим тренировочный помост! И когда закончила сниматься, мы с Ниночкой (Ниной Сухоцкой, снявшейся в „Пышке“ в роли монахини) поклялись на Воробьевых горах, как Герцен и Огарев, что наши женские ноги никогда не переступят больше порога этого ада!»

Несмотря на то что фильм был немым, дотошная Раневская раздобыла томик рассказов Мопассана на французском и выучила для съемок ряд фраз госпожи Луазо на языке оригинала!

Оставшись без ролей в Камерном театре («Патетическая соната» была снята с показа), Раневская в 1935 году переходит в другой московский театр — Центральный театр Красной Армии. Здесь она сыграет много ролей — роль матери в пьесе «Чужой ребенок», роль свахи в пьесе Островского «Последняя жертва», роль Оксаны в пьесе Корнейчука «Гибель эскадры» и главную роль в пьесе Горького «Васса Железнова».

В 1937 году она снимется у режиссера Игоря Савченко. Сыграет попадью в фильме «Дума про казака Голоту».

— Роли для вас нет, — Савченко Раневской, — но в сценарии есть такой дьячок, вернее попик, скупой — капли йода даром не даст. Мы можем сделать из него женщину — будет он попадьей.

— Ну, если вам не жаль оскопить человека, я согласна, — рассмеялась Раневская.

1939 год стал для Раневской и неприятным, и приятным одновременно. Даже не приятным, а знаменательным!

Неприятным, потому что Раневскую вдруг пригласили в Малый театр. Туда, где играла великая Ермолова! Разве можно было устоять?

Раневская с радостью принимает предложение и со скандалом покидает театр Красной Армии, откуда ее не хотели отпускать. Но (ах уж это «но») старейшины Малого театра дружно ополчились против новенькой и в считанные дни выжили ее из театра.

Раневская осталась без работы и полностью отдалась кинематографу. Снялась сразу в трех картинах.

В фильме «Человек в футляре» режиссера Анненского она сыграла роль жены инспектора.

В фильме «Ошибка инженера Кочина» (сценарий написал Юрий Олеша) режиссера Мачерета — роль жены портного Гуревича Иды.

«Режиссер сделал меня идиоткой! „Войдите в дверь, остановитесь, разведите руки и улыбнитесь. И все!“ — сказал он мне, потом оказалось, что я радостно приветствую нкаведистов. Это я, которой по ночам снится один и тот же сон: „Спасите! За мной гонится НКВД!“ — просит меня запыхавшаяся корова. Я прячу ее в сундук, но не могу закрыть крышку — рога мешают. Хочу попросить корову опустить голову пониже, но мучаюсь оттого, что не знаю, как обратиться к ней, мадам, гражданка или товарищ корова?».

На съемках «Ошибки инженера Кочина» завязывается дружба между Фаиной Раневской и Любовью Орловой, сыгравшей в картине роль вражеской пособницы.

В комедии Татьяны Лукашевич «Подкидыш» Раневская сыграла самоуверенную, командующую безропотным подкаблучником-мужем дамочку.

«Муля, не нервируй меня!»

Эта фраза стала визитной карточкой актрисы.

Ее вывеской.

Ее проклятием.

Раневскую страшно раздражало то, что при виде ее незнакомые люди, и взрослые, и мальчишки, начинают восклицать: «Муля, не нервируй меня!». Со временем она возненавидела роль, давшую ей всесоюзную популярность.

Кстати, фразу эту Раневская придумала сама. На свою же голову.

Через много лет Леонид Ильич Брежнев, вручая Фаине Георгиевне Раневской орден Ленина, не сможет удержаться от того, чтобы пропищать: «Муля, не нервируй меня!» Раневская презрительно пожмет плечами и скажет: «Леонид Ильич, ко мне так обращаются только невоспитанные уличные мальчишки!». Брежнев смутится и тихо ответит: «Извините, просто я вас очень люблю».

Следующими ролями Раневской в кино станут жена инспектора в фильме «Человек в футляре» и тетка Добрякова в картине «Любимая девушка».

Годом позже «Подкидыша» Михаил Ромм во второй раз пригласил Фаину Раневскую сниматься в его картине.

Ромм побывал в Западной Украине, только что присоединенной к Советскому Союзу, набрался там «мелкобуржуазных» впечатлений и решил снять социально-психологическую драму «Мечта», в которой Раневская сыграла роль хозяйки меблированных комнат — мадам Розы Скороход.

Работа над ролью раскрыла огромное трагическое начало в таланте Фаины Раневской. Ее героиня, жалкая и подлая, вызывающая одновременно и сострадание и презрение, получилась такой естественной, такой настоящей!

Раневская вспоминала: «За всю долгую жизнь я не испытывала такой радости ни в театре, ни в кино, как в пору нашей второй встречи с Михаилом Ильичем. Такого отношения к актеру, не побоюсь слова „нежного“, такого добро-желательного режиссера-педагога я не знала, не встречала. Его советы, подсказки были точны, необходимы. Я навсегда сохранила благодарность Михаилу Ильичу за помощь, которую он оказал мне в работе над ролью пани Скороход в „Мечте“, и за радость, когда я увидела этот прекрасный фильм на экране».

Высокую оценку таланта Раневской дал Сталин. После просмотра одного из фильмов с ее участием он сказал:

— Вот товарищ Жаров хороший актер, понаклеит усики, бакенбарды или нацепит бороду, и все равно сразу видно, что это Жаров. А вот Раневская ничего не наклеивает и все равно всегда разная…

Во время войны Фаина Раневская была эвакуирована в Ташкент, но в 1943 году она вернулась в Москву, и тут же поступила в Театр драмы (ныне этот театр носит имя В. Маяковского).

Раневская снялась в нескольких «проходных» фильмах, а потом была приглашена режиссером Исидором Анненским на роль мамаши в фильме «Свадьба». Великолепный фильм с великолепными актерами и двумя незабываемыми фразами. Фразой Фаины Раневской: «Хочут свою образованность показать», и фразой Осипа Абдулова: «В Греции все есть».

А кто, по-вашему, сказал: «Красота — это страшная сила!»? Конечно же Раневская. В фильме Григория Александрова «Весна» она сыграла эпизодическую роль тетушки главной героини.

Помимо «Весны» в 1947 году Фаина Раневская снимается в фильме «Золушка» по пьесе Е. Шварца в роли мачехи. Известный писатель, драматург и киновед Глеб Скороходов в книге «Разговоры с Раневской» пишет: «В ее Мачехе зрители узнавали, несмотря на пышные „средневековые“ одежды, сегодняшнюю соседку-склочницу, сослуживицу, просто знакомую, установившую в семье режим своей диктатуры. Это бытовой план роли, достаточно злой и выразительный. Но в Мачехе есть и социальный подтекст. Сила ее, безнаказанность, самоуверенность кроются в огромных связях…»

В Москве Раневская жила в комнате в большой коммунальной квартире, расположенной в Старопименовском переулке. Та еще была комната — ее окно буквально упиралось в стену соседнего дома, почему и даже днем у Раневской горели электрические лампы. Фаина Георгиевна находила повод для шутки и здесь:

— Живу, как Диоген. Видите, днем с огнем!

Своей подруге Марии Мироновой Раневская как-то сказала:

— Это не комната. Это сущий колодец. Я чувствую себя ведром, которое туда опустили.

Дважды лауреату Сталинской премии (1949 и 1951 годов) в таких условиях жить было нельзя. Даже неприлично. Поэтому в начале пятидесятых Раневская получила двухкомнатную квартиру в высотном доме на Котельнической набережной. Том самом знаменитом Доме на набережной.

Новая квартира не шла ни в какое сравнение с былым «колодцем». Квартира, полученная Раневской, именовалась «квартирой высшей категории» и носила это высокое имя по праву.

Две смежно-изолированные комнаты, просторный холл, огромная кухня, кладовка размером с прежнее жилище. В доме был даже подземный гараж для машин жильцов!

Разумеется, Фаина Георгиевна не могла не окрестить свой новый дом «Котельническим замком».

В 1969 году Раневская переедет в кирпичную шестнадцатиэтажную «башню» в Южинском переулке, чтобы жить рядом со «своим» театром имени Моссовета.

С театром имени Моссовета у Фаины Георгиевны сложатся непростые отношения. Она придет туда в 1949 году и… останется недовольна. Как тем, что репертуар театра скучен и бесцветен, так и главным режиссером Юрием Александровичем Завадским.

С режиссерами у Раневской отношения не складывались всю жизнь. Один из режиссеров — знаменитый Алексей Дмитриевич Попов — сказал однажды, что Раневская больна «режиссероненавистничеством».

Раневская придирчиво отбирала роли и не соглашалась играть «что попало».

Раневская вольно обращалась с текстом, порой полностью переписывая его.

Раневская ожесточенно спорила с режиссером по любому казавшемуся ей важным поводу.

Раневская часто затмевала своей игрой всех остальных актеров.

Раневская была остра на язык.

Задумайтесь и ответьте — какому режиссеру может понравиться работать с такой актрисой?

В спектакле «Шторм» по пьесе Билль-Белоцерковского Раневская играла спекулянтку. Небольшая роль, можно сказать — эпизод. Роль Раневской понравилась, понравилась настолько, что она полностью переписала текст роли — автор разрешил ей это сделать.

Играла Раневская великолепно (по-другому она и не умела), и Завадский заметил, что после сцены с участием Раневской зрительный зал пустел больше чем наполовину. Завадский «убрал» из спектакля Раневскую вместе с ее персонажем.

— Вы слишком хорошо играете свою роль спекулянтки, и от этого она запоминается чуть ли не как главная фигура спектакля, — сказал он Фаине Георгиевне.

— Если нужно для дела, я буду играть свою роль хуже, — предложила Раневская, но Завадский своего решения не изменил.

«В театре Завадского заживо гнию», — говорила Раневская.

В 1955 году Раневская покидает театр имени Моссовета и переходит в театр имени Пушкина, бывший Камерный театр, тот самый, с которого началась ее карьера столичной актрисы.

Увы, в одну и ту же воду нельзя войти дважды. От того, «Таировского», театра в театре Пушкина не осталось ничего. Камерный театр был «убит» двадцать пятого июня 1949 года, когда Таирова перевели режиссером в театр имени Евгения Вахтангова, а Камерный театр закрыли «на реорганизацию».

В театре Пушкина Раневская прослужила до 1963 года и… вернулась в театр имени Моссовета, к Завадскому.

И Завадский взял ее в труппу! Несмотря на непростые отношения между ними.

Два талантливых человека всегда смогут пожертвовать личным во имя больших целей и возобновить сотрудничество.

Однако свободолюбивую натуру не изменить. Спустя несколько лет Фаина Раневская напишет: «Терплю невежество, терплю вранье, терплю убогое существование полунищенки, терплю и буду терпеть до конца дней. Терплю даже Завадского. Наплевательство, разгильдяйство, распущенность, неуважение к актеру и зрителю. Это сегодня театр — развал. Режиссер — обыватель.

Стыдно публики. Никого из „деятелей“-коллег ничего не волнует. Кончаю мое существование на помойке, т. е. в театре Завадского».

С началом пятидесятых Раневская почти перестает сниматься в кино. Нет, ее поначалу продолжают приглашать режиссеры, но Раневская разборчива — она не хочет сниматься где попало. О своих работах в кино Фаина Георгиевна выражалась подчас весьма резко: «Деньги съедены, а позор остался». Разборчивость свою Раневская поясняла фразой: «Сняться в плохом фильме — все равно что плюнуть в вечность».

Постепенно ее перестанут приглашать режиссеры, и за все пятидесятые годы она снимется только в фильме «Девушка с гитарой», который больше всего известен сейчас тем, что в нем дебютировал в эпизодической роли инженера-пиротехника Юрий Никулин.

В 1960 году режиссер Надежда Кошеверова, снявшая когда-то «Золушку», уговаривает Раневскую на главную роль в своей новой картине «Осторожно, бабушка!». Раневская соглашается.

С Кошеверовой у Раневской сложились странные отношения. С одной стороны, они вроде как дружат, с другой — Раневская никак не может простить Кошеверовой одного поступка. В фильме «Золушка», в сцене, где хрустальный башмачок приходился по ноге дочери Мачехи-Раневской, та громко командовала капралу: «За мной!», запевала: «Эх ты, ворон, эх ты, ворон, пташечка! Канареечка жалобно поет!» — и с песней маршировала во дворец. Кошеверова сочла кадр с пением Раневской неподходящим и вырезала его при монтаже картины. Раневская рассвирепела («Можно подумать, что мне приходилось в кино часто петь!») и обиделась.

Фильм «Осторожно, бабушка» успеха у зрителя не снискал. Несмотря на громкое имя исполнительницы главной роли. Отношения Раневской и Кошеверовой стали напоминать отношения между СССР и США. «Холодная война», иначе и не скажешь.

А вот роль в фильме режиссера Вениамина Дормана «Легкая жизнь» получилась успешной. Впрочем, успешным был и сам фильм, снятый в 1964 году. Раневская бесподобно сыграла спекулянтку по прозвищу Королева Марго, которая «делает дела» вместе с главным героем — заведующим химчисткой Бочкиным (Ю. Яковлев).

Последней работой Фаины Георгиевны в кино станет роль директора цирка в картине «Сегодня новый аттракцион» режиссера… Надежды Кошеверовой.

Кошеверова уговорила-таки Раневскую, но далось ей это нелегко. Условия, на которых Фаина Георгиевна согласилась сниматься, были таковы:

— двойная оплата;

— всего лишь однодневное пребывание на съемках, которые проводились в Ленинграде;

— билеты в отдельное купе, причем в купе «тихое», которое расположено не над колесами, а в середине спального вагона;

— проживание в гостинице «Европейская», в номере с видом на Русский музей;

— никаких контактов с животными (и это при том, что по сюжету директор цирка обожает всяческую живность).

Сдается мне, что Раневская не хотела сниматься, но по каким-то своим причинам или уже после долгих уговоров просто не могла отказать прямо. Вот и выдумала свои условия, неслыханные по тем временам.

Картина «Сегодня новый аттракцион» стала последней работой Фаины Раневской в кино…

Раневская привыкла к одиночеству. Она никогда не была замужем. Лишь несколько лет, в начале шестидесятых годов, вместе с Раневской жила ее родная сестра Изабелла Георгиевна Аллеен, которой Раневская помогла вернуться в Советский Союз из Турции. Но Изабелла вскоре умерла, и Раневская вновь осталась одна. Правда, у нее было много друзей. Несмотря на «колючий» характер, Фаина Георгиевна была человеком добрым, щедрым и очень отзывчивым.

Нельзя не восхищаться женщиной, которая на восемьдесят восьмом году жизни внимательно, даже дотошно, штудирует толстые книги, пытаясь понять, почувствовать далекую эпоху Смутного времени и роль Бориса Годунова в ней.

Как не вспомнить: «What's Hecuba to him, or he to Hecuba…»[2]

Раневская была интеллектуальной, образованной, думающей актрисой.

Ее образы создавались прежде всего умом.

И что это были за образы!

Придирчивый исследователь и скрупулезный аналитик своих персонажей, Фаина Георгиевна нередко самовольно и самостоятельно дорабатывала текст своей роли. Дописывала его. И делала это не из желания показать себя умнее всех и не из потребности хулиганить. Она улучшала текст. Она чувствовала, знала, что эти слова будут здесь чрезвычайно уместны. Она верила, что ее дополнения помогут ей лучше и полнее раскрыть образ. Она отчаянно защищала свою «отсебятину», потому что верила — нельзя обойтись без нее.

В инсценировке чеховского рассказа «Драма» Раневская произносит в три раза больше текста, чем действительно написано у автора. Да какого текста — безупречно стилизованного под неповторимый чеховский стиль!

Девятнадцатого октября 1983 года Раневская ушла со сцены.

По своей воле, без каких бы то ни было торжественных проводов.

Торжественных мероприятий она никогда не любила.

— Вы мне сейчас наговорите речей. А что же вы будете говорить на моих похоронах? — сказала она в ответ на предложение публично отметить восьмидесятилетний юбилей.

Скончалась Фаина Георгиевна Раневская ровно через девять месяцев после ухода из театра — девятнадцатого июля 1984 года.

«У меня хватило ума глупо прожить жизнь», — однажды сказала она.

А еще Фаина Георгиевна любила повторять: «Живите так, чтобы вас запомнили даже сволочи». Ее запомнили все — и сволочи, и хорошие люди; и гении, и бездари; и умные, и не очень.

Она это заслужила.

Сергей Королев

Каждый день по-новому тревожен…

А. Ахматова. «Четки»

Первым делом в то время были самолеты. И все такое прочее. Неодушевленное, но летающее, стреляющее, побеждающее, преодолевающее…

Люди были на втором месте, ну а вредители и прочая мразь на последнем.

Сергей Павлович Королев был не простым вредителем, а настоящим врагом народа. Врагом, совершившим чудовищные преступления. Преступления, о которых говорилось в статье 58, пунктах 7 и 11 Уголовного кодекса РСФСР.

«Подрыв государственной промышленности… совершенный в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности…». Подрыв совершался не просто так, а при помощи «всякого рода организационной деятельности».

Разумеется, столь тяжкие преступления «влекут за собой высшую меру социальной защиты — расстрел». Как вариант Уголовный кодекс предусматривал альтернативную меру наказания: «…объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда». Это альтернативное наказание практически никогда не назначалось — власти резонно опасались, что тогда от желающих не будет отбоя. А может быть, играли роль экономические соображения, ведь пуля в затылок обходится куда дешевле, чем билет до, скажем, польской границы.

— Нам обещали книгу об «интересных людях, связавших свою жизнь с Москвой»! — возмутятся сейчас некоторые читатели. — А не о врагах народа!

— Враги народа бывают разные, — возражу я. — Сергей Павлович Королев по полному праву стал одним из героев этой книги.

Во-первых, Сергей Павлович Королев родился в городе Житомире, поступил в Киевский политехнический институт, но две трети своей жизни он провел в Москве или вблизи от нее — в городе, который называется Королев.

Во-вторых, если бы каждый враг народа сделал бы для своей страны, да и для науки вообще, столько хорошего, сколько сделал Сергей Павлович Королев… Ну, вы меня поняли.

В-третьих, Сергей Павлович Королев был человеком интересным. Не как Главный конструктор, а просто как человек, да вдобавок человек, стоявший у самых истоков такого интересного дела, как полеты в космос.

Я не собираюсь превращать эту главу моей книги в очередной пересказ биографии Дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, академика Академии Наук СССР С. П. Королева.

Я уверен, что все читатели в той или иной мере знакомы с основными вехами его жизни. С его, так сказать, официальной биографией.

Родился…

Учился…

Работал…

Разработал…

Награжден…

Создал…

Награжден…

Осуществил…

За строчками официальной биографии человек почти не виден. Сквозь них, строчки эти, больше проглядывает его парадный образ.

Каким он был — Сергей Королев?

Представьте себе — вам тридцать два года.

Вы живете в Москве, занимаетесь любимым делом — создаете ракеты, у вас есть дом, семья и какое-то общественное положение. Свой мир, короче говоря.

И вдруг в одно прекрасное, то есть наоборот — ужасное, мгновение подпорки вашего мира рушатся, и он переворачивается.

Вашим домом становится тюрьма.

Вашей «работой» становятся допросы, на которых вы отбиваетесь от высосанных из пальца обвинений во вредительстве. На допросах вас всячески унижают и часто избивают.

Вашей семье ничего не известно о вас, как и вам о семье.

Ваше общественное положение… ох, да что тут говорить. Какое общественное положение может быть у вредителя. Ваши бывшие коллеги или сидят в соседних камерах, или делают вид, что никогда не были знакомы с вами, а самые, мягко выражаясь, беспринципные из них подписывают акты и заключения, вас уличающие.

Порой следователи (их много) меняют гнев на милость. Помните, у Высоцкого:

«Нам будут долго предлагать — не прогадать.
— Ах! — скажут, — что вы, вы еще не жили!
Вам надо только-только начинать… —
Ну, а потом предложат: или-или».

«Или-или» проваливается, и вас бьют снова. Долго.

Потом устраивают вам «конвейер». Допрашивают без передышки, сутками напролет. Следователи меняются каждые шесть-восемь часов, а вас сменить некому. Потом один из следователей вдруг добреет и заводит старую песню о насущном.

«И будут вежливы и ласковы настолько —
Предложат жизнь счастливую на блюде.
Но мы откажемся… И бьют они жестоко,
Люди, люди, люди…»

Исчерпав все средства, уставшие следователи выдвигают вам ультиматум:

— Подумай о семье, — говорит один из них, безликий, как и остальные. — Если не сознаешься, если будешь продолжать упорствовать, твою жену арестуют, а ребенка отправят в детский дом.

Помолчит и добавит:

— Соглашайся, тебе все равно подыхать, а они могут жить…

Королева арестовали двадцать седьмого июня 1938 года.

Четвертого августа того же года, проведя в застенках НКВД, а именно в Бутырской тюрьме, месяц с небольшим, он сознался в том, чего никогда не делал. Признал свою вину по всем предъявленным «следствием» обвинениям.

Признал свое участие в никогда не существовавшей антисоветской террористической и диверсионно-вредительской троцкистской организации, действовавшей в научно-исследовательском институте № 3 Народного комиссариата оборонной промышленности. Признал, что намеренно допускал срыв отработки и сдачи на вооружение Рабоче-Крестьянской Красной Армии новых образцов вооружения.

Потом он, можно сказать, отдыхал. Сидел в душной темной камере и ждал суда.

Точнее говоря — того, что называлось судом.

Двадцать седьмого сентября 1938 года Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством армвоенюриста Василия Васильевича Ульриха рассмотрела дело Королева и вынесла ему «справедливый» приговор.

Адвоката вредителю не полагалось — вся Военная коллегия состояла из председательствующего и двух его бледных теней.

Королев отказался от данных во время следствия показаний и объявил себя невиновным, пояснив, что следователи принуждали его к самооговору. На заявление подсудимого внимания не обратили.

Приговор оказался мягким… Всего-то десять лет тюремного заключения. Правда, эти десять лет легко могли превратиться в пожизненное заключение. Бывали прецеденты, и не раз.

Против собственной воли Сергею Павловичу пришлось покинуть давно уже ставшую родной Москву. Город, где оставались его жена и дочь.

Сначала был Новочеркасск, точнее — Новочеркасская пересыльная тюрьма, в которой осужденный Королев провел восемь месяцев.

Потом был Магадан, мрачная «столица Колымского края». Тоже пересыльная тюрьма, только, соответственно, Магаданская.

В конце концов, Королев прибыл на золотой прииск со звучным названием Мальдяк, где начал искупать несуществующую вину — давать Родине золото.

Звучит красиво — выглядит не очень. Возить тяжелые тачки с песком — не совсем подходящее занятие для инженера-конструктора ракет.

Сергей Павлович пишет письма в различные инстанции, пытаясь добиться пересмотра своего дела.

Мать и жена стараются добиться справедливости, действуя через влиятельных знакомых.

Но все эти усилия пропали бы втуне, если бы…

Если бы не грандиозные планы товарища Сталина, в которых много места отводилось войне. Да не простой, а победоносной!

Сталин был умным человеком (дурак не смог бы отбить власть у такого количества цепких и хватких соперников и так долго ее удерживать).

Сталин понимал, что войну выиграет тот, кто лучше к ней подготовится.

В какой-то момент Сталин должен был обеспокоиться тем, что «карающий меч революции» скоро оставит страну без квалифицированных кадров, в том числе и без конструкторов.

Да — стране нужны заключенные. Без их рабского труда при социализме ничего грандиозного не создашь. Ни Днепрогэса, ни Беломоро-Балтийского канала, ни Магнитки.

Но заключенный заключенному рознь. Ученый-изобретатель, катящий тачку с породой, это тот же микроскоп, служащий для забивания гвоздей! А забивать микроскопом гвозди — это вредительство.

«Карающий меч революции» слегка придерживают и переводят в другую плоскость.

Народный комиссар внутренних дел Ежов отправляется туда, куда с таким удовольствием и рвением отправлял других. К Богу в гости.

На его месте оказывается Лаврентий Берия. Этот будет поумнее своего предшественника — умудрится хоть и ненадолго, но пережить самого вождя.

Ценные кадры (разумеется, те кто остался жив) выдергиваются из мест не столь отдаленных и перебрасываются в места столь засекреченные, что кроме нескольких десятков посвященных о них никому не известно.

Тринадцатого июня 1939 года (вот и ругайте после этого чертову дюжину!) Пленум Верховного суда СССР отменяет приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 27 сентября 1938 года в отношении Сергея Павловича Королева.

Он возвращается в Москву.

Домой?

Нет, что вы — в Бутырскую тюрьму. Отмена приговора еще не переводит заключенного в категорию обычных граждан. Всему свое время. Пока что дело передается на новое расследование.

Десятого июля 1940 года Сергей Павлович Королев осужден Особым совещанием НКВД на восемь лет исправительно-трудовых лагерей. За что? Да за старые грехи. За то, что (цитирую обвинительное заключение) «являлся с 1935 года участником троцкистской вредительской организации, по заданию которой проводил преступную работу в НИИ-3 по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения».

В ужасном положении оказался Сергей Павлович, с которым Советская власть играла в «кошки-мышки».

Полный надежд, окрыленный отменой несправедливого приговора, он со дня на день ждет освобождения, предвкушает встречу с домашними, задумывается о продолжении прерванной работы и… получает новый срок!

Всего на два года меньше прежнего. Велика радость, нечего сказать!

Отчаявшись добиться справедливости, Королев пишет письмо самому Сталину. Рискованный, надо заметить, шаг по тем временам. В ответ можно было получить еще один пересмотр дела с приговором к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу.

Еще одно письмо — Народному комиссару внутренних дел Берия.

И третье — Прокурору СССР Панкратьеву.

Тринадцатого сентября (снова эта чертова дюжина, будь она неладна!) 1940 года осужденного Королева как специалиста — авиационного конструктора — велено перевести в Особое техническое бюро при НКВД СССР. Сам Кобулов, можно сказать, правая рука наркома, распорядился!

Королев сразу же был переведен в «учреждение», которое называлось Центральным конструкторским бюро № 29 НКВД. Располагалось «учреждение» в подмосковном Болшево.

Условия в ЦКБ № 29 были не лагерными, а санаторными. Койки с нормальными простынями, одеялами и подушками, занавески на окнах, в столовой скатерти и полотняные салфетки, ватерклозет, душ и еды вволю. Да не баланды, а нормальной человеческой пищи — вкусной и сытной. Спиртные напитки были запрещены, но зато папиросы выдавались бесплатно.

И даже были редкие свидания с родными, которые проходили в Бутырской тюрьме, чтобы не рассекречивать ЦКБ № 29.

Просто не «учреждение», а земной филиал рая, охраняемый архангелами с малиновыми петлицами.

Распорядок, правда, был лагерным.

В семь часов подъем, в семь тридцать завтрак, с восьми до часу — работа, с часу до двух — обед, с двух до семи опять работа, в восемь — ужин, после него до отбоя в одиннадцать часов — свободное время. Кому приспичило, может работать и ночью — возражений нет.

Охрана, кстати говоря, тоже не была похожа на лагерную. Вежливая, предупредительная, никаких оскорблений, никаких тычков, никаких шмонов. Заключенных именовали на «вы».

Некоторые сотрудники ЦКБ № 29 были свободными людьми — ночевали дома.

В «учреждении» существовало несколько групп, которые в обиходе тоже назывались «конструкторскими бюро» — Туполева, Мясищева, Петлякова. Имели группы и официальные порядковые номера. У каждой из групп был свой официальный руководитель, из числа сотрудников НКВД. Эти руководители мало разбирались в специфике того, чем им было поручено руководить. Они «обеспечивали».

Королева сначала определили к В. М. Мясищеву, который работал над созданием дальнего высотного бомбардировщика, но отношения с Мясищевым у Королева не сложились, и он перевелся в группу Туполева.

Сергей Павлович пребывал в глубокой депрессии — второй несправедливый приговор убил в нем надежду. Он не сомневался, что после «сдачи» требуемых проектов всех «привилегированных» заключенных вернут в лагеря, а то и расстреляют.

Тем не менее он находил в себе силы работать. Работать на благо той власти, которая столь несправедливо обошлась с ним. Что это было — мужество, желание хоть чем-то отвлечься от грустных дум, или вопреки всему он надеялся, что его труд будет замечен и вознагражден свободой?

По свидетельству других «сотрудников» ЦКБ № 29, Сергей Павлович был угрюмым, замкнутым пессимистом. Что ж — его можно понять. Оптимисты среди несправедливо осужденных встречаются редко. Тем более среди дважды несправедливо осужденных.

ЦКБ № 29 НКВД «закрыла» война. Весь контингент перекинули в Омск, подальше от линии фронта, где было решено в сжатые сроки создать авиазавод. Туполеву и еще двум десяткам человек война вернет свободу — на основании постановления Президиума Верховного Совета Союза ССР их освободят со снятием судимости.

Королев остался заключенным, зато получил должность — стал заместителем начальника фюзеляжного цеха по подготовке производства.

Жизнь в Омске была куда тяжелее болшевской. Это и ясно — война же кругом. Королев получал в день восемьсот граммов не самого лучшего хлеба, двадцать граммов масла, пару кусочков сахара. С куревом тоже было плохо.

Королев не только выполняет порученную ему работу. Он продолжает заниматься своей любимой темой — ракетами. Что-то придумывает в свободное время, делает расчеты… Когда узнает, что один из его бывших коллег, В. П. Глушко, ныне тоже заключенный, организовал в Казани группу, которая проектирует ракетные двигатели для самолетов, начинает добиваться перевода в Казань. И добивается, хоть и не сразу. Упорный был человек!

В Казани порядки были почти гражданскими. Вскоре после прибытия Королева «расконвоировали», то есть предоставили право свободного передвижения. Правда, по определенной местности (от места отдыха до места работы) и в определенное время. Но он радовался и этому — так приятно было ходить, пусть и недалеко, без сопровождающего-конвоира. «Вольная жизнь» начала возвращаться к Сергею Павловичу, пусть даже и по частям.

В Советском Союзе с его множественными ограничениями свобод граждан расконвоированный заключенный мало чем отличался от свободного человека. Тем более в годы войны, когда на многих заводах рабочие не выпускались за территорию предприятия. Жили прямо в цехах и работали по шестнадцать часов в сутки.

Не по приговору суда — по решению администрации.

Казань оказалась последним городом, в котором Сергей Павлович Королев отбывал свое незаслуженное наказание. Он провел в неволе шесть лет вместо восьми.

В Указе Президиума Верховного Совета Союза ССР от 27 июля 1944 года о досрочном освобождении со снятием судимости были указаны фамилии Королева и его руководителя Глушко.

Вы думаете, что Сергей Павлович сразу же уехал в Москву?

Нет, он остался в Казани.

Правда, жил уже в собственной комнате, которая находилась в самой обычной шестиэтажке, на одной из улиц города. Никакой охраны, никаких соседей по комнате.

Почему же Сергей Павлович не уехал в Москву? Мог же!

Во-первых, интересы государства требовали, чтобы он остался в Казани и продолжил свою работу.

Во-вторых, в Казани была эта самая работа, а в Москве он мог оказаться не у дел. Вряд ли деятельную натуру Королева устраивал подобный вариант.

В-третьих, он, должно быть, хотел привыкнуть к «вольной» жизни, чтобы не появляться перед домашними в образе вчерашнего заключенного.

Итак, Королев остается в Казани, становится практически самостоятельным, независимым от своего формального руководителя Глушко. Свою группу Сергей Павлович называет «Бюро самолетных реактивных установок при ОКБ-РД на заводе № 16».

В Москве он окажется только спустя три месяца после Победы — прилетит в служебную командировку.

Девятого августа 1946 года Сергей Павлович Королев получит свой главный титул, свое главное звание — министр вооружения СССР Дмитрий Федорович Устинов подпишет приказ № 83-К: «тов. Королева Сергея Павловича назначить Главным конструктором „изделия № 1“ НИИ-88».

Владимир Войнович

Меня слишком пугали

и ничем более напугать не могут.

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

«Представьте себе, что вы выходите на Красную площадь и не находите на ней ни собора Василия Блаженного, ни мавзолея Ленина, ни даже памятника Минину и Пожарскому. Есть только ГУМ, Исторический музей. Лобное место, статуя Гениалиссимуса и Спасская башня. Причем звезда на башне не рубиновая, а жестяная или слепленная из пластмассы. И часы показывают половину двенадцатого, хотя на самом деле еще только без четверти восемь».

Представили? Кто такой Гениалиссимус неважно — можно представить на его месте любого человека, хоть самого себя.

Продолжим. «Когда я подошел к бывшей Советской площади, я был удивлен еще больше. Знакомого мне по старым временам памятника Юрию Долгорукому на лошади там не было. То есть сама лошадь была, но на ней сидел не Юрий Долгорукий, а Гениалиссимус. В одной руке он держал свою книгу, а в другой меч».

Книгу о Москве будущего — «Москва 2042», отрывки из которой вы только что прочли, написал Владимир Войнович.

Написал давно — более двадцати лет назад, еще во времена существования Советского Союза.

В те времена написание подобной книги, книги, в которой идея построения коммунистического общества была филигранно препарирована и мастерски высмеяна, могло грозить писателю большими неприятностями. Даже если писатель уже жил за пределами Советского Союза. Пресловутый соратник Ленина Лев Троцкий аж в Мексике скрывался от своих товарищей. Думаете, это ему помогло? Нисколько.

Владимир Войнович не только писал о Москве — он в ней жил и работал. Четверть века — а это, согласитесь, немалый срок. Покинуть Москву его вынудили. Вот что пишет он сам:

«В январе 1980 года ко мне в московскую квартиру явился человек из КГБ и сказал, что Советская власть и советский народ слишком долго меня терпели, а теперь их терпение кончилось, и посему мне предлагается покинуть Советский Союз, и как можно скорее. Я подумал и согласился. Потому что мое терпение тоже было исчерпано. 21 декабря 1980 года, практически в канун неправославного Рождества, я, моя жена и семилетняя дочь оказались в Мюнхене».

Вдогонку Владимира Николаевича лишили советского гражданства.

УКАЗ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

О лишении гражданства СССР Войновича В. Н.

Учитывая, что Войнович В. Н. систематически занимается враждебной Союзу ССР деятельностью, наносит своим поведением ущерб престижу СССР, Президиум Верховного Совета СССР постановляет:

На основании статьи 18 Закона СССР от 1 декабря 1978 года «О гражданстве СССР» за действия, порочащие высокое звание гражданина СССР, лишить гражданства СССР Войновича Владимира Николаевича, 1932 года рождения, уроженца гор. Душанбе, временно проживающего в ФРГ.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Л. БРЕЖНЕВ

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

М. ГЕОРГАДЗЕ

Москва, Кремль, 16 июня 1981 г. 5075-Х

Владимир Войнович тогда жил в Федеративной Республике Германии, в городе Мюнхене. Я не могу написать просто «в Германии», потому что Германий тогда было две. Передовая, самая-самая лучшая Германская Демократическая Республика, сокращенно — ГДР, оплот немецких коммунистов, и «загнивающая», «раздираемая противоречиями» Федеративная Республика Германия, сокращенно — ФРГ.

Он не мог не откликнуться на проявленное к нему внимание, что выглядело бы очень невежливо, и написал Леониду Брежневу, который тогда правил не только Советским Союзом, но и всем социалистическим миром, письмо.

Оно короткое и, в отличие от Указа, очень хорошо написано, поэтому я приведу его полностью. Вот оно:

«Господин Брежнев!

Вы мою деятельность оценили незаслуженно высоко. Я не подрывал престиж советского государства. У советского государства, благодаря усилиям его руководителей и Вашему личному вкладу, никакого престижа нет. Поэтому по справедливости Вам следовало бы лишить гражданства себя самого.

Я Вашего указа не признаю и считаю его не более чем филькиной грамотой. Юридически он противозаконен, а фактически я как был русским писателем и гражданином, так им и останусь до самой смерти и даже после нее.

Будучи умеренным оптимистом, я не сомневаюсь, что в недолгом времени все Ваши указы, лишающие нашу бедную Родину ее культурного достояния, будут отменены. Моего оптимизма, однако, недостаточно для веры в столь же скорую ликвидацию бумажного дефицита. И моим читателям придется сдавать в макулатуру по двадцать килограммов Ваших сочинений, чтобы получить талон на одну книгу о солдате Чонкине.

Владимир Войнович. Июнь 1981 года, Мюнхен»

Поясню насчет двадцати килограмм макулатуры. В Советском Союзе хорошую книгу купить было трудно. Вся полиграфическая мощь социализма уходила на печатание всякой идеологической и идейно выдержанной белиберды. Но существовала одна лазейка. Тех же «Трех мушкетеров» Дюма или «Повести о Ходже Насреддине» Соловьева можно было купить по специальному талону, для получения которого надо было сдать в пункт приема вторичного сырья двадцать килограмм макулатуры. Короче говоря, сберег дерево — получи книгу! Разумеется, кроме талона за книгу надо было отдавать еще и деньги.

Родился Владимир Николаевич Войнович в городе Сталинабаде — нынешней столице Таджикистана Душанбе.

Отец Владимира Войновича, Николай Павлович Войнович, был журналистом. Работал ответственным секретарем газеты «Коммунист Таджикистана». В 1936 году его арестовали и отправили в лагеря как «врага народа». Преступление Николая Павловича заключалось в том, что он не верил в построение полного коммунизма в одной отдельно взятой стране, считая, что это может случиться только во всех странах одновременно после мировой революции. Этого хватило, чтобы провести за решеткой пять лет.

Должно быть, из далекого тридцать шестого года и идут корни неприятия Владимиром Войновичем Советской власти и любого тоталитаризма вообще.

Сталина он, по собственному признанию, ненавидел лет с четырнадцати. И к тому же в Ленине сомневался.

В Москву Владимир Войнович приехал в 1956 году, отслужив в армии (тогда служба длилась четыре года). В течение пяти лет он работал плотником на стройке, полтора года проучился в Московском областном педагогическом институте имени Н. К. Крупской, а в конце концов устроился на работу в редакцию сатиры и юмора Всесоюзного радио в должности младшего редактора. (И все это время Войнович писал. «Одно время я все бросил, — напишет он позднее. — Только писал. Деньги не зарабатывал. Я был нищий, у меня были одни штаны, стоптанные ботинки, а я писал, писал, писал… Приехал в Москву в 56-м, а начали меня печатать в 61-м. Голодный. Одни брюки, которые я смотрел на просвет: нет ли дырок? Я мог бы чем-нибудь заняться, чтобы жить более или менее сносно и иметь вторые брюки. Но я этого не делал, потому что был весь поглощен работой».

Однажды к концу рабочего дня Войнович заметил, что одна из сотрудниц редакции обзванивает подряд всех известных поэтов-песенников с просьбой написать за две недели песню на космическую тему.

Поэты возмущались — срок в две недели казался им неоправданно коротким.

Войнович набрался смелости и предложил свои услуги.

«— Ты? — она посмотрела на меня с недоверием. — А ты что, пишешь стихи?

— Пописываю, — признался я.

— Но ведь песни ты никогда не писал?

— Не писал, — согласился я, — но могу попробовать.

Она смотрела на меня, долго молчала, думала.

— Ну, хорошо, — произнесла наконец. — А сколько времени тебе нужно?

— Завтра принесу, — сказал я».

Написал и принес.

Известный композитор Оскар Борисович Фельцман, автор многих шлягеров, написал музыку.

Певец Владимир Трошин спел песню.

Песню запустили в эфир.

Песня сразу стала знаменитой.

Заправлены в планшеты космические карты,
И штурман уточняет в последний раз маршрут.
Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом,
У нас еще в запасе четырнадцать минут.

Припев:

Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды.
На пыльных тропинках далеких планет
Останутся наши следы.
На пыльных тропинках далеких планет
Останутся наши следы!
Когда-нибудь с годами припомним мы с друзьями,
Как по дорогам звездным вели мы первый путь,
Как первыми сумели достичь заветной цели
И на родную Землю со стороны взглянуть.

Припев.

Давно нас ожидают далекие планеты,
Холодные планеты, безмолвные поля.
Но ни одна планета не ждет нас так, как эта,
Планета голубая по имени Земля.

Припев.


Один из редакторов сделал «планету голубую» «планетой дорогой».

«Пыльные тропинки» в музыкальной редакции хотели заменить на «новые» или «первые» — Войнович отстоял.

Правда, «закурим» в итоге поменяли на «споемте» — космонавты пропагандировали здоровый образ жизни.

За полгода Войнович сочиняет еще четыре десятка песен, но самой известной так и останется первая.

«Когда меня начали наказывать за плохое поведение, — вспоминает Войнович, — то мои книги, пьесы и киносценарии сразу запретили. А песни разные, но эту дольше других, продолжали исполнять. Правда, без упоминания имени автора текста. А потом и вовсе убрали слова, оставили только музыку. Лет через двадцать, когда я стал опять разрешенным писателем, на песню эту тоже опала окончилась. Но уже наступили новые времена. И народ запел новые песни».

Осень 1960 года оказалась для Владимира Войновича удачной. И песню его распевала вся страна, и журнал «Новый мир», которым тогда руководил А. Т. Твардовский, принял для публикации его первую повесть «Мы здесь живем».

С 1962 г. Войновича приняли в Союз писателей СССР.

Одной повестью сотрудничество с «Новым миром» не закончилось.

Во втором номере журнала «Новый мир» за 1963 год опубликуют повесть «Хочу быть честным», однако Войновичу не пришлось долго радоваться этому приятному событию — повесть была признана политически вредной, ибо автор дерзнул утверждать, что в Советской стране честному человеку труднее жить, чем нечестному.

В центральных газетах стали появляться гневные статьи, написанные от имени «простых советских людей». Названия этих статей говорят сами за себя: «Точка и кочка зрения», «Литератор с квачом», «Это фальшь!».

Войнович продолжает писать. Пишет он хорошо. Реалистично, проникновенно и с юмором. Официальная критика продолжает поругивать Войновича, но до поры до времени его печатают.

И дернул же черт перспективного талантливого молодого советского писателя! И нашептал этот самый черт советскому писателю на ушко всякую ересь! И ведь самое интересное то, что советский писатель, у которого было все — слава, деньги, писательское звание (а точнее — членство в Союзе писателей СССР, без которого советский писатель превращался в тунеядца), к советам черта прислушался!

Советские писатели вообще-то были людьми умными. Битыми, тертыми, пугаными и поэтому очень сообразительными. Они твердо знали — если писателя ругают, но из заветного Союза писателей не исключают и в тюрьму не сажают, то, значит, — писателю дают шанс.

Шанс осознать свои прегрешения перед Советской властью и исправиться. Предварительно покаявшись в своих грехах публично — на одном из заседаний Союза.

Слова следовало подкрепить делом — в срочном порядке написать что-то идеологически правильное и полезное.

Не обязательно о Ленине, тем более, что писать об отце-основателе разрешалось только доверенным и не раз проверенным кадрам, достаточно написать о передовом рабочем…

Или — о сознательной доярке, болеющей душой за повышение надоев…

Или — о военных подвигах Генерального секретаря (глубочайшая, неисчерпаемая тема).

Владимир Войнович написал о солдате. Тоже, знаете ли, неплохая тема. Произведения о правильных солдатах власти нравились. За такую книгу могли разом списать все грехи, было дело.

Только вот упрямый Войнович написал о плохом солдате. О разгильдяе, недотепе и, можно сказать, дезертире.

А еще — о несознательных колхозниках.

А также — о плохих сотрудниках НКВД.

И даже о партийных работниках написал не так, как полагается.

Что уж там говорить — даже названия подходящего выдумать не мог, а еще писатель! Правильные книги как называются? «Поднятая целина», «Железный поток», «Как закалялась сталь». А Войнович назвал свою книгу «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Чувствуете разницу? Да и какая у солдата может быть жизнь, я вас спрашиваю? У солдат вместо жизни — служба. А вместо приключений — подвиги, иногда с летальным исходом. Ведь уже по названию чувствуется, что перед нами роман-анекдот, глумливая пародия на все то, что дорого сердцу советского человека!

В 1970 году первая часть романа была закончена. Рукопись подпольно перепечатывается и распространяется в Советском Союзе.

Войнович прекрасно понимал, что в Советском Союзе такое произведение не напечатают. Разве что в двух-трех экземплярах «для служебного пользования».

В конце концов рукопись первой части «Жизни и необычайных приключений солдата Ивана Чонкина» попала за границу, где роман печатают. Впервые «Чонкин» печатается в издающемся во Франкфурте-на-Майне «антисоветском» журнале «Грани» в 1969 году.

В Москве сразу же «принимают меры».

Войновича вызывают (а точнее — заманивают) на заседание Секретариата Правления Московской писательской организации Союза писателей РСФСР, где он слышит такие слова: «Если бы я даже знал, что эта повесть нигде не напечатана, а просто лежит в столе у автора или даже только задумана, я и тогда считал бы, что автором должны заниматься не мы, а те, кто профессионально борется с врагами нашего строя. И я сам буду ходатайствовать перед компетентными органами, чтобы автор понес заслуженное наказание». Эти слова произнес некий Виктор Тельпугов, писавший только «правильные» книги.

Заседание приходит к следующему решению:

«Секретариат считает необходимым поставить вопрос о невозможности пребывания т. Войновича В. Н. в рядах членов Союза писателей на первом же расширенном заседании Секретариата Правления Московской писательской организации».

Войнович получает строгий выговор с занесением в личное дело и остается в рядах советских писателей.

Войновича исключат из Союза писателей в 1974 году. Поводом станет написание и публикация в очередном «антисоветском» журнале «Посев» открытого письма в защиту Солженицына. На заседание Секретариата Московского отделения Союза писателей, где будет разбираться его вопрос, он не явился. Пошлет открытое письмо, в котором напишет:

«Я не приду на ваше заседание, потому что оно будет происходить при закрытых дверях, втайне от общественности, то есть нелегально, а я ни в какой нелегальной деятельности принимать участия не желаю.

Нам не о чем говорить, не о чем спорить, потому что я выражаю свое мнение, а вы — какое прикажут.

Секретариат в нынешнем его составе не является демократически избранным органом, а навязан Союзу писателей посторонними организациями. Ни весь секретариат в целом, ни каждый из его членов в отдельности не могут быть для меня авторитетами ни в творческом, ни тем более в нравственном отношении. Два-три бывших писателя, а кто остальные? Посмотрите друг на друга — вы же сами не знаете, что пишет сидящий с вами или напротив вас.

Впрочем, про некоторых известно, что они ничего не пишут.

Я готов покинуть организацию, которая при вашем активном содействии превратилась из Союза писателей в союз чиновников, где циркуляры, написанные в виде романов, пьес и поэм, выдаются за литературные образцы, а о качестве их судят по должности, занимаемой автором.

Защитники Отечества и патриоты! Не слишком ли дорого обходится Отечеству ваш патриотизм? Ведь иные из вас за свои серые и скучные сочинения получают столько, сколько воспеваемые вами хлеборобы не всегда могут заработать целым колхозом.

Вы — союз единомышленников… Один ограбил партийную кассу, другой продал казенную дачу, третий положил кооперативные деньги на личную сберкнижку… За двенадцать лет своего пребывания в Союзе я не помню, чтобы хоть один такой был исключен…»

Войновича оставят на свободе, но попытаются «предать полному забвению».

Не забудут о нем только «соответствующие органы», даже наоборот — начнут прямо-таки досаждать своим вниманием. Все закономерно — пишет Войнович «неправильные» книги, да вдобавок активно занимается правозащитной деятельностью.

Тоже неправильной, с точки зрения властей.

Правильные правозащитники выступают в защиту прав коренного населения Африки, североамериканских индейцев, английских шахтеров. Хотя я лично не могу представить, чтобы английские шахтеры нуждались в чьей-то защите. Этих простых парней боятся даже английские футбольные фанаты.

Как вы уже поняли, из Войновича получился неправильный, вредный для общества правозащитник. Он выступал в защиту тех, кого «гневно осудил весь советский народ» — писателей Синявского и Даниэля, поэта-диссидента Галанскова, писателя Солженицына, академика Сахарова. Защищал «антисоветское отребье» и «капитолийских прихвостней».

Войновичу многое сходило с рук, но публикация открытого письма в «Посеве» оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения властей. Собственно говоря, снисходительное отношение к мелким грешкам отдельных, находящихся у всех на виду, граждан было обусловлено стремлением тогдашнего руководства создать Советскому Союзу имидж демократического государства в глазах мировой общественности.

Вот что пишет он о своей жизни в Советском Союзе: «Мое положение резко изменилось. Из самого нижнего социального слоя я передвинулся не в самый высший, но все же довольно высокий: стал членом привилегированной касты советских писателей. Постепенно стало меняться мое мироощущение. Я начал осознавать, что у меня как у личности и члена общества есть какие-то обязанности и какие-то права. Я уже больше разбирался в советских законах и прибегал к их помощи в практической жизни. Но чем скрупулезнее я соблюдал эти законы, тем большими становились мои неприятности. В конце концов я из писательской касты был изгнан и лишился даже тех мизерных возможностей (например, возможности устройства хотя бы на самую низкооплачиваемую работу), которые у меня были, когда я был плотником или студентом. Меня сначала практически, а затем и официальным указом, лишили звания советского человека и объявили врагом советской системы. И совершенно справедливо. Потому что, дойдя умом до того, что законы в Советском Союзе все-таки существуют, я забыл то, что раньше знал инстинктивно: никаких законов в Советском Союзе нет. Важны, как я уже говорил, вовсе не писаные законы, а неписаные правила поведения».

В декабре 1980 года Владимир Войнович с семьей уезжает из Москвы в Мюнхен.

Уезжать не хочется, но писателю недвусмысленно намекнули на то, что в противном случае ему на Родине придется совсем плохо. Правда, в 2004 году Владимир Николаевич скажет: «Когда меня выгоняли, я очень не хотел уезжать, но когда я пожил за границей, то я понял, что мне как писателю этого опыта очень не хватало. Он многое дает, и не только писателю — вообще человеку. Здесь писатель всегда был лицом избалованным, и даже писатель преследуемый, как я. Я был тоже избалован — общественным вниманием, любовью, иногда даже чрезмерной. Даже вниманием власти и КГБ, даже тем, что за мной ездили. Я чувствовал, что я такой важный человек! А туда попал и через некоторое время понял, что я — никто… Человеку это важно для корректировки, чтобы он не думал, что он — пуп земли».

За границей помимо «Чонкина» выйдут другие произведения Владимира Войновича — «Путем взаимной переписки», «Иванькиада», «Шапка», «Москва 2042», «Антисоветский Советский Союз», пьесы «Трибунал» и «Фиктивный брак», и это еще не полный перечень.

На Родине голос писателя будут слушать в буквальном смысле этого слова — в передачах радиостанции «Свобода».

В 1988 году запрет на печатание произведений Владимира Войновича на Родине будет снят. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» напечатает журнал «Юность». Публикация вызовет огромный резонанс. «Чонкиным» восхищались, «Чонкина» ругали, но, кажется, никто из читателей не воспринял эту публикацию равнодушно.

В 1990 году Михаил Горбачев возвращает Войновичу советское гражданство. И с тех пор Владимир Николаевич живет и работает как в Мюнхене, так и в Москве.

Книги Владимира Войновича пользуются огромной популярностью. Они переведены более чем на тридцать языков. Владимир Войнович — лауреат ряда российских и международных литературных премий, член Союза писателей Москвы и Российского Пен-клуба, член Сербской академии наук и искусств, член-корреспондент Баварской академии изящных искусств, почетный член американского Общества имени Марка Твена, почетный доктор Ноттингемского университета (Англия) и колледжа Миддлбери (США).

А еще Владимир Николаевич увлекается живописью. В России и за рубежом проходят его персональные выставки. Но это уже совсем другая история…

Евгений Евстигнеев

Мне к людям хочется, в толпу,

В их утреннее оживленье.

Я все готов разнестъ в щепу…

Б. Пастернак. «Рассвет»

Горьковское (теперь уже — Нижегородское) театральное училище явило миру много талантов. Екатерину Вилкову, Александра Дедюшко, Андрея Ильина, Александра Панкратова-Чёрного, Людмилу Хитяеву…

С 2003 года Нижегородское театральное училище носит имя Евгения Александровича Евстигнеева.

Актера, снявшегося более чем в ста фильмах…

И столь же плодотворно игравшего на театральной сцене…

Актера, у которого могли быть маленькие, эпизодические роли, но не могло быть незначительных, сыгранных тяп-ляп, на скорую руку.

Они такие разные, его роли.

И все-таки они все сыграны им.

Между Петлюрой в фильме «Старая крепость», режиссером в картине «Берегись автомобиля», звездочетом в «Красной шапочке» и Дорном из спектакля «Чайка» не может быть ничего общего, не так ли? Так же, как между подпольным миллионером Корейко в «Золотом теленке» и профессором Плейшнером в «Семнадцати мгновениях весны».

Да, не может, кроме того, что все эти роли воплотил в жизнь один человек — Евгений Евстигнеев.

Его повсюду узнавали дети — бежали следом и восхищенно орали:

— Товарищ Дынин! Товарищ Дынин!

Ну, совсем как за Фаиной Раневской с ее «Муля, не нервируй меня!».

Товарищ Дынин — это уже не образ, это сама жизнь. В каждой школе, в каждом училище, в каждом пионерском лагере был такой вот товарищ Дынин.

Вам кажется, что легко узнаваемого, «типичного» персонажа легко сыграть? Попробуйте сами. Да посмелее — Кустурица, Спилберг, Тарантино и Бессон уже готовят вам предложения, от которых вы просто не сможете отказаться.

Евгений Евстигнеев родился девятого октября 1926 года в Нижнем Новгороде. В обычной рабочей семье, далекой от искусства. Рос, как все — окончил семилетку и в сорок первом году начал работать электромонтёром. Один год Евгений учится в дизелестроительном техникуме, но обстоятельства вынуждают его бросить учебу и снова пойти работать. Слесарем на завод «Красная Этна». Предприятие с коммунистически-вулканическим именем выпускает болты, гайки, пружины и все такое прочее. Предприятие старое, основанное еще в конце девятнадцатого века (тогда оно называлось просто «Этной»).

Однажды Евгений Евстигнеев соберется было поступать в Горьковское театральное училище, но этому воспрепятствует его мать, Мария Ивановна. Сын ее мужа от первого брака, бывший актером, быстро спился и умер, не дожив до тридцати лет. Кто обжегся на молоке, тот, как известно, дует и на воду — поэтому Мария Ивановна решила, что она не отпустит родного сына в актеры на верную и скорую погибель.

Недолго думая, Мария Ивановна придет на прием к начальнику отдела кадров завода «Красная Этна» и уговорит его не разрешать ее сыну уволиться с завода и не отдавать ему документов. Шла война, каждый слесарь был на счету, поэтому долго уговаривать начальника отдела кадров не пришлось.

Но судьба — она и на печке найдет, а уж на заводе «Красная Этна» тем более.

Евгений Евстигнеев не оставляет мыслей о искусстве — он не только работает на заводе, но и активно участвует в заводской самодеятельности. А кроме того, он играет в джазовом коллективе. Ударником.

По воспоминаниям современников, Евстигнеев был очень музыкальным человеком, способным играть не только на различных музыкальных инструментах: от балалайки до рояля, но вообще на всем, что способно издавать звуки.

Джаз-оркестр, в котором Евстигнеев «задает ритм», выступает в клубах, дворцах культуры и в… кинотеатрах. Тогда это было распространено — перед началом фильма, пока зрители собираются, устраивались мини-концерты, этакие увертюры, добавлявшие просмотру фильма праздничности. Хотя в те времена, когда телевидение уже вроде бы было, а телевизоров еще ни у кого не было, поход в кино и сам по себе был праздником.

В одном из кинотеатров, где выступал джаз-оркестр, оказался человек, которому предстояло сыграть большую роль в судьбе Евгения. Этим человеком оказался директор Горьковского театрального училища Виталий Александрович Лебский. Рассказывают даже, что Лебский оказался в том самом кинотеатре в то самое время не случайно, а намеренно. Пришел посмотреть на одаренного ударника-виртуоза, о котором уже был наслышан.

Виталий Александрович Лебский сам был человеком талантливым и в других ценил талант. И не просто ценил, а старался помочь всем, в ком углядел «искру божью». Он нашел игру Евгения превосходной, но сумел с первого взгляда разглядеть в парнишке-ударнике нечто большее, видимое только опытному взору Мастера.

Дождавшись перерыва в игре музыкантов, Виталий Александрович подошел к Евстигнееву и, как говорят, «сразу взял быка за рога», озадачив Евгения неожиданным вопросом:

— Молодой человек, а не хотите ли вы стать драматическим актером?

Евгений опешил, в первый миг он подумал, что стал объектом шутки, но тут же отогнал от себя эту мысль, настолько солидно выглядел стоящий перед ним человек. Подумал несколько секунд и честно признался:

— Я не знаю.

— Тогда вот вам мои координаты, и я жду вас у себя, — сказал Лебский, передавая Евстигнееву бумажку с адресом училища и своим именем.

Два дня спустя Евгений Евстигнеев явился в училище и был встречен очень радушно.

Мать больше не возражала — то ли смирилась, то ли одумалась.

Так Евгений и стал актером. С 1946 года по 1951 год он проучился в Горьковском театральном училище, по окончании которого был распределен…

В Москву?

Нет, во Владимирский областной драматический театр имени А. Луначарского — театр, который незадолго до этого отметил свой столетний юбилей. Театр этот мог считаться подлинно народным — он был основан в 1848 году на средства, собранные «по подписке». На его сцене играла великая Ермолова, и не только она одна.

Художественным консультантом театра в то время был народный артист СССР Б. Е. Захава. В послевоенные годы на сцене театра выступали А. Л. Абрикосов, В. В. Белокуров, А. Н. Грибов, А. П. Георгиевская, В. П. Марецкая, И. В. Ильинский, А. К. Тарасова, Г. П. Менглет…

Театр не отставал от времени — на его сцене шли как пьесы классической драматургии, так и произведения современных авторов — пьесы Лациса, Погодина, местных авторов Липкинда и Толубаева.

Кстати, уезжать из родного города Евгению не хотелось. Он даже попытался подыскать себе место в одном из горьковских театров, в драматическом или в Театре юного зрителя, но руководство обоих театров дало молодому актеру «от ворот поворот». Как позже с долей иронии вспоминал сам Евгений Александрович, «из-за отсутствия таланта».

В итоге Евстигнеев не прогадал — Владимирский областной драматический театр имени А. Луначарского стал для молодого актера хорошей школой. Неудивительно, что Евгений Александрович всегда вспоминал о нем с большой теплотой. В своем первом театре Евстигнеев сыграл более дюжины ролей — от матроса в лавренёвском «Разломе» до Меркуцио в «Ромео и Джульетте». Неплохо для начала.

Но Евстигнеев не собирается останавливаться на достигнутом. В 1954 году он увольняется из театра, отработав три положенные по распределению года, и приезжает в Москву.

Не киселя хлебать и не на ворон глазеть, а с четко определенной целью — продолжить учебу.

Евстигнеев вообще был человеком целеустремленным.

Он поступает в Школу-студию МХАТ. На прослушивании Евстигнеев читал монолог Брута из «Юлия Цезаря» Шекспира.

— Римляне, сограждане, друзья! — возвестил Евгений перед комиссией и, не меняя интонации, продолжил: — Извините, забыл!

Его принимают сразу на второй курс. Курс Павла Владимировича Массальского, одного из корифеев сцены.

При участии Евгения Евстигнеева создавалась студенческая «Студия молодых актеров», вскоре ставшая базой для нового столичного театра «Современник».

В 1956 году окончил Школу-студию МХАТ.

И начинает работать в созданном при его участии Московском театре «Современник». В первом театре той эпохи, не основанным по указанию властей или по просьбе трудящихся (что, впрочем, одно и то же), а созданным группой творчески настроенных единомышленников.

Основатели театра — Олег Ефремов, Галина Волчек, Игорь Кваша, Лилия Толмачева, Евгений Евстигнеев, Олег Табаков — смогли не только создать театр и отстоять его, но и очень быстро сделать его знаменитым!

Был ли нужен такой театр в то время?

Конечно был!

«Современник» был задуман как театр, призванный разрушить косность театральной системы, вдохнуть в паруса свежий ветер и идти в ногу со временем не на словах, а на деле.

Отсюда и название — «Современник».

У новорожденного театра не было славной истории и легендарной труппы, поэтому предметом его гордости стало актерское мастерство — умение на самом деле проникнуть во внутренний мир героев и передать его живыми убедительными естественными способами…

На столичную сцену вернулся живой человек. И заговорил живым языком, простым и ясным.

И великое множество других живых людей стало штурмовать кассы «Современника».

Я не оговорился, именно — штурмовать.

Людям свойственно быстро распознавать хорошее и столь же быстро привыкать к нему.

«Современник» стал любимым театром молодежи и интеллигенции.

«Современник» стал любимым театром москвичей.

«Современник» стал любимым театром чуть ли не всего Советского Союза.

На многие годы билет в этот театр станет одной из самых конвертируемых валют в СССР.

В первом спектакле «Современника» «Вечно живые», поставленном по пьесе В. Розова, Евгений Евстигнеев играет роль Чернова. Сама пьеса выдержала несколько атак со стороны цензоров.

— Перепишите свое творение, в нем нет линии партии! — хмурились цензоры.

— Я бы рад, — разводил руками Розов, — да не влезет в мою пьесу линия партии.

«Пьеса тогда привлекала главным — Розов писал о том, что есть в России истинная интеллигентность, порядочность. Он писал о том, что такое честный человек и как он сохраняет честь в самых трудных обстоятельствах. Пьеса давала возможность, как теперь видно, собрать коллектив, объединить студию на основе какой-то общей идеи, лежащей не только в области эстетики, хотя и эстетики тоже. Мы воспринимали пьесу как художественный манифест, если хотите», — вспоминал позднее Олег Ефремов.

В 1957 году в жизни Евгения Евстигнеева произошло два знаменательных события — он в первый раз снялся в кино, сыграв роль Петерсона в фильме «Поединок», и в первый раз женился. На своей однокурснице по Школе-студии МХАТ, дочери известного кинооператора и профессора ВГИКа Бориса Волчека, Галине Волчек. Вот что пишет о том времени сама Галина Борисовна:

«Вдруг в моей жизни появился великовозрастный выпускник Школы-студии МХАТ: старше меня на семь лет и деревенского происхождения. Он разговаривал так, что некоторые обороты его речи можно было понять только с помощью специального словаря (например, „метеный пол“ в его понимании — пол, который подмели, „беленый суп“ — суп со сметаной, „духовое мыло“ — туалетное мыло и т. д.). Внешне мой избранник выглядел тоже странно: лысый, с длинным ногтем на мизинце, одет в бостоновый костюм лилового цвета на вырост (а вдруг лысеющий жених вытянется), с жилеткой поверх „бобочки“ — летней трикотажной рубашки с коротким рукавом, у воротника поверх „молнии“ величаво прикреплялся крепдешиновый галстук-бабочка. Таким явился Женя в мой дом.

Поначалу папа пребывал в смятении, потому что поддался влиянию няни, которая прокомментировала внешность моего избранника словами: „Не стыдно ему лысым ходить, хоть бы какую-нибудь шапчонку надел…“

Я же вела себя независимо и по-юношески радовалась своему внутреннему протесту против родительского стереотипного мышления. Но мной двигал не только протест, я хотела быть рядом с Женей еще и потому, что испытывала к нему целый комплекс чувств. Меня привлекала его внутренняя незащищенность. Я испытывала в некотором роде и что-то материнское, потому что он был оторван от родительского дома, от мамы, которую любил, но которая в силу обстоятельств дала ему только то, что могла дать, а Женин интеллектуальный и духовный потенциал был гораздо богаче. И самым важным было для меня то, что я сразу увидела в нем большого артиста, а потому личность…

Несмотря на всякие разговоры, мы поженились. Сначала был психологически сложный период в отношениях с моим отцом, его новой женой и моей няней (а жили мы все вместе в одной квартире). В какой-то момент, когда обстановка уже накалилась до предела, я заявила со свойственным мне максимализмом: „Мы уходим и будем жить отдельно!“

И мы ушли практически на улицу. Какое-то время нам приходилось ночевать даже на вокзале. Мы восемь раз переезжали, потому что снимали то одну, то другую комнату, пока не получили отдельную однокомнатную квартиру. Из-за такой бездомной жизни у нас не было ни мебели, ни скарба.

Со временем папа полюбил Женю, уважал его и снимал во всех своих фильмах, хотя бы в маленьком эпизоде. Да и няне Женя оказался близким по духу и восприятию жизни. Позже она так и не смогла полюбить моего второго мужа, для нее Женя всегда оставался „своим“, а тот „чужим“».

В 1960 году Евстигнеев получит первую главную роль на сцене — он сыграет Голого короля в одноименном спектакле по пьесе своего тезки Евгения Шварца. Для Евгения Александровича эта роль стала этапной. Критик Майя Туровская писала об этой работе: «Очень трудно играть ничто, от которого зависит все». Но Евстигнеев прекрасно справился со своей задачей — сыграл абсолютное ничтожество, диктующее свою волю окружающим.

Время идет. Евгений Евстигнеев продолжает играть на сцене и сниматься в кино. Постепенно его начинают узнавать, но до масштабной всесоюзной популярности еще далеко.

И невозможно даже представить, что Евстигнеева прославит на всю страну роль лысого зануды, который хочет сделать как лучше и всем при этом мешает.

Нет, что вы! Владимира Ильича Ленина Евстигнеев не играл никогда! Ни разу! Ни в кино, ни на сцене. Больно уж высок ростом был, в образ не вписывался. Царей, правда, играть доводилось — Ивана Грозного и Александра Второго.

В 1964 году Евгений Евстигнеев снимается в комедийной картине режиссера Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён». Играет товарища Дынина, директора пионерского лагеря, человека положительного во всех отношениях.

Помните его перлы?

— «Бодры» надо говорить бодрее, а «веселы» — веселее.

А этот:

— Я инструментальный квартет освободил от сна — пусть тренируются.

Или этот:

— Эту песню, товарищ Митрофанов, Гагарин пел в космосе.

Картина «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён» стала дебютом Элема Климова в полнометражном кино. Художественный совет (был тогда такой орган, разрешавший или запрещавший фильмы к прокату) воспринял картину прохладно, но все-таки выпустил ее на экраны страны. По воспоминаниям самого режиссера, на первой «народной» премьере стоял такой дикий хохот, что ему не было слышно картину.

Теперь режиссеры наперебой приглашают Евгения Евстигнеева сниматься в их картинах.

Зазывают, можно сказать. За два года Евгений Александрович снимется в десятке фильмов, в том числе и в прекрасной и трогательной комедии Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля». В этой картине Евстигнеев сыграет непотопляемую и самодовольную бездарность, бывшего футбольного тренера, переведенного на место режиссера самодеятельного театра. С фильма «Берегись автомобиля» и началось многолетнее творческое сотрудничество Евгения Евстигнеева и Эльдара Рязанова.

Однажды Евстигнеева спросили, каким он хочет видеть современного зрителя. «Талантливым. Умеющим свободно ассоциировать, не боящимся быть сентиментальным», — не задумываясь, ответил Евгений Александрович.

В 1968 Олег Ефремов ставит в «Современнике» горьковскую пьесу «На дне». Евстигнеев играет Сатина. Играет по-новому, ломая стереотипы советского социалистического театра, играет без надуманной патетики. Константин Райкин так вспоминает об игре Евгения Евстигнеева: «Мне кажется, Сатин — высочайшая его работа. Она абсолютно опрокидывает стереотип некого назидательного пафоса и декламационности, сложившийся в связи с данным образом. Это было сыграно чрезвычайно живо, неожиданно, смешно, остро, горько, даже желчно, парадоксально, но в результате оставляло ощущение редкой значимости и мощи. Помню его монолог о гордом человеке. Тяжелые глаза навыкате. Скривившийся в едкой усмешке рот. Состояние человека, отяжелевшего от выпитого и при этом испытывающего некое странное вдохновение. Напряженный лоб, откинутое на нарах тело, приподнятое на широко отставленных назад руках, и отчаянно опрокинутая голова. Предельная выразительность каждой позы, почти монументальность».

Ефремова и Евстигнеева связывали прочные дружеские отношения. Когда в 1970 году Олег Николаевич с шумом оставит «Современник» и станет главным режиссером МХАТа, Евгений Евстигнеев, не задумываясь, последует за ним.

В 1968 году Евгений Евстигнеев получит звание Заслуженного артиста РСФСР.

В 1974 году он станет Народным артистом РСФСР, и в том же году получит Государственную премию СССР за роль Хромова в МХАТ-овском спектакле «Сталевары» (не путайте с ролью Хромого в динамичной рязановской комедии «Невероятные приключения итальянцев в России»).

В 1982 году Евстигнеева наградят орденом Трудового Красного Знамени за заслуги в производстве советских телевизионных фильмов и активное участие в создании фильма «Семнадцать мгновений весны».

В 1983 году Евгений Александрович станет Народным артистом СССР.

В 1990 году он получит Государственную премию РСФСР за роль профессора Преображенского в телевизионном фильме «Собачье сердце» по одноименной повести Михаила Булгакова.

Режиссер картины «Собачье сердце» Владимир Бортко вспоминал, что в самом начале съемок, когда профессор Преображенский вышел из кооперативного магазина с пакетом краковской колбасы, ему показалось, что Евстигнеев продолжает играть роль профессора Плейшнера из «Семнадцати мгновений весны».

— Стоп! — воскликнул Бортко и обратился к актеру: — Евгений Александрович, профессор так не ходит.

— Не надо мне рассказывать, я уже одного профессора играл, — недовольно ответил Евстигнеев.

— Но это совсем другой! — настаивал Бортко. — Это… Менделеев!

Евстигнеев помедлил, потом вернулся в магазин.

Спустя мгновение из магазина вышел не Плейшнер и не Менделеев, а именно профессор Преображенский. Такой узнаваемый и такой неповторимый.

Сам Евгений Александрович говорил о себе так: «Я всю жизнь набирал мастерство. Постепенно. У меня не было творческих взлетов или провалов. Работал, двигался. Я — характерный актер, потому и роли играл разные, преимущественно не главные. Считаю, что актер должен уметь и хотеть играть все, то есть, как профессионал я должен уметь и хотеть играть и Шекспира, и Шкваркина. Другой вопрос — надо ли актеру давать играть все, что он ни пожелает, но уметь он обязан».

Евгений Александрович Евстигнеев умер на 66-м году жизни в лондонской клинике, где его готовили к сложной операции на сердце.

«Он был достаточно закрытым человеком. Свои беды и радости он держал в себе. Во многом от этого к концу жизни у него сердца не осталось вообще, физически, я имею в виду», — скажет позднее сын Евгения Евстигнеева и Галины Волчек Денис.

Похоронен он на Новодевичьем кладбище в Москве.

На родине, в Нижнем Новгороде, ему поставили памятник. Не монументально-постаментный, а очень простой и человечный. Такой же, каким и был великий актер.

Евгений Александрович присел на лавочку, положил плащ на колени, снял шляпу и о чем-то задумался. Должно быть, о сегодняшней своей роли…

Иннокентий Смоктуновский

Слова бегут, им тесно — ну и что же! —

Ты никогда не бойся опоздать.

Их много — слов, но все же если можешь —

Скажи, когда не можешь не сказать

В. Высоцкий

«Бульвар… По сторонам редкие островки старой патриархальной Москвы.

Кропоткинская… С нежной взволнованностью бываю в этих местах. Здесь, именно здесь, в тихом переулке в течение полумесяца на высоте седьмого этажа… я когда-то размышлял над своим „сегодня“ и составлял „проекты“ на будущее. Это, должно быть, глупо, во всяком случае — напыщенно звучит. Однако вынашивались, грезились наивные планы сложных психологических ходов, тактических уловок и приемов, возводили ажур „воздушных замков“, разрабатывались чудовищные по своей несуразности „прорывы“, призванные взять измором, тупой назойливостью. Какое счастье, почти ничему этому не суждено было стать реальностью…

Место это было выбрано мною из нескольких: оно было надежным, удобным и оттого довольно продолжительным пристанищем. От верхней лестничной площадки с квартирами вела еще выше узкая лестничка с полным поворотом в обратную сторону, то есть на 360 градусов, так что, выходя из своих квартир, жильцы не могли видеть меня, и я мог спокойно возлежать на подоконнике замурованного окна у громыхающего, астматически шумящего лифта. Внезапный грохот его поначалу пугал меня, и я, нервно ощетинившись, вскакивал, но потом привык и пробуждался по ночам иногда оттого, что слишком уж он долго не тарарахает, и тревога — „не сломался ли он?“ — овладевала мной. Я спускался на шестой этаж, жал кнопку лифта — он громыхал, и я, успокоившийся, поднимался по лесенке „к себе“. Ну, это ночью, все спят, и нигде никого нет. А днем? Не всегда спустишься и не всегда нажмешь. „Что вы тут делаете, гражданин?“ — мог последовать вопрос. У меня же ни прописки, ни работы, и вид не так чтоб уж очень обычный. Лето, жара, а я в лыжном костюме. Так что при каждом раздававшемся внизу далеком стуке входной двери я с напряжением вслушивался в шаги, голоса, готовый в любую минуту ринуться по лестнице вниз, чтобы мастера, пришедшие чинить „моего сломавшегося сиплого соседа“, не застали меня…

На Арбате именно такое уже было однажды. Меня спустили вниз, и я долго объяснял, что я хороший и никаких вещей у меня нет, и что я там ничегошеньки не прячу. Они хотя и обошлись со мной не грубо, но не поверили, а пошли проверить, оставив меня в красном уголке на попечении какой-то маленькой, сухонькой старушки. Я спокойно сидел, тая в груди мощные удары сердца Гамлета, и всем своим видом показывал, что смиренно жду их возвращения. Старушка оказалась на редкость любопытной и пыталась что-то спрашивать у меня, но я продолжал сонно сидеть, вроде бы и не слыша ее вопросов, а когда она взобралась на стул возле меня, чтобы включить репродуктор… я „рванул“ в дверь так, что только во дворе, напугавшись, подумал, не сорвало бы старушку воздушной волной со стула».

Вы прочитали отрывок из воспоминаний Иннокентия Михайловича Смоктуновского, в котором актер рассказывает о том периоде своей биографии, когда он жил в Москве «на птичьих правах». Знакомые, у которых он оставил свои вещи, уехали в отпуск, не предупредив Смоктуновского, и ему пришлось две недели расхаживать по жаркой летней Москве в лыжном костюме.

Подобно всем остальным героям этой книги, Смоктуновский (настоящая фамилия его звучала немного иначе — Смоктунович) родился далеко от Москвы — в деревне Татьяновка на севере Томской области двадцать восьмого марта 1925 года. Позже, в 1929 году, семья Смоктуновичей переехала в Красноярск.

В семье Смоктуновичей было трое детей. Во время голода 1932 года Иннокентия и одного из его братьев отдали на воспитание бездетной тетке, родной сестре отца, которая жила там же, в Красноярске. «Отдали ей меня и Володьку, — вспоминал Смоктуновский. — Аркашка остался у родителей — это любимец, он очень был толстый и белый, совсем блондин. А мы с братом — я вот рыжий, а Володька был вообще какой-то черный, нас не любили и отдали этой тетке».

Немного странное решение, даже с учетом тяжелых обстоятельств тех лет. Двое работающих родителей оставляют себе одного из трех детей, а двух других отдают «на прокорм и воспитание» одинокой женщине. Хотя кто их знает, чужие обстоятельства…

В Красноярске Иннокентий окончил среднюю школу, в которой играл в драмкружке, после чего некоторое время учился в школе киномехаников.

В 1943 его призвали на службу. Сперва Иннокентий угодил в Киевское военно-пехотное училище, но надолго там не задержался. Полуголодное существование толкало курсантов на разные хитрости и уловки, в том числе и на сбор картошки, оставшейся на полях после уборки. Занятие это было весьма рискованным — считалось кражей государственной собственности и каралось по всей строгости советских законов. То, что картошка эта осталась гнить на поле после уборки урожая, никого не волновало. Советская власть занимала в подобных вопросах позицию пресловутой собаки, сидящей на сене.

Курсанту Смоктуновичу не повезло — его застукали за сбором картошки, да еще в учебное время. Приговор был ясен — на фронт! Рядовым!

Иннокентий угодил в самое пекло — на Курскую дугу. Но судьба хранила его — за два года войны он ни разу не был ранен, хотя все время служил на передовой. А вот в плену побывать пришлось, правда, недолго. «Мне посчастливилось бежать, когда нас гнали в лагерь. Был и другой выход — желающим предлагали службу в РОА… Но меня он не устроил. Меня, восемнадцатилетнего измученного мальчишку, вел инстинкт самосохранения. Я выведывал у крестьян, где побольше лесов и болот, где меньше шоссейных дорог, и шел туда. Фашистам там нечего было делать, в отличие от партизан. Так добрел до поселка Дмитровка… Постучался в ближайшую дверь, и мне открыли. Я сделал шаг, попытался что-то сказать и впал в полузабытье. Меня подняли, отнесли на кровать, накормили, вымыли в бане. Меня мыли несколько девушек — и уж как они хохотали! А я живой скелет, с присохшим к позвоночнику животом, торчащими ребрами», — напишет после войны Смоктуновский. И еще напишет: «Это был март сорок пятого года. Два года чудовищной, изнурительной, изматывающей фронтовой жизни не смогли убить невероятного желания жить, радости весны, близкой победы… Должно быть, организм втянулся и привык, найдя вполне возможным жить и развиваться в окопах, в боях, в походах, сжиматься несколько, из окружения выходя, и радоваться любой минуте отдыха, и, спать, ложась в окоп, благодарить судьбу за трудный день, что завершился жизнью и доброй темной ночью».

Иннокентий закончит войну недалеко от Берлина. Ему повезло — остался жив. А вот отец Иннокентия с войны не вернулся.

Недолгое пребывание в плену наложило несмываемый отпечаток — позорное клеймо военнопленного. То, что человек бежал из плена и продолжил защищать Родину, никого не волновало. Был в плену? Получай поражение в правах или и того хуже — лагерный срок!

Иннокентию снова повезло — его не посадили. Правда, согласно «Положению о паспортном режиме», ему, как бывшему в плену, запретили жить в тридцати девяти крупных городах Советского Союза. Даже в родной Красноярск пустили только потому, что Иннокентий был родом оттуда.

Иннокентий ехал домой с намерением поступить в лесотехнический институт, а по приезде принял другое решение и поступил в театральную студию при Красноярском драматическом театре имени А. С. Пушкина.

Долго проучиться не удалось — выгнали за драку.

На счастье, как раз в это время в Красноярске находился директор Норильского Заполярного (!) театра драмы имени Вл. Маяковского Дучман — набирал труппу. Иннокентий выразил желание вступить в нее и переехал в Норильск.

О Москве, или, например — Ленинграде, он тогда и мечтать не мог, с его запретом-то.

Кстати говоря, Смоктуновского чуть было не выжили и из заполярного театра, спасибо, тот же Дучман отстоял. Он же и посоветовал Иннокентию сменить фамилию:

— Что это у тебя за фамилия такая — Смоктунович? Ты что, еврей? Возьми другую, а то тебя, чего доброго, и впрямь на Северный полюс загонят.

Иннокентий фамилию менять не захотел, а окончание сменил. Стал Смоктуновским.

Норильский Заполярный театр драмы имени Вл. Маяковского оказался для Иннокентия превосходной профессиональной школой, ведь в труппе театра работало множество талантливых актеров, бывших заключенных ГУЛАГа.

В Норильске Смоктуновский прожил четыре года — с 1946 по 1951 год, но суровый климат Заполярья окажется неблагоприятным для его здоровья, и актеру пришлось переехать на юг — в Махачкалу. Один сезон Иннокентий Михайлович прослужил в Дагестанском Русском драматическом театре.

Там-то и настигнет его соблазн. Соблазн Москвой.

«Жизнь актера периферийного театра меня вполне устраивала. Единственно, что хотелось — и это ощущение было ясным — объездить как можно больше городов, театров, и чем отдаленнее, экзотичнее и неведомее уголки нашей огромной страны — тем лучше.

Именно это желание в свое время побудило меня поехать в Норильск, затем в Махачкалу и неотступно призывало махнуть на Южный Сахалин. Скорее всего, оно бы так и было, не окажись у нас на спектакле брата и сестры — Леонида и Риммы Марковых, актеров Московского театра Ленинского комсомола. Они приехали в отпуск к родителям в Махачкалу, и профессия потянула их вечером в театр. Такие зрители для наших будней редкость невероятная, и, что говорить, мы были взволнованы, но каково же было мое удивление, когда я увидел значительно большую взволнованность этих двух красивых, стройных молодых людей, зашедших после спектакля к нам за кулисы. Не стесняясь этой своей взволнованности, они, мягко и мило перебивая и дополняя друг друга, растревожили меня уверениями, что все то, что я делаю на сцене, интересно и что мне непременно нужно работать в Москве по той простой причине, что моя манера (оказывается, у меня есть своя манера) существовать и действовать на сцене своеобразна, неожиданна, а что самое главное — современна… В конце концов они заявили, что по возвращении в Москву непременно будут говорить обо мне со своим главным режиссером, Софьей Владимировной Гиацинтовой».

Добавил масла в огонь, разгорающийся в душе Смоктуновского, и Андрей Александрович Гончаров, режиссер Московского драматического театра, проводящий отпуск в Махачкале. Вот что писал Смоктуновский:

«— Вы на удивление живой артист, Кеша…

Всех этих славных признаний за последние дни было бы с излишком и для сильного человека на суше, но здесь… в открытом море… Я уже было начал свое большое погружение, и только его вторая фраза: „Где вы учились?.. Что кончили?..“ — заставила меня всплыть.

— По актерскому ничего… ничего… не кончал…

— Ах, вот откуда эта самобытность… Ну что ж, бывает и так. Нужно работать в хороших театрах, где-нибудь в центре. Поезжайте в Москву… Легко, вероятно, не будет — манны не ждите. Но Москва — жизнь, ритм, споры, возможности, борьба — прекрасно, Кеша. Такое количество театров, да хотите, приезжайте в наш — пока молоды, надо. Поиск, творчество — прекрасно».

Правда вот, когда Смоктуновский придет к Гончарову в Москве и попросит принять его в труппу, то неожиданно услышит в ответ:

— Ах, вот куда завела вас ваша… самобытность… Ну что ж, бывает… Работать можно в любом театре, если работать, разумеется… а здесь переизбыток прекрасных актеров… поезжайте куда-нибудь в среднюю полосу России — замечательные театры, насущный спрос на современного актера… в Россию, конечно, в Россию, — легко, вероятно, не будет… манны не ждите, но — ритмы, спор, творчество, поиск, перспективы… пять-шесть премьер в год, вдумайтесь только — прекрасно… возможности, каких просто не сыскать здесь… прекрасно…

Из Махачкалы Смоктуновский перешел в Сталинградский театр имени Горького.

Театр имени Ленинского комсомола все никак не давал Смоктуновскому шанса. Вот, что писал сам Иннокентий Михайлович:

«После вялой двухлетней переписки и переговоров с Московским театром Ленинского комсомола вся несостоятельность моих притязаний стала, наконец, очевидной и для меня. Я вроде очнулся от завораживающего, долгого сна, и мои друзья в Волгограде, где я работал уже два года после Махачкалы, вдруг увидели меня совсем отличным от того, каким привыкли видеть. „Если за пять лет я не смогу сделать ничего такого, ради чего следует оставаться на сцене, — я бросаю театр“, — заявил я. Решив, я освободился от тяжести ожиданий, сомнений и послал в Москву телеграмму: „Уважаемая Софья Владимировна готов приехать постоянную работу тчк сообщите когда в чем сможете предоставить дебют тчк уважением Смоктуновский“.

Софья Владимировна ответила: „Не ссорьтесь театром тчк приезд дождитесь отпуска тчк сообщите чем хотели бы дебютировать тчк уважением Гиацинтова“».

Смоктуновский не хотел больше ждать. Он устал ждать. Пора было действовать.

Он увольняется из театра и приезжает в Москву. На дворе — 1955 год. Сталин умер два года назад, жить стало немного свободней, и о запрете на право проживания в тридцати девяти городах уже никто не вспоминает.

Состоялся показ в театре имени Ленинского комсомола.

«На показ пришло человек двадцать актеров, — вспоминал Иннокентий Михайлович. — Я был полон сил, решимости, настроение было прекрасным — я знал, что и как я должен делать, и даже не очень волновался. И вот уж не знаю, чем объяснить, но по ходу этого домашнего показа раздавались аплодисменты и не раз вспыхивал дружный смех. Это — единственный удачный мой показ в Москве, вселивший в меня уверенность, что мой приезд вполне оправдан и что меня обязательно возьмут.

Софья Владимировна, тряся мою руку, взволнованно и как-то безысходно повторяла:

— Дорогой мой, дорогой… Что же делать? Что ж? Да, да…

— Что делать… брать надо, Софья Владимировна, брать, — под видом шутки протаскивал я затаенную, страшную жажду».

Смоктуновский попал в переплет — в театр его взять отказались, потому что у него не было московской прописки, прописку же он мог получить, только имея постоянную работу в Москве… Замкнутый круг.

Начался марафонский забег по театрам, бесконечный и безрезультатный. На радушный прием никому неизвестному провинциальному актеру рассчитывать не приходилось.

Москва, когда пожелает, такой мачехой обернется, что только держись!

«…Главный режиссер одного драматического театра на улице Горького, шумно подхватывая воздух, наслаждаясь когда-то удачно найденной манерой говорить, совершенно не затрачивая себя на это, мимоходом промямлил:

— У меня со своими-то актерами нет времени разговаривать, а где же взять его на пришлых всевозможных приезжих… и о чем, собственно, вы хотите говорить со мной?

— Я хотел бы, чтоб вы меня посмотрели, послушали…

— Я и так на вас смотрю и слушаю, и, простите, ничего не могу сказать вам утешительного… прощайте…».

Но есть и другие слова Иннокентия Михайловича: «Москва вместе с отверженностью подарила мне и друзей, которые верили в меня, несмотря на мое затянувшееся созревание».

В театре имени Ленинского комсомола Иннокентий Михайлович встретит свою будущую супругу Суламифь Михайловну Горшман. Вот как вспоминает об этом сам Смоктуновский: «В Московском театре имени Ленинского комсомола, где она работала, шел какой-то спектакль. Дверь из ложи отворилась. Я тогда впервые увидел ее. Мгновение задержавшись на верхней ступени — двинулась вниз.

Тоненькая, серьезная, с охапкой удивительных тяжелых волос. Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, а там всего-то было три ступеньки вниз. Она сошла с них, поравнялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд ее ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил… но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: „Я пришла!“

— Меня зовут Иннокентий, а вас?..

Должно быть, когда так долго идешь, а он, вместо того чтобы думать о будущем, занят всякой мишурой, вроде поисков самого себя, стоит ли и говорить-то с ним.

И она продолжала молчать.

— Вас звать Суламифь, это так? Я не ошибся?

— Да, это именно так, успокойтесь, вы не ошиблись. Что вы все играете, устроили театр из жизни — смотрите, это мстит».

Спустя некоторое время они поженились. И прожили счастливо всю жизнь. Их брак получился счастливым. Смоктуновский был женат всего один раз — довольно редкий случай в актерской среде.

Мария, дочь Иннокентия Михайловича, вспоминает: «Дома он был добрый, ласковый и прекрасный. Праздники любил и за столом посидеть. Любил мамину уху. Сам любил салаты делать, китайскую и японскую кухню очень уважал, даже научился есть палочками, говорил, что это есть постижение народа. Когда привез из Японии кимоно, я ему говорила: „Ты мой японец“. Семья была для папы его крепостью. С детства помню ощущение обожания, царившее в доме. Он был счастлив, когда выдавались свободные часы в работе, и проводил их только дома. Он был, между прочим, весьма хозяйственным и умелым. Любил обустраивать дом, что-то прибивал, прикручивал, сверлил дрелью. Правда, иногда его лучше было не отвлекать. Скажем, моет посуду и что-то шепчет про себя. Спросишь: „Что?“, а он: „Ну, я же репетирую!“

После переезда из Ленинграда в Москву мы получили квартиру на Суворовском бульваре. Я-то маленькая, мне все равно, а для папы было слишком шумно. А когда в 1989-м мы переехали в тихий переулочек у „Белорусской“, он снова был счастлив и не уставал повторять: „Эта квартира — праздник“».

А вот в чем признавался сам Смоктуновский: «В период подготовки новой работы у артиста порой наступает кризисный момент, когда он не в ладах не только с ролью, пьесой, партнерами, собой, но больше всего с тем эгоистом, который прочно устроился в нем самом. И никакие разговоры, увещевания, обращенные к этому квартиранту, ни к чему доброму не приводят — они бесполезны. Меня довольно часто посещает этот товарищ. С каким бы распрекрасным режиссером ни работал в этот „час пик“, едва ли не против своей воли обрушиваешь на него град неуважительных взглядов, мыслей, а порой и реплик, вспоминая которые через какое-то время буквально корчишься от стыда и раскаяния. А бедные родные — они герои-мученики. Я, например, едва ли не вслух убеждаю себя, уговаривая: „Ну, держи себя в руках“, — и в это время у себя дома кого-то из домашних уже стригу глазами и закатываю долгие монологи по поводу холодного чая, что, впрочем, совсем не исключает более повышенных тонов, когда чай горяч и я поношу всех жаждущих сжечь мне горло. Виноваты все, во всем, всегда и всюду. Эти мои вывихи дома терпят, стараются не замечать, но все равно это зло не украшает нашей жизни, отнюдь».

В конце концов Смоктуновский попал в труппу Московского театра-студии киноактера.

Суламифь Михайловна через своих друзей устроила ему встречу с Иваном Александровичем Пырьевым, кинорежиссером и в то время директором «Мосфильма».

«Совершенно не зная его, но лишь ощущая в неторопливом, сухощавом человеке силу и масштаб, я, хоть и говорил все дельно и по существу, взмок весь и, когда Иван Александрович, дав мне письмо, предварительно запечатав его, протянул на прощание руку», — рассказывал впоследствии Иннокентий Михайлович.

Гадая о том, что написано в письме, Смоктуновский отнес его в театр и передал секретарше директора. Через несколько дней ему позвонили и пригласили оформлять документы. «Все вокруг оказались милыми, отзывчивыми людьми, полными внимания и чуткости. Но, правда, с меня взяли слово, что я никогда не только сниматься, но даже стремиться сниматься в кино не буду, а только работать на сцене. Памятуя о своем лице, я с легкостью согласился никуда не стремиться. И честно держу это слово до сих пор».

Смоктуновский оседает в Москве. Он начинает сниматься в кино. Пока что в эпизодах, но эти эпизоды приносят ему первую большую роль, может быть — главную роль его жизни. Роль, ставшую мерилом для всех остальных ролей и переломным моментом в актерской судьбе Смоктуновского.

Театральный режиссер Георгий Товстоногов готовил к постановке роман Ф. М. Достоевского «Идиот» в Большом драматическом театре имени Горького в Ленинграде. У него тогда был уже свой исполнитель на роль князя Мышкина, но тут он случайно посмотрел фильм с участием Смоктуновского, и актер показался ему знакомым. Где-то когда-то виденным.

В один день, во время репетиции, Товстоногов понял, почему Смоктуновский показался ему знакомым — у актера были глаза князя Мышкина!

Образ князя Мышкина Смоктуновский воплотил блестяще. Добрый, наивный, смешной, неуклюжий, начисто лишенный всяческого пафоса, герой Смоктуновского покорил сердца зрителей. Один из театральных критиков того времени писал про Смоктуновского: «Он нарушал театральные правила. В спектакле БДТ появился не играющий, а живущий актер».

Премьера «Идиота» состоялась в канун Нового Года — 31 декабря 1957 года. «Спектакль давно прошел, но и поныне слышу ту, около двухсот раз повторявшуюся, настороженно-взволнованную, на грани крика, тишину в зрительном зале, ту тишину, единственно способную увести весь зал вместе с героями в тот высокий мир простоты и искренности, доверчивости, населенный Достоевским таким удивительным существом и личностью, как Лев Николаевич Мышкин», — напишет позже Смоктуновский.

Спектакль понравился всем — и критикам и зрителям. Роль князя Мышкина принесла Смоктуновскому не только известность, она обогатила внутренний мир самого актера, подняла его актерское мастерство на несколько ступеней. «Не знаю, — признавался позже Смоктуновский, — как бы сложилась моя творческая жизнь и вообще моя жизнь, если б меня не столкнуло с наследием Достоевского».

На сцене БДТ Смоктуновский играл до 1960 года, когда принял решение вернуться в Москву. Сотрудничество с Товстоноговым закончилось по ряду причин личного и творческого характера, одной из которых было увлечение актера кинематографом.

И недаром Иннокентий Смоктуновский охотно снимался в кино — вслед за успехом театральным к нему пришел успех кинематографический! Прямо по поговорке: «То пусто, то густо».

Смоктуновский играет Гамлета в одноименном фильме режиссера Г. М. Козинцева. Иннокентий Михайлович создает поистине пронзительный образ шекспировского героя, противника фальши и лжи, обладающего обостренным чувством справедливости. Героя, чья душа мечется в тщетных поисках правды и добра. Многие поклонники Смоктуновского считают творческой вершиной великого актера именно образ Гамлета.

Деточкин в фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля» в чем-то походил и на князя Мышкина, и на Гамлета. Наивный бескорыстный борец за справедливость — это вообще образ спорный, который воспринимается зрителями неоднозначно. Кто-то может восхищаться Деточкиным, кто-то осуждать его за самоуправство, но и то и другое зрители делают совершенно искренне, потому что Деточкин, как и все образы Смоктуновского, очень убедителен, поистине реалистичен, в отличие от безликой и бесцветной массы председателей колхозов, передовых рабочих и сознательных комсомолок, которые в те годы штамповал советский кинематограф.

Ученого Илью Куликова из фильма «Девять дней одного года» многие зрители и критики сочли отрицательным персонажем, что очень обижало Смоктуновского. «Быть может, у меня не получился в заданной степени теоретик-физик, но не увидеть человека емкого, тонкого, не лишенного чувства дружбы, добра и любви, просто, по-моему, невозможно», — писал актер.

Образ Порфирия Петровича из «Преступления и наказания» Достоевского советские люди воспринимали однозначно и плоско — ретроград, одна из многих маленьких опор гнусного самодержавия. В фильме Льва Кулиджанова Смоктуновский «поднял» этот образ, показав зрителю прежде всего умного, думающего человека. Мыслителя, философа, чьи принципы позволяют ему опровергнуть теорию Раскольникова. (Образ Раскольникова в то время считался однозначно положительным.)

Смоктуновский обладал неповторимым узнаваемым голосом, богатым оттенками, с широким диапазоном звучания. Он читал вслух много самых разных произведений, как на радио, так и на студии грамзаписи.

В 1973 году на сцене московского Малого театра был поставлен «Царь Федор Иоаннович» А. К. Толстого. Главную роль — роль царя Федора — играл Смоктуновский.

Как всегда — по своему, и как всегда — хорошо.

Великий актер сознательно пренебрег и исторической, и сценической трактовкой облика Федора Иоанновича. Он явил на суд зрителей нового царя — мудрого в своей человечной простоте.

Иннокентий Михайлович Смоктуновский продолжал свое творчество буквально до последних дней жизни. Скончался он третьего августа 1994 года в Москве.

Я уверен, что вам непременно захочется больше узнать о Смоктуновском. Прочтите его книгу «Быть!» — не пожалеете. Писал Иннокентий Михайлович так же, как и играл — тонко, убедительно и с душой.

Людмила Гурченко

Все в жизни стоит столько,

сколько за это заплачено.

М. Веллер. «Любит — не любит»

Людмила Гурченко родилась в городе Харькове, который некоторое время даже был столицей Украины. Точнее — Украинской Советской Социалистической Республики.

Людмила была единственным ребенком в семье музыканта Марка Гавриловича Гурченко.

«Имя свое я получила за два часа до рождения, — вспоминает Людмила Гурченко. — Испуганный папа отвез маму в роддом, что был на Пушкинской улице, а сам „на нервной почве“ побежал в кино. Тогда на экранах с огромным успехом шел американский приключенческий фильм „Акулы Нью-Йорка“… Герой фильма, красавец Алан, совершает чудеса — спускается по канату с самолета на крышу несущегося поезда, в котором увозят его похищенную возлюбленную, прелестную Люси. После сеанса потрясенный папа примчался в роддом и срочно передал маме записку: „Лель! Детка моя! Если в меня будить орел, назовем Алан. Если девычка, хай будить Люси“».

В 1941 году началась война.

Отца забрали на фронт, а Люся осталась с мамой в Харькове, в своей маленькой комнатке, что находилась в подвале дома номер семнадцать по Мордвиновскому переулку.

Уже в октябре 1941 года в Харьков вошли немецкие войска.

Жить в оккупированном врагом городе было тяжело. И детям, и взрослым.

Людмила Гурченко помнит этот ужас: «Главным местом всех событий в городе был наш Благовещенский базар. Здесь немцы вешали, здесь устраивали „показательные“ казни, расстрелы…

Я не могла смотреть, как выбивают скамейку и человек беспомощно бьется. Первый раз я еще ничего не знала. Я не знала, что такое „казнь через повешение“. И смотрела на все с интересом. Тогда мне стало нехорошо. Что-то снизу поднялось к горлу, поплыло перед глазами. Чуть не упала. Потом я уже все знала… Я боялась повторения того состояния. Я уткнулась лицом в мамин живот, но вдруг почувствовала, как что-то холодное и острое впивается мне в подбородок. Резким движением мое лицо было развернуто к виселице. Смотри! Запоминай! Эти красивые гибкие плетки, похожие на театральный стек, мне часто потом приходилось видеть. Их носили офицеры.

Тогда мне было шесть лет. Я все впитывала и ничего не забыла. Я даже разучилась плакать. На это не было сил. Тогда я росла и взрослела не по дням, а по часам».

Многострадальный Харьков дважды переходил из рук в руки, пока, наконец, 23 августа 1943 года не был окончательно освобожден Красной Армией. Радости Люси не было предела.

Вскоре в ее жизни случилось еще одно знаменательное событие — первого сентября этого же года она пошла в школу!

В первый класс шестой харьковской школы.

Годом позже Люся поступит в музыкальную школу имени Бетховена.

А еще через год — в сентябре 1945 года домой вернется отец.

«Все эти годы я ждала папу, столько раз по-разному рисовала себе его приезд с фронта. А теперь все — его голос, и его поза, и серая ночь, и жалкая, испуганная мама — все-все-все не соответствовало чуду, которое я связывала со словом „папа“.

Схватил меня на руки, подбросил в воздух: „У-у! Як выросла! Якая богинька стала, моя дочурочка. Усю войну плакав за дочуркую“. И залился горькими слезами, что „мою дочурку, мою клюкувку, мать превратила в такога сухаря, в такую сиротку“».

Люся безмерно, страстно любила отца, а вот ее отношения с матерью, увы, складывались не самым лучшим образом.

«Маме было не до меня. Жива, здорова, не болею — это главное. А что там у меня внутри — этим никто не интересовался. Маме я была непонятна. А если и понятна, то сильной схожестью с папой, которая ее раздражала. „Оба идиоты“, — вырывалось у нее…

Мама устроилась в кинотеатр имени Дзержинского работать ведущей „джаз-оркестра“, который играл публике перед сеансом. И я после школы — в кино. С собой приводила полкласса. Фильмов было мало. Их так подолгу крутили, что, бывало, один и тот же фильм мы смотрели раз по пятьдесят! Сколько раз я видела фильмы „Аринка“, „Иван Грозный“, „Истребители“, „Два бойца“ и, конечно, „Большой вальс“!

Первый раз после этого фильма я поняла, что мама была права, когда говорила папе, что „Люся — девочка некрасивая“. Да, она права. Все так. Карла Доннер мне показалась такой чудной! Я поняла несовместимость своих „полетов“ и реального отражения в зеркале. На время я даже перестала подходить к нашему „волнистому“ зеркалу…»

В 1953 году Людмила Гурченко окончила школу и собралась поступать в местный театральный институт.

Отец воспротивился. Нет — он полностью поддерживал дочь в стремлении стать актрисой, но считал, что Людмила должна учиться только в Москве! «Иди вжарь як следует, — заявил Марк Гаврилович дочери. — Никого не бойся. Иди и дуй свое!»

Правильно мыслил отец — большому кораблю большое плавание.

Людмила послушалась любимого папу и в семнадцать лет приехала в Москву. С приключениями…

«Мы вышли на площадь Курского вокзала, — вспоминает Людмила Марковна. — Я двигалась в каком-то нереальном, заторможенном состоянии, оглядываясь по сторонам, ревниво отмечая столично-провинциальные контрасты. Метро! О, сколько я о нем слышала! И в хронике видела…

Доехали до станции „Комсомольская“. На Ярославском вокзале сели в электричку, сошли в Мамонтовке, где в деревянном домике находилось общежитие ВГИКа. И только здесь с ужасом обнаружила, что в поезде, „под головой“, я оставила свою крокодиловую сумку. Вот и вся моя деловитость. Помню интонацию проводника: „Товарищи, наш поезд…“ Помню, как душа подпевала торжественной музыке, которая грянула при въезде в Москву и вызвала счастливые слезы… А то, что паспорт, аттестат, деньги остались под подушкой — разве это главное? Жалко было только одного папиного подарка — бронзового зеркальца с ангелом.

На вокзале мы долго искали дежурного. Потом составили подробную опись всех вещей, находящихся в сумке. А потом нам ее вручили — все на месте…».

Людмила мыслила масштабно — она сдавала экзамены в три института одновременно. Во ВГИК, в Щукинское училище и в ГИТИС, где она выбрала курс оперетты.

ГИТИС отпадет после второго тура.

Нет, умная и талантливая харьковчанка не срежется — уйдет сама, по собственной воле. «Мне было ясно, что я там уже не появлюсь. Я там не та, теряю свободу. Теряю свою индивидуальность», — признается она.

В итоге Людмила станет учиться во ВГИКе. Правда, изрядно поволнуется при объявлении результатов экзаменов:

«Когда же секретарша во ВГИКе вышла с несколькими экзаменационными листочками и я услышала свою фамилию… О! Такого счастья не может быть — была первая моя мысль. Наверное, это моя счастливая однофамилица. Но вот второй раз я услышала свою фамилию. Нет, вроде ошибки нет…

Мне теперь кажется, что это было самое счастливое мгновение в моей жизни! Когда все самое прекрасное, доброе, светлое, чистое, романтическое, оптимистическое слилось воедино и вместилось в одной короткой фразе: я стала студенткой Института кинематографии! Сбылась мечта!».

Гурченко отправляет родителям телеграмму: «Харьков. Клочковская, 38, кв. 3. Все экзамены сдала отлично. Я студентка актерского факультета Института кинематографии. Встречайте харьковским. Всем привет. Ваша дочурка Людмилка».

Людмила счастлива, но скоро она будет еще счастливей — начнет сниматься в кино, еще будучи студенткой. Сыграет свою тезку Люсю в фильме режиссера Яна Фрида «Дорога правды». Ее «сосватает» режиссеру жена Сергея Герасимова Тамара Макарова, которой режиссер предложит сыграть главную роль.

Несколько небольших эпизодов… Но в двадцать лет это так много!

Фильм «Дорога правды» выйдет на экраны в 1956 году, и в том же году зритель увидит второй фильм с участием Людмилы Гурченко.

Нет, прошу прощения, не второй, а самый известный фильм с участием Людмилы Гурченко! Фильм, который сделал молодую актрису знаменитой, сделал ее звездой.

В фильме молодого (ему тогда не было и тридцати лет) режиссера Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» Гурченко сыграла клубного работника Леночку Крылову.

А знаете ли вы, что пробы на роль Леночки Гурченко… не прошла? Послушаем рассказ актрисы: «На эту роль пробовалось много актрис. На пробе я исполнила песню Лолиты Торрес из фильма „Возраст любви“. Я так ее копировала, что, если закроешь глаза, не отличишь, кто поет — Лолита Торрес или я. Это всех приводило в восторг, а меня еще больше.

Но кинопробы я не прошла. Обо мне на худсовете не было и речи. Роль Леночки начала другая актриса…

Я шла по коридору студии „Мосфильма“. На лице у меня было написано: „Все хочу, все могу, всех люблю, все нравятся“. Навстречу шел Иван Александрович Пырьев. Я еще больше завихляла, еще выше задрала подбородок. Пырьев поднял голову, увидел меня, поморщился, а потом лицо его заинтересованно подсобралось, как будто он увидел диковинного зверька.

— Стойте! — Он развернул меня к свету. — Я вас где-то видел.

— Я пробовалась в „Карнавальной ночи“.

— А-а, вспомнил. Вы пели.

— Из „Возраста любви“. Сама! — тут же добавила я, боясь, вдруг он подумает, что я пела под чужую фонограмму.

— Пела хорошо. А зачем ты так гримасничаешь?

— Ну…

Мы еще постояли, глядя друг на друга. Я нервно переминалась с ноги на ногу, а Пырьев очень серьезно и внимательно глядел на меня.

— А ну, пойдем.

Быстрым шагом он устремился вперед, а я вприпрыжку за ним. Мы пришли в третий павильон. Здесь стояла маленькая декорация радиоузла — сцены, где Гриша Кольцов признается Леночке Крыловой в любви. Съемок не было. Снова срочно искали актрису на роль Леночки. Почему расстались с актрисой, принятой на роль раньше, так и не знаю. В павильоне почти никого не было. Пырьев подошел к главному оператору: „Вот актриса. Ты сними ее получше. Поработай над портретом — и будет человек“.

Вот так я, негаданно и неслыханно, попала в картину, где не прошла пробы…».

Первый блин не всегда выходит неудачным. Для Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» была дебютом в художественном кино, и каким дебютом! Прав оказался Иван Пырьев, не только предложивший Рязанову снять «Карнавальную ночь», но и настойчивостью своей добившийся выполнения этого предложения.

Хоть Рязанов и был молод, но он был режиссером, а взаимоотношения режиссера и актеров на съемочной площадке всегда бывают сложными, подчас даже бурными. Гурченко позже напишет: «Было ли у нас „на заре туманной юности“ взаимопонимание? Нет. Не было. Наоборот. Было неприятие. Ему категорически не нравились мои штучки-дрючки. А мне категорически — его упрощенное, „несинкопированное“ видение вещей. Я млела от чувственных джазовых гармоний. Ему нравились песенки под гитару: „Вагончик тронется, перрон останется“. Антиподы? Хотя работали нормально, если не считать нескольких вспышек раздражения, которые я вызвала у режиссера своей манерностью. Работали без пылкой любви, что вполне нормально в отношениях режиссера и актера… Поработали и разошлись. А потом сами были удивлены, что „Карнавальная ночь“ имела такой ошеломительный успех».

«Карнавальная ночь» завоевала зрителя сразу — фильм стал лидером проката, а Гурченко — знаменитой актрисой. Телефон в двухкомнатной квартире, недалеко от площади Маяковского, в которой Людмила снимала комнату, звонил не переставая.

«Как люди узнают номер телефона? Никому не сообщала, а звонки со всех предприятий, филармоний, фабрик, заводов. Звонят журналисты, зрители, поклонники, местком, профком, милиция. Телефон трещал сутками. Я потеряла сон. Перетащила свою кровать ближе к коридору, чтобы тут же схватить трубку и в полусонном состоянии, не соображая куда, чего, кому, сказать сдавленным голосом: „Да, да, я согласна. Буду обязательно!“ Я чувствовала, что теряю разум, силы, память… Так долго не протяну. Нужно куда-то исчезать. А ведь это только-только вышла на экраны веселая комедия. Она еще даже не начала „набирать“. А уже по первому кругу проката побила по сборам все известные рекорды…

Сейчас, через время, я воспринимаю себя шахматной фигуркой, которую переставляют на доске, она или теряет достоинство, или вдруг резко приобретает его, в зависимости от точно сделанного хода. Тогда я занимала самое высокое место на своей жизненной шахматной доске. Больше так единодушно публика меня не принимала никогда. Сцена Колонного зала была в весенних цветах. Песни исполнялись несколько раз, из зала меня выводили тайком — через ту дверь, где актеров публика не ожидает. У центрального входа собралась огромная толпа людей. Когда же я благополучно вышла на Пушкинскую площадь, кто-то крикнул: „Да вон же она!“ От моего бархатного платьица с беленьким воротничком в горошек, как говорится, остались клочья. И так, с неослабевающим накалом, целых полтора года…».

На пике успеха Людмила Гурченко в 1957 году принимает предложение режиссера Александра Файнциммера сняться в главной роли в его комедии «Девушка с гитарой».

Хорошие актеры, талантливый режиссер, опытные сценаристы (те же, что и на «Карнавальной ночи»), но… фильм особого успеха у зрителя не снискал. Так, прошел по экранам и канул в Лету.

В это же самое время на молодую актрису посыпались неприятности.

Поговаривали, что к ним приложила руку сама Екатерина Фурцева, всесильный министр культуры СССР. За глаза ее вполне заслуженно звали «фурией» или «мегерой».

Темпераментная и недалекая Фурцева считала себя Первой Дамой Советского Союза и в то время пользовалась огромным влиянием, каковое получила не столько благодаря занимаемому посту, сколько из-за весьма близких отношений с высшим руководством страны.

Однажды Людмиле Гурченко довелось (слово «посчастливилось» здесь явно неуместно) побывать на одном из «великосветских» приемов. Ясное дело — молодая, красивая и неплохо одетая девушка затмила собой присутствующую там же не очень молодую и не особо красивую Фурцеву. Месть не заставила себя ждать…

Сделаю маленькое отступление, чтобы пояснить суть дела. В те времена основной доход известных актеров складывался не из их гонораров за съемки в фильмах или игру на сцене, а из платы за выступления перед зрителями в различных аудиториях — клубных, институтских, заводских. Плату они получали «в конвертике», или, выражаясь языком нашего времени — «черным налом». Эта практика не была ни для кого секретом, но по сути своей противоречила советскому законодательству. То, что официальные расценки труда актеров были мизерными, никого не волновало — те же учителя и врачи получали еще меньше.

У студентки ВГИКа Гурченко с деньгами было туго — стипендию она не получала, регулярных официальных заработков не имела, а от родителей получала немного — хватало лишь на то, чтобы заплатить за квартиру. Поэтому она сама признавалась: «Если учесть, что такие бесставочники, как я, оплачиваются месяца через два после выступления, а голубой конверт вручается тут же, после концерта, то меня тогда эти два десятка голубых конвертов здорово поддержали».

С Олимпа донеслось: «Фас!» И тут началось! Да еще как!

В одном из номеров за 1958 год газета «Комсомольская правда» напечатала фельетон неких Б. Панкина и И. Шатуновского под звучным и запоминающимся названием «Чечетка налево», одной из героинь которого была Людмила Гурченко. Досталось ей крепко:

«Еще год назад комсомольцы Института кинематографии предупреждали увлекшуюся легкими заработками Людмилу Гурченко. Ее партнеров наказали тогда очень строго, с Людмилой же обошлись мягко: все-таки талантливая, снималась в главной роли, неудобно как-то. Снисходительность товарищей не пошла молодой актрисе впрок. Для виду покаявшись, она вскоре снова отправилась в очередные вояжи. Концерт в клубе шпульно-катушечной фабрики… Концерт в Апрелевке. Концерт в Дубне… И в помине нет уже у начинающей двадцатидвухлетней артистки робости перед зрителем, того душевного трепета, который переживает каждый настоящий художник, вынося на суд зрителей свое творчество.

Какое уж тут творчество! Людмила снова и снова рассказывает эпизоды из своей биографии, а так как говорить-то ей, собственно, пока не о чем и сделано ею еще очень мало, она дополняет этот рассказ исполнением все тех же песенок из кинофильма „Карнавальная ночь“.

Смысл ее выступлений, по существу, сводится лишь к следующему: „Вот она я… Ну да, та самая, которая в „Карнавальной ночи“… Помните?“

Увлекшись этим странным видом искусства, Людмила Гурченко словно и не замечает, что устраивают ей эти концерты, возят из клуба в клуб, рекламируют и поднимают на щит проходимцы типа Левцова…

В погоне за наживой, выступая в сомнительном окружении, он (артист) только позорит свое имя. И особенно обидно за того молодого, способного артиста, чья слава исчисляется пока лишь какими-нибудь пятью минутами и которую так легко растерять, разменять на пустяки. Ему кажется, что, получив лишние пятьдесят рублей, он стал богаче. На самом же деле он только обокрал и себя, и свой талант. А этого ни за какие деньги не вернешь…»

Статьей в «Комсомольской правде» дело не кончилось.

В травлю актрисы включился популярный в то время журнал «Советский экран», поместивший довольно оскорбительную карикатуру на Людмилу Гурченко.

Сама Гурченко объясняет причину своей внезапной опалы так:

«Пятьдесят седьмой год. Международный фестиваль молодежи. Многих молодых людей из театральных вузов тогда вербовали для работы с приезжими иностранцами. Я на это не пошла, и меня просто уничтожили… Господи, да в этих „левых“ концертах участвовало столько людей, таких известных! Но сосредоточились на мне. Я долго не могла понять причин, связать это с тем отказом. Когда вырастешь в святом семействе в Харькове, трудно понять такие вещи, с которыми потом соприкасаешься…

Чтобы пережить неприятный период, Гурченко на время покидает столицу.

Она уезжает домой к родителям.

Как раз в это время на экраны выходит картина „Девушка с гитарой“. Согласитесь, что все произошедшее с актрисой, игравшей роль главной героини, не могло не сказаться на судьбе фильма.

Гурченко возвратилась в Москву, закончила ВГИК и стала „жертвой обстоятельств“. Ей никак не удавалось получить московскую прописку, а без прописки невозможно было устроиться на работу. Разумеется, ни о каких выступлениях перед зрителями не могло быть и речи. Молодая актриса бедствовала.

И в довершение своих несчастий Людмила вышла замуж за двадцатидвухлетнего студента сценарного факультета ВГИКа.

Потом Гурченко напишет: „С детства я влюблялась на всех перекрестках и во всех киногероев, если „в него были зубы як мел, вусы як у Буденага“. Короче, во всех „чернявых орлов“. В институте влюблялась на каждом этаже. Прошел красавец — сердце ек! Но быстро разочаровывалась. И вдруг влюбилась. Влюбилась по уши, по-настоящему…

Конечно, с этим молодым человеком мы подходили друг другу, как поется в песне: „Мы с тобой два берега у одной реки“. Это с теперешней колокольни. А тогда… Несмотря на свою изысканную внешность, от которой не ждешь ничего глубокого, это был сложный человек с набором неординарных качеств, больших и малых. Все карманы его были забиты редкими книжками вперемежку с газетами и журналами. Читал все на свете. Обладал особым чувством юмора. Считал, что его личная самокритика самая точная и оригинальная. Отличался музыкальностью, мужским обаянием. В нем для меня было недосягаемо все. И наоборот. К моей профессии он относился с иронией. Музыкальную картину-комедию считал зрелищем, далеким от искусства. Ну а успех у публики… Когда я залезала не в свою сферу, интересовалась его сложной сценарной профессией, меня поражало, сколько иронии вызывал в нем мой прыжок из легкомысленной примитивной актерской жизни в его таинственный мир… Он как-то талантливо умел жить рядом, будучи на своем берегу. С невероятной силой воли нужно было учиться жить в одиночестве вдвоем…

С моим папой они были антиподами. Не симпатизировали друг другу с первой минуты. Всю дипломатическую сторону отношений на себя приняла мама…“.

Весной 1959 года Гурченко снова приехала к родителям в родной Харьков. Будучи на последнем месяце беременности, она решила родить ребенка на родине. Но и там ей пришлось нелегко, судя по ее словам: „Когда я попала в роддом, роженицы разделились на тех, кто любит меня и кто не любит. После статей нелюбивших меня было подавляющее большинство. Пришлось уйти в другую палату…“.

Пятого июня 1959 года Людмила Гурченко родила дочь Машу.

Ребенок остался с бабушкой и дедушкой в Харькове, а Гурченко вернулась в Москву, где снялась в нескольких фильмах: „Балтийское небо“, „Роман и Франческа“, „Гулящая“.

В 1961 году Людмилу Гурченко Эльдар Рязанов пригласил на пробы на главную роль в своей новой картине „Гусарская баллада“, но результатом остался недоволен — актриса перевирала текст и вообще играла как-то неуверенно. В итоге роль досталась Ларисе Голубкиной.

Годом позже Гурченко разведется с мужем. „Поразительно, как долго я не могла постигнуть, что, начиная с головы и кончая кончиками пальцев отсюда и досюда, человек не мой. Прекрасен, но чужой. Очень, очень трудно понять самой, а еще труднее объяснить другому, как кончаются долгие отношения. Страстно хотелось счастья, и это было мое несчастье…

До сих пор невозможно понять и поверить, что такому умному, тонкому человеку, самому выросшему без отца, легко далась фраза: „Ну что ж, она будет расти без меня… У нее ничего от меня не будет… собственно, это уже будет не моя дочь“. Испытание своей силы? Игра в мужественного супермена в двадцать шесть лет…“.

Гурченко не пасует перед трудностями. Она забирает в Москву дочь, продолжает поиски работы и в 1963 году при содействии актрисы Нины Дорошиной устраивается на работу в театр „Современник“, в то время один из самых известных театров Советского Союза. Летом того же года режиссер Юлий Кун взял Гурченко на главную роль в своей музыкальной комедии „Укротители велосипедов“, съемки которой проходили в Риге. Людмила Марковна вспоминает: „Пробы не было. Меня вызвали, чтобы заменить опять же молодую, неопытную „зелень“. А то бы не попасть мне в картину в то время, да ни за что на свете. Картина была уже на полном ходу…“

Вскоре Гурченко вышла замуж за Александра Фадеева, приемного сына известного писателя Александра Фадеева от второй жены — актрисы Ангелины Степановой. Второй муж Людмилы тоже был актером, но актером, всем сценам предпочитавшим залы ресторанов. Пагубная круговерть быстро утянула его на самое дно жизни.

Второй брак актрисы просуществовал недолго.

Третьим мужем Людмилы стал Иосиф Кобзон. Они прожили вместе три года.

В 1966 году Гурченко оставляет „Современник“. Оставляет без сожаления: „Нет, не нужна я этому театру. Что-то во мне их раздражает. Я не прижилась, хотя ни разу не слышала в свой адрес — бесталанна…“.

В театре я прошла прекрасную школу жизни. Научилась терпеть и не чувствовать себя обиженной. В театре я поняла, что я далеко не чудо. А главное, утроила желание трудиться, трудиться до изнеможения. После такой школы жизни уже никогда не потеряешь реального представления о себе. И уж точно никогда не заболеешь „звездизмом“. И больше тебе ничего не страшно…».

Гурченко попытается устроиться в Театр сатиры, но потерпит неудачу.

Последней работой Гурченко в кино в тот тяжелый для актрисы период стал фильм «Рабочий поселок», снятый в 1966.

Гурченко перестают приглашать сниматься в кино. Она не сдается, осваивает эстрадную сцену — поет, танцует, читает стихи, исполняет отрывки из театральной и литературной классики. Но постепенно депрессия брала свое: «Август 1969 года. Это конец всяким возможным силам воли, терпениям и надеждам. Вот уже почти месяц я не выходила на улицу. И только из угла в угол по комнате туда и обратно. Когда только выхожу из своей комнаты, родители бросаются в кухню. И я понимаю, что это мое хождение ими прослушивается. От этого становится совсем тошно. Я перестаю ходить. Начинаю смотреть в окно… Я никогда ни к кому не обращалась за помощью, только к родителям. Но сейчас, первый раз в жизни, от их немых, беспомощных, сочувственных взглядов хочется бежать на край света…».

Но все плохое когда-нибудь кончается. В 1969 году Людмиле Гурченко присваивают звание Заслуженной артистки РСФСР и вскоре ее вновь начинают приглашать сниматься.

В 1970 году — фильм «Белый взрыв».

В 1971 году — два фильма: «Один из нас» и «Дорога на Рюбецаль».

В 1973 году — фильмы «Тень», «Дети Ванюшина», «Соломенная шляпка».

В том же 1973 году у Людмилы Гурченко умер отец, а еще она знакомится со своим четвертым мужем. «Этот молодой человек — музыкант. Я его не замечала, хотя в концертах он играл в оркестре, на сцене, рядом со мной. Но тогда, в те дни, ничего не видела. Я неслась. У меня умер папа, кончилась прошлая жизнь. И уже не для кого было расшибаться в лепешку и лезть из кожи вон.

Для человека, а для женщины особенно, пусть она и актриса, безусловно, главное в жизни найти свою половину. У одних эта половина появляется в юности, у других — в зрелости. Счастье? Да, если ты искренен, расслаблен, понимаешь, что „половина“ примет тебя и поймет в любом „неконцертном“ и непраздничном состоянии. С того времени, как не стало папы, потребность в такой понимающей и преданной „половине“ возросла до невероятных размеров. И я абсолютно верю, что этого скромного и доброго человека, моего мужа, послал папа. Ведь папа знал, что для меня главное — верность. Случайно мы очутились за одним многолюдным столом, но ровно через пять минут я подумала: неужели тот самый? Если он исчезнет из моей жизни… А это главное, чтобы человек постоянно был рядом…» — напишет впоследствии актриса.

В фильме «Старые стены» режиссера В. Трегубовича Гурченко сыграла роль директора ткацкой фабрики Анны Георгиевны. Фильм получил одобрение большинства критиков. Гурченко в роли Анны Георгиевны явила зрителям свой талант с новой, неожиданной стороны. Вот ее собственные впечатления от этой картины:

«Царство небесное режиссеру Виктору Ивановичу Трегубовичу, он играл в лотерею: или Гурченко, известная по „Карнавальной ночи“, проходит в серьезной „производственной“ роли — вот такой анекдот, или мы оба горим, он как режиссер, я как актриса. Это был ход ва-банк. Картина полгода не выходила — нетипичный директор. Человечный. Это был революционный шаг на экране. Там у меня была фраза, единственная, которая не вошла в фильм: „Женщина-руководитель — это неверно“. Женщины такие капризные, субъективные… И вообще, у женщины есть масса моментов чисто физиологических, которые от нее не зависят. Это очень интересная деталь, которую я взяла на вооружение для всей роли… Работая над этой ролью, я убирала многое женское. А вот по-личному у меня много общего с героиней. Я стеснительный человек, я трудно схожусь с людьми, я тяжело верю…».

В 1976 году фильм «Старые стены» был удостоен Государственной премии РСФСР.

В 1974 году Эльдар Рязанов пригласил Людмилу Гурченко на главную роль в свой новый фильм «Ирония судьбы, или С легким паром». Однако… роль досталась Барбаре Брыльска.

Зато потом актрисе достались главные роли в таких фильмах, как «Двадцать дней без войны», «Сибириада», «Пять вечеров».

В 1977 году Людмиле Гурченко было присвоено звание Народной артистки РСФСР.

Людмила Гурченко — актриса самоотверженная. В 1975 году, во время съемок в советско-французско-румынской картине «Мама», она сломала ногу, причем в нескольких местах сразу. Врачи в один голос заявили актрисе, что танцевать она уже никогда не сможет.

Роль досняли в гипсе.

Как только гипс сняли, Гурченко начала усердно тренировать ногу и добилась того, чего хотела! Совершила личный подвиг.

Когда режиссер Алексей Герман приступал к съемкам фильма «Двадцать дней без войны», автор сценария и произведений, по которым снимался фильм, Константин Симонов, предложил ему пригласить на главную роль Людмилу Гурченко. Герман воспротивился, а Симонов уперся — без Гурченко не будет фильма. В конце концов Герман был вынужден согласиться, но Гурченко сказал: «Я буду вас снимать, но никакого открытия из вашей роли не получится. Придется весь акцент делать на Юру Никулина».

В 1980 году в картине «Любимая женщина механика Гаврилова» режиссера Петра Тодоровского Гурченко исполнит главную роль. Успех картины почти повторит успех «Карнавальной ночи». Во многом благодаря Людмиле Марковне: «Я добилась, чтобы героиня надела нормальное платье, а не ходила в тряпках, чтобы не в коляске герой сидел, а был такой, как стал. Я инфаркт чуть не получила, доказывая это. Режиссер до сих пор со мной не здоровается».

Потом будут «Полеты во сне и наяву» и «Вокзал для двоих». Обе картины получат зрительское признание.

В 1983 году Людмиле Гурченко было присвоено звание Народной артистки СССР.

В 1990 году в жизни Людмилы Гурченко появился новый избранник — продюсер Сергей Сенин, с которым она познакомилась во время совместной работы над фильмом «Секс-сказка» по Набокову, где Гурченко исполняла главную роль женщины-черта. «Поначалу мы не обращали друг на друга внимания, — признается Гурченко. — Я просто запомнила большого человека — совершенно не моего плана. И как-то раз он подарил мне цветы. Затем мы долго не виделись, а потом стали делать фильм „Люблю“. И постепенно-постепенно начали общаться. В компаниях. Чтобы встречаться вдвоем — даже мысли не было… Но потом появилась такая общность, когда один говорит, а второй спохватывается: да я же только об этом думал! Или Сергей провожает меня домой, а я чувствую, что уходить от него мне не хочется. Там пусто, а тут надежно…».

Людмила Гурченко живет насыщенной творческой жизнью. Она продолжает сниматься в кино и поныне. Так, в феврале 2009 года закончились съемки музыкального фильма «Пестрые сумерки». Актриса не только сыграла в нем главную роль, но и написала музыку к фильму.

Кроме того, Людмила Марковна играет на сцене, участвует в концертах и даже пишет книги.

«Лучшая ее роль — это ее жизнь, — написал однажды журналист Влад Васюхин в журнале „Огонек“. — Сыграно с гениальной изобретательностью! А главное — продолжение следует».

Леонид Филатов

Мне бы саблю да коня —

Да на линию огня!

А дворцовые интрижки —

Энто все не про меня!

Л. Филатов. «Про Федота-стрельца»

Леонид Филатов родился 24 декабря 1946 года в Казани в семье геолога. В 1953 году родители Леонида расстались, и он с матерью переехал в город Ашхабад. Леня Филатов был ребенком болезненным, из-за чего даже в школу пошел на год позже своих сверстников. По гуманитарным предметам он успевал хорошо (даже стихи писал), а вот с точными науками дело обстояло хуже.

В 1960 году Леня написал басню под названием «Домашнее задание и Колино призвание», которая вместе с еще одной его басней (Леня уверенно шел в своем детском творчестве по стопам Михалкова — писал «правильные» советские басни) благодаря стараниям мамы, были напечатаны в ашхабадской газете «Комсомолец Туркменистана». Лене даже выплатили денежный гонорар! Можете представить себе его радость.

Леня рос далеко не в тепличных условиях. Вот что вспоминал он сам: «Ашхабад в годы моей юности не сказать чтоб уголовный, но… южный город, смешение национальностей, темпераментов. Там и армяне, и украинцы, и евреи, и грузины, и туркмены, разумеется. И понятно, что проводить девочку вечером было мероприятие небезопасное. В этих республиках надо рождаться аборигеном. Однако тогда время все равно было иное, чем теперь. Мне вот слово „еврей“ объяснили в Москве. Живя в Ашхабаде, я это плохо понимал, ну еврей и еврей. А чем плох еврей, объяснила „великодушная“ Москва…

В Ашхабаде мне очень нравилось — там уже в середине 50-х был удивительный воздух свободы. Судите сами — главная улица города вела прямо на границу с Ираном. Многие местные глухими тропами перебирались в другое государство, минуя таможни. На базарах Ашхабада практически свободно можно было купить легкие наркотики. Я попробовал анашу — не впечатлило. Мама об этом не узнала…»

В «Комсомольце Туркменистана» общительный юноша скоро стал завсегдатаем и завел множество друзей. Позже он напишет:

«В газете я понял, что самые бескорыстные люди — это, конечно, провинциальные газетчики, и особенно южные. Там была одна ковбоечка, одни сандалии чудовищного канареечного цвета — и остальное неважно, человек шлепает в этом года три-четыре. Поэтому любые малые деньги, 20–30 рублей за какую-то публикацию, за подборку стихов, тратились на пиво с друзьями. Я не видел, чтобы кто-то особо пьянствовал из газетчиков. Пили пиво… Жара чудовищная. К пиву — только подсоленный горошек, либо еще какая-нибудь ерунда, либо горячие манты. И пиво, пиво, пиво… Вот за пивом бесконечные разговоры только о поэзии, о кино, о том, что в Москве. Бесконечные прожекты. Кто-то пишет повесть, кто-то рассказ. Этот рассказ не пропустили, и так далее… Собственно, воспитывался я этими бескорыстными людьми, в общем, нищими с точки зрения финансов, но замечательными товарищами. Казалось бы, чего им водиться с пацаном, я даже по возрасту им не подходил. Это время надолго осталось в моей памяти. Так что вот что такое город Ашхабад…»

В начале шестидесятых, а именно в 1963 году, Филатовы переезжают в Пензу, в родной город матери Леонида. Филатов не оседает в Пензе насовсем — он проводит там каникулы, а учиться продолжает в Ашхабаде.

Помимо стихосложения, Леня Филатов участвовал в школьной самодеятельности, но, в отличие от поэзии, театр привлекал его гораздо меньше и становиться профессиональным актером он не собирался. Даже во ВГИКе он вначале намеревался поступать не на актерский, а на режиссерский факультет.

Летом 1965 года Леонид Филатов окончил школу и отправился покорять Москву. Он приехал в Москву в июле и вдруг узнал, что экзамены на режиссерском факультете ВГИКа будут только через месяц, а денег, которые были у него, хватило бы максимум на две недели.

Филатов поступает в театральное училище имени Щукина, идет «в артисты». Тем более что эта специальность ему отчасти знакома по драмкружку.

Филатов поступает в «Щуку» и попадает на хороший, «именитый» курс — вместе с ним учились многие знаменитости: Нина Русланова, Александр Кайдановский, Борис Галкин, Иван Дыховичный, Владимир Качан, Екатерина Маркова.

Вспоминает Владимир Качан: «Леня Филатов был не только моим другом, но еще и первым соавтором по песням. И я вспоминаю наш первый опыт в общежитии в этом смысле. Это была песня о какой-то неудавшейся любви. В 18–19 лет это понятно. У всех какие-то любовные драмы в это время. И мы сочиняем песню „Ночи зимние“… Первая наша песня и какой-то студеный надрыв ее куплетов несется по ночным коридорам общежития. Потом к нам начинают приходить однокурсники, соседи по этажу, все со своими напитками, все хотят послушать эту песню. Мы понимаем, что ошеломляющий успех, популярность этой вещицы обусловлены не ее качеством, а тем, что у всех в той или иной степени была какая-то любовная драма или какая-то история любовная, не совсем получившаяся. И „Ночи зимние“ попадали в резонанс с настроением большинства.

Окрыленные этим первым успехом, мы продолжали сочинять дальше. Каждую ночь — или стихи, или песню. В сигаретном чаду, куря через каждые пять минут новую сигарету и сидя на своей бедной левой ноге, т. е. в экологическом кошмаре, который Филатов сам себе и создает, — он сочиняет новые стихи или новую песню. Я сижу рядом, жду, не заглядываю через плечо — нельзя, табу, жду, когда он закончит, когда я возьму гитару, гитара уже без чехла, лежит, тоже ждет. Он закончит — и я примусь сочинять мелодию, и где-нибудь на кухне часа эдак в три ночи (а уже в 10 утра на следующий день первое занятие) будет премьера песни. Посреди вот этой кухни — окурков, картофельной шелухи — Леня сидит и пишет, надо знать почерк Филатова, каллиграфическими буковками. У него очень красивый почерк — он пишет такими красивыми буковками, что даже жалко зачеркивать, словно это какой-то старинный писарь составляет прошение на какое-то высочайшее имя. Потому что Филатов так скромно всегда говорит — стишки пишу, стишки…

Вот он пишет, зачеркивает-перечеркивает, снова пишет, перечеркивает, опять пишет — в конце концов получается какой-то конечный продукт, и этой ночью сочиняется новая песня…»

Филатов прогуливал много занятий, предпочитая аудитории кинотеатрам, не пропускал он только занятий по актерскому мастерству. В один прекрасный день количество его прогулов стало критическим, и в администрации училища был поднят вопрос о его отчислении. Благодаря заступничеству руководителя актерского курса В. К. Львовой, которая считала Филатова очень одаренным, он остался в училище.

На третьем курсе, в 1967 году, Филатов сильно влюбился. В суперзвезду тех времен — двадцатилетнюю Наталью Варлей, которая прославилась ролью Нины в комедии «Кавказская пленница». Однако Варлей относилась к нему всего лишь как к товарищу по актерскому цеху и не более того.

Вскоре Варлей вышла замуж за популярного актера Николая Бурляева, а Филатов влюбился в актрису Лидию Савченко и женился на ней.

Училище Филатов закончил летом 1969 года и был сразу же принят в Театр на Таганке, с которым будет связана значительная часть его жизни.

Театр на Таганке из скучного и непопулярного превратился к тому времени в этакий остров фрондерства и диссидентства, благодаря главному режиссеру Юрию Любимову и группе его единомышленников-актеров. Филатов легко попал в труппу театра, поскольку его преподаватель Альберт Буров в то время ставил там спектакль «Час пик» и замолвил за него слово перед Юрием Любимовым. Тот согласился взять молодого актера, но не более — Филатову долго пришлось играть в массовке.

Дебют Филатова в кинематографе славы ему не принес. Леонид снялся в эпизоде в фильме Э. Захариаса и Б. Яшина «Город первой любви». Лента, увы, была признана неудачной. В своем заключении по фильму 24 июля 1970 года главный редактор сценарно-редакционной коллегии И. Кокорева писала: «В результате отсутствия должного контроля за съемками фильма получилась картина, лишенная идейной ясности и точности, и совершенно художественно незавершенная…

Из фильма совершенно ушла тема гражданственности молодого поколения, которая была главной в сценарии.

Фильм создавался во имя одной важной и главной задачи: показать, как в разное время, начиная с Гражданской войны, молодое поколение правильно понимало свои гражданские задачи, оставалось верным своему общественному долгу. Возникающие нравственные проблемы были соотнесены в сценарии с проблемами общественными. К сожалению, такая постановка вопроса совершенно из фильма исключена».

Кстати — своей игрой в фильме Филатов не был доволен.

Постепенно Филатов стал тяготиться своей ролью статиста в Театре на Таганке. Роли его были незначительны и мелки. Ни о каком самовыражении не могло быть и речи. В душе молодого актера копилось недовольство.

Театры только снаружи кажутся демократичными заведениями — на самом деле иерархия там та еще, любое военное ведомство обзавидуется. Корифеи театра, эти небожители сценического Олимпа, не склонны уступать молодежи, пусть даже и талантливой, ни пяди славы, ни единой мало-мальски значимой роли.

Весной 1970 года на Леонида свалилось сразу два лестных предложения.

Во-первых, Любимов наконец-то предложил Филатову главную роль Автора в спектакле по книге Н. Чернышевского «Что делать?».

Во-вторых, по рекомендации своего сына Константина Райкина, с которым Филатов был знаком еще по «Щуке», известный сатирик Аркадий Райкин предложил Филатову место заведующего литературной частью (в чью обязанность входило писать интермедии) в своем коллективе.

Аркадий Исаакович пригласил Филатова в свою московскую квартиру в Благовещенском переулке, где кроме хозяина Филатова встретили два известных писателя — Леонид Лиходеев и Лев Кассиль. Вот что писал об этой встрече Филатов:

«Понемногу я пришел в себя, стал шутить. Райкин милостиво улыбался, потом взял меня за руку и повел в кабинет. Там, до сих пор помню, держа меня почему-то за пульс, он стал расспрашивать: „Квартиры нет, конечно, постоянной прописки тоже, и в армию, поди, нужно идти. Да-а… ситуация. Так я вам предлагаю. От меня уходят трое одесских людей. Одному я, к несчастью, успел дать квартиру на Литейном, а второму — нет, так вот она — ваша. Если вы ко мне пойдете работать в театр, я вам обещаю полное освобождение от воинской повинности. Осенью у нас гастроли в Англию, Бельгию, весной — в Польшу“».

Я ошалел. Но все же набрался наглости и пролепетал: «Я должен подумать, взять тайм-аут». «Возьмите, — как-то разочарованно произнес он, — два дня, но больше думать нельзя». На следующий день в Театре на Таганке распределение ролей в новом спектакле «Что делать?» — и у меня главная роль Автора…

Я помчался к маме Ваньки Дыховичного, который в ту пору работал у Райкина и жил в ленинградской гостинице. Александра Иосифовна только руками всплеснула: «Да где же ты сейчас Ивана найдешь? Он же гуляет!» Все же часа через три мы созвонились. Я ему все рассказал, а он в ответ: «Ни в коем случае, я сам мажу лыжи». — «Почему?» — «Потому что двух солнц на небе не бывает». — «Но он меня заведующим литературной частью зовет!» — «Еще новое дело. Ты знаешь, кто от него уходит? Миша Жванецкий, Рома Карцев и Витя Ильченко. Ты хочешь заменить всех троих?» Я, конечно, для себя все решил, но как сказать об этом Мэтру? К счастью, в театр позвонила его жена. Я, мямля, стал говорить, что на Таганке много работы, что я привык к Москве. Она засмеялась: «Вы так же привыкнете и к Ленинграду… Ладно, оставайтесь».

Филатов остался в театре. Не суждено ему было покинуть Москву.

Премьера спектакля «Что делать?» состоялась 18 сентября 1970 года. Сам Юрий Любимов признал: «Я считаю, что Филатов очень прилично сыграл в этом спектакле». Так же считали и критики: «Образ Автора — несомненная удача театра: его драматургия, сценическое решение образа и, наконец, работа Леонида Филатова с ее неподдельной искренностью, умом, тактом, чувством меры».

Филатов продолжал играть в «Что делать?», попутно исполняя несколько второстепенных ролей в других спектаклях. Таких, как Горацио в «Гамлете», главную роль в котором играл Владимир Высоцкий.

Театр на Таганке любили, Театр на Таганке ругали, Театр на Таганке высмеивали… Говорят даже, что Леонид Гайдай в одной из своих комедий — фильме «12 стульев» — под Театром Колумба подразумевал именно «Таганку». «Таганку», напрочь отрицавшую классическую театральную школу Станиславского, отдавая предпочтение формализму Мейерхольда.

Филатов, кроме театра, продолжает активно интересоваться кинематографом — ездит в Белые Столбы, где располагались хранилища Госфильмофонда, и там смотрит шедевры мирового кино. Послушаем актера Владимира Ильина, который познакомился с Филатовым в то время: «Ребята из труппы Театра на Таганке, по 15–20 человек, тогда почти каждый выходной совершали своеобразный культпоход. Брали с собой термос, запасались бутербродами и от Павелецкого вокзала на электричке отправлялись до станции Белые Столбы, где находился Госфильмофонд. А там почти целый день смотрели кино. Моя жена Зоя, актриса этого же театра, частенько брала меня с собой в те поездки. Вот там-то, в перерывах между 3-часовыми сеансами заглатывая бутерброды, мы с Ленечкой Филатовым и подружились…».

Кумиром Филатова был итальянец Федерико Феллини, фильмы которого он мог смотреть бесконечно.

Коллега Леонида по «Таганке» Вениамин Смехов, занимавшийся еще и режиссурой на телевидении (в отделе литературной драмы) пригласил Леонида сниматься в телепостановках. Смехов вспоминает:

«В 1968–1973 годах я снял свои пять-шесть телепостановок, в основном на поэтическом материале. Филатов сыграл у меня главные роли — и за Маяковского, и за Н. Некрасова, и Фредерика Моро в двухсерийной версии по Флоберу (по „Воспитанию чувств“). Везде, кроме Флобера, с ним работать было очень легко. Я думал, потому, что мы товарищи плюс единство школы. Теперь мне кажется, дело в его четкости профессионала. Актер выполняет задания режиссера, в этом суть профессии. Привычная в театрах нашей страны патология — это дебаты актера с режиссером, глупые споры, приводящие к серости на сценах… Филатов — профессионал, поэтому режиссерам с ним работать гораздо легче, чем с большинством других…

Мне было трудно с ним во „Фредерике Моро“. Вернее, все было ладно и дружно, пока мы репетировали кино как спектакль. Флоберовский провинциал, победивший Париж, расчетливый хищник, обманувший простодушных буржуа, пожиратель сердец с запоздалыми муками совести… Леня вел свою роль остроумно и изящно. Мне не позволили снимать Владимира Высоцкого, и назначение Филатова было и поздним, и спасительным. Пересмотреть свой взгляд на героя оказалось нетрудно. Трудности начались на стадии съемок. На нас очень давили темпы, а я люблю работать быстро. Филатов всегда до этих пор шел в ногу, если не с опережением. И вдруг — тормоза. Надо снимать, а он возится с гримом, придирается к одевальщице, просит оператора еще и еще раз проверить в камере: хорош ли он? Все телегенично?.. Отлично? Я взвывал от этих задержек, все нечистоты моего характера окатывали Леню с ног до головы. Но он, странное дело, и не обижался, и… не торопился. Так и застряло в памяти его нестандартное поведение зимой 1973 года в Останкино.

А теперь я должен сделать признание. Я понял лишь недавно, что сам был не прав. На стадии театральной мы работали дружно, согласованно — там я знал свое ремесло. На стадии же съемок нужно было исходить из мнения оператора. Меня раздражало, что актер хочет выглядеть лучше, чем он есть. Я боялся, что эта не к сроку поспевшая „дамская слабость“ обворует актерскую свободу, убавит успех импровизаций — словом, ты работай и не думай, что тебя снимают. Тебя не снимают, а подсматривают — тогда и будет естественной, а не киношной правда игры… В теории-то это верно, но на практике этой правде должна предшествовать тщательность подготовки на главном рубеже кинопроцесса — от объектива к субъективу, от камеры к актеру. Видимо, к 1973 году, сознательно или интуитивно, Леонид Филатов обретал вторую актерскую профессию, в отличие от меня, который и до сего дня ее не понимает. Киноактер Филатов начинал теснить театрального близнеца. Нерастраченное на сцене, казалось, должно востребоваться на экране…».

Не будучи сильно востребованным в театре и кино, Леонид Филатов отдается жанру литературных пародий, который начинает входить в моду с середины семидесятых. Здесь он может совместить оба своих дара — актерский и поэтический. Блестящее чувство юмора, социальная острота и великолепное актерское исполнение сделали пародиста Филатова очень популярным. Он создает цикл пародий «Таганка-75», который из-за своей острой критической направленности был проигнорирован официальной критикой и распространялся по всей стране в основном в виде подпольных магнитофонных записей. Сам Высоцкий «продвигал» пародии Филатова. Филатов писал: «В последние годы, лет пять-шесть, мы были уже в хорошем таком товариществе с Высоцким. Не скажу — дружили, потому что друзья у него были более близкие, но в товариществе замечательном, которое меня очень устраивало и которым я горжусь…

В 1975 году он впервые почитал мои пародии, и в этом же году в Ленинграде на гастролях был вечер театра в ленинградском ВТО. Он меня вытащил, выкинул на сцену с этими пародиями, просто выволок. Я говорю: „Да я не могу, я не привык еще… Я могу это так, в застолье. Да потом — претензия на смешное… Это страшно читать, а вдруг это будет не смешно…“ Но Владимир взял и просто объявил: „Я хочу вам представить совсем молодого актера, вы, может быть, еще не знаете его, но, наверно, узнаете… Я представляю… Леонида…“ — и замешкался. Из-за кулис ему подсказали: „Филатов…“ Он так застеснялся и говорит: „Филатов. Ну, конечно. Простите. Леонид Филатов!“ Я вышел совершенно оглушенный, потому что когда действительно твое, авторское, то это очень страшно. И когда я прочитал и был настоящий успех, и были аплодисменты, Володя говорит: „Ну вот, понял, что я тебе говорил? Слушай меня всегда, Володя тебе никогда плохого не пожелает“. Он все время делал так — это для него характерно…».

Так к Леониду Филатову приходит слава, пусть пока и неофициальная, но широкая.

Он продолжает играть в театре, писать пародии, даже пробует свои силы в эстрадном жанре — по просьбе Леонида Утесова пишет несколько песен для его оркестра.

Театральная карьера Филатова не складывается, у актера по-прежнему всего одна главная роль и несколько второстепенных. Разумеется, Филатову хочется большего, однако Любимов считает иначе.

Вторую главную роль Леонид получит в 1977 году, роль Сотникова в спектакле по одноименной повести Василя Быкова. Правда, сам спектакль Любимов переименует в «Перекресток». Филатов был рад, но спектакль продержался в репертуаре всего лишь сезон, после чего был снят по доселе непонятным причинам.

Невезение продолжает преследовать Филатова: годом позже Любимов соберется было дать ему роль Раскольникова в «Преступлении и наказании» Ф. Достоевского, но у Леонида вдруг пропадет голос, и мэтр отдаст роль другому актеру.

Здоровье Филатова всегда оставляет желать лучшего — то операция на голосовых связках, то лимфаденит, то ложный паралич. Но, несмотря на все это, на сцене Леонид Филатов держался молодцом. Критик Т. Воронецкая писала о нем: «Леониду не важно, играет ли он главную роль или второстепенную, ключ к пониманию этого лежит в его натуре. Для него театр, спектакль — это событие жизни, ему интересно принимать в нем участие. Свои личные, актерские интересы уходят на второй план. Главное — это театр, его идея, в которую ты веришь, живет и развивается. Леониду Филатову свойственна удивительная преданность всему, чем он занимается, полная отдача своему делу. На репетициях он ловит каждое слово режиссера, пытаясь понять его концепцию. Он готов к эксперименту, к поиску. Удивительно молодое, открытое состояние души. Не надо понимать слова „интересно играть“ как любовь только лишь к самому процессу. Нет. Для Филатова важен результат, но не столько его личный, сколько само произведение в целом. Отсюда особое понимание роли театра в его жизни, в его судьбе. Это как бы „дело“, которому он преданно служит уже много лет. И, конечно же, в театре Леонид совершенствует мастерство, профессионализм; постоянная школа, тренинг…»

Потом к актеру пришла слава телевизионная — в серии спектаклей, которые появились на советском телевидении в конце семидесятых, Филатов сыграл своего современника, вечно спорящего со своей красавицей женой. Спектакли назывались: «Кошка на радиаторе», «Часы с кукушкой» и «Осторожно, ремонт!».

А вот в кино актера долго не приглашали, считая его некиногеничным. Такие вот дела — тот, кто хорошо смотрелся на сцене или на экране телевизора, для кинематографа почему-то не подходил.

Но в 1978 году в фильме «Иванов, Петров, Сидоров…» режиссера Константина Худякова Леонид Филатов сыграет роль ученого Петрова. Фильм понравится зрителям и будет благосклонно воспринят критикой.

А следующей ролью Филатова в кино стала роль Скворцова в фильме-катастрофе Александра Митты «Экипаж». Сперва Леонид отказался от предложения, и роль отдали Олегу Далю, но вскоре Даль не сможет сниматься из-за плохого самочувствия, и режиссер вновь вспомнит о Филатове. В конце концов Леонид согласится и не пожалеет — успех фильма будет грандиозным! Фильм-катастрофа станет фильмом-сенсацией. «Такого кино у нас еще не было!» — признает после просмотра картины министр гражданской авиации СССР Бугаев.

Наконец-то кинематографическая карьера Филатова начинает набирать обороты. Его приглашают сниматься сразу два режиссера — Константин Худяков в боевик «Кто заплатит за удачу» и Илья Фрэз в мелодраму «Вам и не снилось…».

Обаятельный летчик Игорь Скворцов, этакий советский плейбой, понравился публике, особенно представительницам слабого пола. Кстати говоря, сам Филатов, который по жизни в общении с женщинами был весьма застенчив, к своему новообретенному титулу секс-символа советского экрана отнесся с язвительной иронией, заметив однажды: «Лучше всего про это сказал Жванецкий: „Худой, злой, больной — но какова страна, таков и секс-символ“. Я даже на пляже комплексовал раздеваться, а тут оказался в роли абсолютного супермена, в откровенной постельной сцене, правда, сквозь рыбку — там был аквариум…».

В 1980 году Филатов ушел от первой жены Лидии Савченко, чтобы спустя два года соединиться со своей давней любовью Ниной Шацкой, на тот момент уже бывшей женой Валерия Золотухина. Все они, Филатов, Шацкая и Золотухин — актеры одного и того же Театра на Таганке, а Нина Шацкая считалась еще и первой красавицей этого театра.

Вот как вспоминает о своем романе с Филатовым сама Шацкая: «Думаю, мой первый брак был не просто так. Вот надо было пройти какую-то дорожку до того, чтобы понять, что такое Леня, что такое жизнь с Леней. Я впервые почувствовала себя женщиной, любимой женщиной. Это счастье. У меня даже такое ощущение, что у меня вообще ничего до Лени не было. Как будто всю жизнь был Леня…

Конечно, все познается в сравнении. Вот не могу не рассказать, что в моем предыдущем браке я была обделена вниманием — никаких ни подарков, ничего я не имела за пятнадцать лет совместной жизни. Только кубик Рубика — подарок, по-моему, на день рождения. А Леня, когда мы познакомились с ним, уже снимался, он ездил… на гастроли ездил, на съемки — за границу, когда мы с сыном были совершенно раздеты, совсем плохие были, нищие. Когда Леня приехал в первый раз и привез ворох всего — чемоданы всяких милых женских штучек-дрючек, просто одел — действительно, с головы до ног нас. Одел с сыном… Это было такое! Это было такое счастье… я плакала. У меня просто случился шок. Истерика. Потому что я никогда не имела внимания. Я в стоптанных сапогах ходила, в какой-то… шапочке детской с ушками, с помпоном. Все-таки я уже была в возрасте, и на улице уже меня стали узнавать как актрису Театра на Таганке. И конечно, широта Леонида меня потрясла. Для меня это было богатство — такое богатство. Там какие-то тряпки, какие-то плащи, пальто, кофты какие-то неимоверные… И вот это с каждым почти приездом.

А второй случай — это когда мы с Леней не могли вместе справить мой день рождения. Леня уезжал на съемки, а я тоже откуда-то приезжала — не помню. И когда я вошла в комнату, я увидела — вся комната была усыпана розами. И опять же какие-то подарочки милые, какие-то духи, косметика… очень красиво все было. И много-много роз. Очень много. Это тоже было такое сильное потрясение. Я думаю — не каждому так дарят, а Леня умел делать подарки и мог делать меня счастливой…».

В 1980-м Филатов еще сыграет роль Бориса Проворного в картине «Женщины шутят всерьез», но постарается быстро забыть о своей работе в этой картине, считая ее неудачной.

Осенью 1980 года Филатов приступил к написанию своего самого знаменитого произведения — сказки «Про Федота-стрельца, удалого молодца», пропитанной самой острой сатирой на нравы того времени. Главный герой произведения — Федот — олицетворял собой русский народ, под царем подразумевался ни много ни мало сам Генеральный секретарь ЦК КПСС, генералом был кто-то из его клевретов… Филатов прекрасно понимал, что сказка его вряд ли будет разрешена властями к исполнению, писал ее «в стол», для себя и друзей… Правда, уже совсем скоро времена изменятся, через семь лет «Сказка о Федоте-стрельце» зазвучит и со сцены, и с телевизионных экранов, и по радио.

Потом будут «Грачи», «Ярослав Мудрый», «Избранное», «Исповедь его жены», «Из жизни начальника уголовного розыска», «Следствие ведут знатоки»… Так постепенно Леонид Филатов станет одним из самых востребованных актеров советского кино, как и предсказывал актеру Александр Митта на съемках «Экипажа».

Летом 1983 года Юрий Любимов, чувствуя растущее недовольство властей его персоной, обращается в ЦК КПСС с просьбой отпустить его в Лондон, мотивируя это двумя причинами: во-первых, личной — режиссер намеревался подлечиться в одной из лондонских клиник, а во-вторых, творческой — ему пришло предложение поставить в театре «Лирик-сиэтр» спектакль «Преступление и наказание» Ф. Достоевского.

Любимова отпустили — он покинул Москву вместе с женой и сыном. Обратно он не вернулся.

В Театр на Таганке пришел новый режиссер — Анатолий Васильевич Эфрос, режиссер театра на Малой Бронной.

Пришел — и был встречен «в штыки». В глазах актеров Эфрос выглядел выдвиженцем власти в противовес «вечному диссиденту» Любимову, глашатаю свободы.

Эфрос пришел в Театр на Таганке, чтобы работать, но работать с ним никто не хотел. Актеры «закусили удила» и понеслись… неважно куда, главное — чтобы с шумом!

Эфрос ставит «На дне» Горького. Предлагает Филатову роль Васьки Пепла. Вот что вспоминал сам актер: «Эфрос, мне кажется, меня любил. Потому что неоднократно предлагал мне работать. Причем так настойчиво. Можно сказать, настырно. Он говорил: „Лень, ты мне скажи, ты будешь работать или не будешь?“ А я как бы так шлялся по театру, в „На дне“ работать не хотел. Он меня все на Ваську Пепла тянул. Я говорю: у вас же репетирует Золотухин, вы его в дурацкое положение поставите, у нас не бывает второго состава. Это я врал сгоряча. Ну он, огорченный, — он не злился никогда — так, пожимал плечами и отходил…».

Премьера спектакля состоялась без Анатолия Васильевича — он слег в больницу с инфарктом.

Филатов покинул «Таганку» и перешел в «Современник», куда его давно настойчиво звали. Вместе с Филатовым труппу Театра на Таганке покинули еще два актера: Вениамин Смехов и Виталий Шаповалов. Сам Эфрос высказался по поводу их ухода на страницах «Литературной газеты»: «Три актера из театра ушли. Думаю, что они испугались кропотливой, повседневной работы. Хотя, конечно, слова они говорят совсем другие. Одно дело болтать о театре, другое — ежедневно репетировать. К сожалению, не всякий на это способен…».

Филатов продолжает сниматься в кино — «Успех», «Чичерин», «Берега в тумане».

Он не теряет связи с Театром на Таганке, в труппе которого осталась его жена, Нина Шацкая.

Он по-прежнему отрицательно относится к Эфросу — в апреле 1986 года Филатов, Смехов и Шаповалов на юбилейном вечере, посвященном тридцатилетию театра «Современник», исполнили куплеты собственного (большей частью — Филатовского) сочинения, где весьма, скажем так — критично отозвались об Эфросе.

Куплеты они исполнили самовольно, на свой страх и риск. На дворе — горбачевская перестройка, можно позволить себе определенные вольности — попинать неугодного режиссера.

Эфрос не злопамятен — когда Филатов явится на премьеру спектакля «Мизантроп» в Театре на Таганке, он подойдет к нему, стоящему у стены, первым и скажет: «Леня, а что вы прячетесь? Вы пришли в свой театр. Проходите, будьте желанным гостем, если уж вы теперь в другом театре. И не надо бегать по углам — садитесь в зал. Вы пришли в свой театр, в свой дом». Филатов был сражен таким благородством.

Благородному человеку тяжело жить во все времена. Эфроса травят, травят всеми доступными способами, без разбора, тем более что с прямой санкции Михаила Горбачева уже активно ведутся переговоры с Любимовым. Мэтра просят вернуться. Мэтр кочевряжится, но не отказывается от приглашения.

Анатолий Васильевич Эфрос умирает от инфаркта в возрасте шестидесяти лет.

Его смерть потрясет Филатова. Актер найдет в себе мужество, чтобы покаяться. Не сразу, но найдет:

«Я свой гнев расходовал на людей, которые этого не заслуживали. Один из самых ярких примеров — Эфрос. Я был недоброжелателен. Жесток, прямо сказать…

Вообще, его внесли бы в театр на руках. Если б только он пришел по-другому. Не с начальством. Это все понимали. Но при этом все ощетинились. Хотя одновременно было его и жалко. Как бы дальним зрением я понимал, что вся усушка-утряска произойдет и мы будем не правы. Но я не смог с собой сладить. И это при том, что Эфрос, мне кажется, меня любил. Потому что неоднократно предлагал мне работать…

Я б ушел из театра и так, но ушел бы, не хлопая громко дверью. Сейчас. Тогда мне казалось, что все надо делать громко. Но он опять сделал гениальный режиссерский ход. Взял и умер. Как будто ему надоело с нами, мелочью…

И я виноват перед ним. На 30-летии „Современника“, куда ушел, и, так как это болело, я стишок такой прочитал. Как бы сентиментальный, но там было: „Наши дети мудры, их нельзя удержать от вопроса, почему все случилось не эдак, а именно так, почему возле имени, скажем, того же Эфроса будет вечно гореть вот такой вопросительный знак“. Хотя это было почти за год до его смерти, но он был очень ранен. Как мне говорили…

Я был в церкви и ставил за него свечку. Но на могиле не был. Мне кажется, это неприлично. Встретить там его близких — совсем…».

Филатов был единственным из актеров Театра на Таганке, сказавшим подобное. Скажут другие — в феврале 1987 года в «Литературной газете» была помещена статья Виктора Розова «Мои надежды», где было сказано: «…Эфрос перешел работать на Таганку. Перешел с самыми добрыми намерениями — помочь театру в тяжелые дни, когда коллектив был покинут своим руководителем. И здесь „демократия“ достигла самых отвратительных пределов. Началась травля. Прокалывали баллоны на „Жигулях“ Эфроса, исписывали бранными, гадкими словами его дубленку, фрондировали открыто и нагло. Мне не забыть, как на прекрасном юбилейном вечере, посвященном 30-летию образования театра „Современник“, трое таганских актеров, только что принятых в труппу „Современника“, пели на сцене пошлейшие куплеты, оскорбительные для Эфроса. Присутствующих на юбилее охватили стыд и чувство, будто все неожиданно оступились и угодили в помойную яму…

Разгул современной черни — да, да! Чернь существует и поныне — она ненавидит всех, кто талантливее ее, чище, лучше, добросовестнее, работоспособнее, в конце концов. И сейчас надо быть начеку, чтоб не дать возможности ей разгуляться…».

Новым художественным руководителем Театра на Таганке труппа избрала Н. Губенко (напомню — уже наступили «горбачевские» времена, когда выбирали, или делали вид, что выбирали, всех и вся).

Времена действительно изменились — в мае 1987 года МХАТ распадется надвое при полном согласии властей. И ничего — со временем зритель перестанет ходить и в Камергерский переулок, и на Тверской бульвар. Следом за МХАТом поспешит развалиться и Театр на Таганке — расколется на две агонизирующие половины — «любимовскую» и «губенковскую».

В том же году сказку «Про Федота-стрельца, удалого молодца» печатают в «Юности» и снимают на телевидении — Филатов сам читает свое произведение.

Осенью 1987 года Филатов возвращается в Театр на Таганке. Его даже вводят в худсовет. Теперь он играет аж в шести спектаклях (положение обязывает) и продолжает сниматься в кино (в ту осень — в фильме «Шаг»).

В интервью, напечатанном в журнале «Советский экран» в январе 1988 года, Филатов скажет: «…я, например, сейчас совершенно в бессильном состоянии, а у меня полно дел в кино и огромное количество забот, связанных с театром. И, кроме всего прочего, далеко не все в порядке со здоровьем, изношено сердце. Нет, я соберусь, конечно, хотя бы и „через не могу“, как, собственно, уже привык работать последние годы».

В мае 1988 года в Москву возвращается Любимов. Кается перед властью и получает отпущение грехов. Живет он то на родине, то за границей — теперь так можно. Он вернется в родной театр и… сразу же начнет конфликтовать с актерами. Сплотившаяся за годы травли Эфроса труппа с удовольствием набросится на некогда обожаемого мэтра — больше все равно грызть некого.

А вот Филатову не до склок — надоело уже. У Филатова новая роль в фильме Карена Шахназарова «Город Зеро» — фантасмагорической трагикомедии абсурда. Роль Филатову очень нравится.

Планов много, но, увы, не всем суждено осуществиться — в 1989 году актер дважды госпитализируется. Правда, «Город Зеро» успевает выйти на экраны.

На волне славы Филатов пользуется симпатией Горбачева и даже становится секретарем Союза кинематографистов СССР.

Филатов не поддается болезни, он запускает свой проект, свой фильм «Сукины дети», картину о братьях-актерах. Ни одного актера «Таганки» он в свою ленту не пригласил (оцените!), кроме своей супруги Нины Шацкой. В картине снялось много блестящих актеров: Евгений Евстигнеев, Александр Абдулов, Лариса Удовиченко, Елена Цыплакова, Владимир Ильин, Людмила Зайцева, Лия Ахеджакова, Мария Зубарева, Сергей Маковецкий.

Филатов снял картину в рекордные сроки — за двадцать четыре съемочных дня без выходных! Сюжет фильма тесно перекликался с событиями шестилетней давности, когда Любимов остался в Лондоне и содержал множество понятных всем аллюзий.

Кстати, немного позже, в 1991 году, сценарий фильма и стихотворения Леонида Филатова выйдут отдельной книгой.

В том же году у Филатова родилась идея телепередачи «Чтобы помнили», в которой рассказывается о ушедших в небытие кумирах советского кинематографа. «Эта передача родилась так: в начале перестройки появилось очень много горлопанов, обливающих черной краской всю нашу прежнюю жизнь, — вспоминал Филатов. — Никто не спорит, при социализме было много дурного, но ведь и хорошее случалось. Да возьмите всех наших великих писателей: Пастернака, Булгакова, Астафьева, Распутина, Абрамова, Можаева, Трифонова, Самойлова — откуда они взялись, как не из той жизни? И вот я не то чтобы в знак протеста против этих „клопов“, повылазивших из разных щелей, а от обиды, что ли, решил сделать телепередачу „Чтобы помнили“. На всех бы меня не хватило, а рассказать об артистах так называемого второго эшелона, попавших в струю времени и оттого запомнившихся зрителям, вполне мог…».

Филатов поделился мыслями о новой передаче на телевидении, но, увы, ни один телеканал не заинтересовался его проектом. Первый выпуск программы выйдет лишь в ноябре 1993 года.

В 1991 году обстановка в Театре на Таганке накаляется сверх предела. Масла в неугасимый огонь противоречий подлило желание Любимова приватизировать театр. Филатов в это время играет в антрепризе на сцене МХАТа в спектакле «Игроки-XXI».

Во время бурных событий 1993 года Леонид Филатов попадает в больницу с инсультом. Это только начало — впереди актера ждут клиническая смерть и операции по пересадке донорской почки, после которой он проживет шесть лет и даже будет выпускать ту самую передачу «Чтобы помнили», правда, снимать его будут на дому.

Филатов сильно изменился, вот что он в одном из интервью сказал о себе: «Я раньше был очень злой. Может, это не выражалось ясно, но сейчас понимаю, что был. В молодости это как бы еще оправдываемо. Но я был такой же противный в возрасте, когда уже нельзя, когда люди успокаиваются. Я был зол на весь мир и брезглив. Была целая серия интервью в газетах, пока я их не прекратил. Такая пора, когда я всех отторгал, всех обвинял. На каком-то этапе понял, что это смешно. Я делал такую стихотворную сказку по Гоцци, и там у меня принц, который болен ипохондрией. И он говорит про себя: „Я круглый идиот, я принц Тарталья, безумные глаза таращу вдаль я. В моей башке случился перекос: я ем мышей, лягушек и стрекоз, свободный от морали и закона, я принародно писаю с балкона“. И так далее. „Какой болезнью я ни одержим, повинен в ней сегодняшний режим“. Это немножко автобиографично, я вдруг понял. Все плохо, все плохие, мир поменялся. А это не совсем так. Вот, я думаю, и наказание пришло…».

В 1996 году Леониду Филатову присваивается звание Народного артиста России. Вскоре после этого Леонида Филатова и коллектив передачи «Чтобы помнили» награждают высшей телевизионной премией «ТЭФИ». И в этом же году актер становится лауреатом Государственной премии России.

В 1997 году Леониду Филатову присуждена премия «Триумф» за создание передачи «Чтобы помнили».

26 октября 2003 года Леонида Филатова не стало.

Алена Апина

Говорить о любви правду так страшно и так трудно,

что я разучилась это делать раз и навсегда.

Я говорю о любви то, чего от меня ждут.

Е. Шварц. «Обыкновенное чудо»

«Огней так много золотых на улицах Саратова…»

Но не только огнями богат Саратов, талантами тоже. Именно в Саратове в 1967 году родилась Елена Левочкина.

— Постойте! — скажете вы. — Кто это такая? Не знаем мы никакой Елены Левочкиной.

— А Алену Апину знаете? — спрошу я.

— Конечно!

— Так это она и есть!

Семья Алены была самой обычной саратовской семьей — отец работал инженером, а мать — продавцом.

Девочка росла талантливой. С дошкольного возраста пела перед публикой — родными и знакомыми, да еще училась играть на фортепьяно.

Вот что вспоминает о своем детстве она сама: «Я росла послушным ребенком. Хотя, бывало, и совершала всякого рода глупости. Однажды я обиделась на маму за то, что она очень поздно пришла домой. Я сидела, ждала ее, хотела провести вечер с ней. А она… И утром, когда мама спала, я взяла и фломастером нарисовала ей усы. Вот была глупость. Затем я убежала в школу. После этого мама встала, и, я не помню, по какому поводу, ей срочно нужно было выйти в магазин за чем-то. И она вскочила, даже не посмотрев на себя в зеркало, только расчесав волосы, оделась и побежала в магазин… Каково же было ее удивление, когда на нее оборачивались люди и смотрели: что это за женщина с усами? Потом, конечно, мне за это влетело…

С младенческого возраста я была влюблена в мужа маминой подруги, он был военный. Когда они приходили, я всегда наряжалась, старалась попасться ему на глаза, но меня отправляли спать, и я плакала.

В первом классе со мной сидел мальчик Эдик, у него были большие уши, и как только мы научились писать, он написал, что любит меня. С этой промокашкой я бегала по всей школе и всем показывала.

Я постоянно влюблялась в артистов. Сначала обожала Андрея Миронова. Когда шли фильмы с его участием, я прикидывалась больной, чтобы только не ходить в школу. Потом его затмил Александр Абдулов.

После фильма „Собака на сене“ я полюбила Михаила Боярского и благодаря ему перечитала всего Лопе де Вега. Тогда я всех уверяла, что выйду за него замуж. Позднее мы как-то встретились с ним в одной программе, я за кулисами получила от него какой-то комплимент и подумала: „Боже мой, вот они, „Алые паруса“, ведь все могло бы и сбыться“.

В 14 лет я влюбилась уже в одноклассника, а не придуманного героя, мы дружили, ходили вместе на каток. Но первый опыт любви был горький, он меня бросил и ушел к моей лучшей подруге…».

После школы Алена поступала в Саратовскую консерваторию на отделение фортепьяно, но удалось ей стать студенткой только со второй попытки. Годом позже она стала учиться на отделении народной музыки. Готовилась посвятить свою жизнь преподавательской работе, но так и не доучилась до конца.

Нет, что вы, Алену не отчислили — сама ушла. На эстраду.

Была такая группа «Комбинация», созданная двумя земляками Алены: Александром Шишининым и молодым композитором Виталием Окороковым. Они задумали создать группу, аналогичную очень популярной в те годы московской группе «Мираж». Одной из солисток «Комбинации» стала Алена — студентка второго курса консерватории. Ее привел в группу Окороков.

Однажды (как много в жизни зависит от этого «однажды»!), в 1988 году, на гастроли в Саратов приехал известный певец Сергей Минаев.

«Комбинация» Минаеву понравилась. Настолько, что он посоветовал Шишинину «пробиваться» в Москве. Шишинин согласился — даже продал свою машину, чтобы было на что отвезти группу в столицу. Тогда-то Алена Апина и бросила учебу в консерватории.

В Москве «Комбинации» поначалу пришлось несладко.

«Я жила на вокзале и у случайных друзей — вспоминает Алена. — Когда появлялись деньги — в дешевых гостиницах. Со временем удалось снять квартиру у алкоголиков. Хозяйка оказалась замечательной, дивной женщиной, правда, сильно пьющей. История ее несчастной судьбы затронула мою душу. Позднее я поведаю об этой женщине в песне „Попутка“».

Помните?

Мы едем как положено, болтаем ерунду!
А я, мол, до Сокольников, а там я и сойду.
А он все придвигается, попутный мой шофер,
И вижу: на обочину съезжает наш мотор.
А я ему: «Поехали!» А он: «Бензину нет!»
А с неба дождик капает, а мне семнадцать лет!
И тут он фары вырубил. А близко — ни огня,
И черными колесами наехал на меня.[3]

Своими силами Шишинину не удалось «продвинуть» группу. Помог Сергей Лисовский. Под его опекой «Комбинация» быстро прославилась.

Впервые группа попала в хит-парад «Звуковой дорожки» газеты «Московский комсомолец» в апреле 1989 года. Заняли девятнадцатое место с песней «Русские девочки».

Russian, russian, russian girl, my baby,
Give me, give me only love.[4]

Хоть и второе место с конца, но — в хит-параде!

В июле того же года песня «Белый, белый вечер» займет седьмое место в «Звуковой дорожке», а в ноябре песня «Не забывай» — восемнадцатое.

В номинации «Группа года-89» «Комбинация» получит шестое место!

В следующем году будут новые хиты — «Америкэн бой», «Вишневая „девятка“», «Бухгалтер»… Слова «Бухгалтера», которые подхватит вся страна, напишет Апина.

Мне надоело петь про эту заграницу,
Надену валенки и красное пальто.
Пойду проведаю любимую столицу,
Хоть в этом виде не узнает и никто.
Возьму с собой я на прогулку кавалера,
Он песенки мои все знает наизусть.
Не иностранец, и не сын миллионера,
Бухгалтер он простой, да ну и пусть!
Бухгалтер, милый мой бухгалтер,
Вот он какой, такой простой.
Бухгалтер, милый мой бухгалтер,
А счастье будет, если есть в душе покой…

К «Комбинации» приходит долгожданная популярность — аншлаги на концертах, постоянное мелькание на телевидении и радио, рекордные тиражи записей. Все идет как надо, но вдруг… Алена Апина оставляет группу.

Что может быть дороже славы?

Конечно же — любовь!

Вот что об обстоятельствах, предшествовавших ее уходу из группы, рассказывает сама певица: «В 1991 году мы приехали на гастроли в Ташкент. Нас поселили в доме престарелых. Это было накануне узбекского праздника, и все престарелые сидели и слушали пластинки с национальной музыкой. С утра до ночи. И мы должны были все это выслушивать. Естественно, я не выдержала и закатила жуткий скандал. (Вообще-то, в жизни Алена — человек спокойный, не склонный к скандалам и истерикам. — А.Ш.) Я кричала: „Покажите мне того человека, который так не любит артистов и не понимает, что у нас жизнь хуже, чем у цыган“. И мне его привели.

Передо мной стоял человек в спортивном костюме со спичкой в зубах. Он меня выслушал. А потом компенсировал наше проживание шикарнейшим ужином после концерта. Потом он пошел меня провожать, посадил в машину и впервые поцеловал. Утром я поняла, что влюблена.

Вернувшись в Москву, я стала устраивать разные козни — как бы с ним снова встретиться. А он сам нашел предлог и позвонил мне…».

«Человеком в спортивном костюме со спичкой в зубах» оказался продюсер певца Вячеслава Малежика Александр Иратов. Он вспоминает: «Умная девочка. Я лепил ее, как из пластилина. Когда мы познакомились, я увидел, что это абсолютно провинциальный „гадкий утенок“, но девочка умненькая и талантливая. Она ходила в джинсах и рубашке.

Когда на третий день знакомства она появилась в той же рубашке, я потащил ее в магазин покупать что-то новое. Все хотят иметь красивую жену, это понятно. Но главное, чтоб у нее голова устроена была, как у меня. В этом плане мне безумно повезло…».

Продюсер группы «Комбинация» Александр Шишинин не хотел отпускать Алену — долго пытался уговорить ее изменить свое решение, а когда понял, что это ему не удастся, стал всячески порочить Апину. Чего он только о ней не рассказывал…

Алена на это много внимания не обращала — она была занята. Любовь и начало сольной карьеры занимали все ее время.

Сольная карьера молодой певицы открылась шлягером «Ксюша».

Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша, русая коса…
Ксюша, Ксюша, Ксюша, никого не слушай…

Слова «Ксюши» написал саратовский киоскер Юрий Дружков, а музыку — тот самый композитор Виталий Окороков, который «привел» Алену на эстраду. Апина вспоминает: «Ко многим своим песням я пишу тексты сама. Или в соавторстве. В моем родном и любимом Саратове есть киоск „Союзпечати“. В нем сидит совершенно сумасшедший мой друг — безумно талантливый поэт Юрий Дружков. Вот он мне присылает свои гениальные разработки. А я довожу до конечной цели, делаю песню…

Клянусь, я не думала, что „Ксюша“ станет такой популярной. Ведь подобных песен в „Комбинации“ я спела вагон. Сегодня меня ругают, мол, как ты могла. Я расцениваю эту простую танцевальную мелодию как этап в моей жизни. Если бы я начала петь еще какие-то песни, не знаю, что со мной было бы. В целом здесь был некий коммерческий резон. Зрителя нельзя резко отпугивать. Хотя „Ксюшу“ принимали по-разному. Вот один лишь пример. Сидишь, смотришь программу „Пока все дома“ — встреча с семьей Олега Табакова. И ведущий Тимур предлагает на прощание спеть какую-нибудь песенку. Дочь Табакова говорит: „Давайте „про Ксюшу““. На что Олег Павлович гневно восклицает: „Никогда, это ужасно, никогда!“ Дочь в ответ: „А мне нравится“».

В 1992 году Апина записала альбом «Улица любви» и представила его зрителям в концертном зале «Россия». В том же году началось ее сотрудничество с Аркадием Укупником, с которым Апина работала над своим следующим альбомом — «Танцевать до утра».

В конце 1994 года Алена Апина представила новую программу, которая называлась «Лимита». Даже не программу, а настоящий музыкальный спектакль, состоявший из четырнадцати песен, объединенных общим сюжетом! Постановщиком «Лимиты» был известный кинорежиссер Дмитрий Астрахан, оформителем — Борис Краснов, тексты песен написал поэт Михаил Танич, а музыку композиторы — Сергей Коржуков, бывший солистом группы «Лесоповал», Евгений Кобылянский и Аркадий Укупник. Играли в спектакле четыре десятка драматических актеров.

Алена вспоминала: «Идея спектакля пришла случайно. Однажды я познакомилась с Таничем, и он сказал, что проект лежал у него в столе целых два года. Прослушав весь цикл, а это четырнадцать песен, я поняла, что есть из них одна, которая понравилась мне больше других. Это был „Узелок“. Кроме того, мне было лестно слышать от такого мэтра, как Танич, что я та самая певица, ради которой этот цикл так долго пылился на полке. Мне эта тема близка, потому что я знаю жизнь лимитчиц не понаслышке. И этот спектакль был рассказом о моей жизни…»

Премьера «Лимиты» состоялась несмотря на то, что незадолго до нее Алена с мужем попали в серьезную автомобильную аварию по пути на гастроли в Тверь.

Аншлаг был полный, концертный зал «Россия» ломился от зрителей. Песня «Узелок» тут же стала хитом.

Узелок завяжется, узелок развяжется,
А любовь она и есть — только то, что кажется.
Узелок завяжется, узелок развяжется,
А любовь она и есть — только то, что кажется…[5]

Алена Апина любит петь. Вот что сказала она в одном из интервью: «Наверное, я не устану никогда. Если молчит телефон, если неделю нет концертов, ощущаю внутреннюю неустроенность. Значит, я никому не нужна? Меня не хотят и не любят?..

Я принципиально не работаю в ночных клубах и ресторанах. Выступаю там только за очень большие деньги. Если людям некуда девать ту сумму, которую мы им объявляем. Это не касается обычных кассовых концертов. И с моей двухчасовой программой я еду не за большие деньги бог знает куда…»

В декабре 2001 года у Алены и Александра родилась дочь, которую назвали Ксюшей.

В 2002 году Алена Апина стала заслуженной артисткой Российской Федерации.

Алена Апина участвовала в трех телевизионных проектах Первого канала «Старые песни о главном», была ведущей телевизионной музыкальной программы «Полевая почта» на канале ТВЦ. Кроме этого, она снялась в музыкальном фильме «Военно-полевой романс» и в нескольких телевизионных сериалах: «Неотложка», «Параллельно любви», «Убить Бэллу», «Девочка с Севера», «Провинциальные страсти», «Моя любимая ведьма».

Алена Апина записала двенадцать сольных альбомов. Последний, «Самолет на Москву», вышел в марте 2007 года.

В одном из своих последних интервью, данном «МК бульвару», на вопрос: «А отдыхать все-таки удается?» — певица ответит: «Самый лучший отдых — это когда его нет. Недавно мы были на каком-то концерте, и ведущий жаловался: „Какой ужас, завтра у меня утром съемки, днем корпоратив, вечером еще что-то! Я так устал!“ На что я ответила: „А представь, будто у тебя всего этого нет, и ты сидишь дома, тебе никто не звонит, тебе заняться нечем…“ Он сразу стал отмахиваться: мол, ты че говоришь-то такое?! Не надо! И убежал. В нашей профессии самое ужасное, когда человек имеет много времени на отдых. Это значит, что-то не так».

Опять наряды в чемодан.
И всюду я, как будто дома,
Но это все-таки обман —
Гастрольный гул аэродрома.
Билет на самолет,
Билет на самолет.
И снова до свиданья и вперед.
Билет на самолет,
Билет на самолет.
Опять он мне покоя не дает.
Но бережет судьба сама
Меня от этой перемены,
Как будто я сойду с ума,
Как только я сойду со сцены.[6]

Владимир Брынцалов

Жизнь, господа присяжные заседатели,

это сложная штука,

но… эта сложная штука

открывается просто, как ящик.

Надо только уметь его открыть.

Кто не может открыть, тот пропадает.

И. Ильф, Е. Петров. «Двенадцать стульев»

Вот что однажды расскажет о себе Владимир Алексеевич Брынцалов корреспонденту «Вечерней Москвы»: «В 1969 году я окончил институт по специальности „горный инженер“. Работал в городе Черкесске преподавателем техникума. Затем мне предложили место начальника строительного управления. И снова начались беды, связанные с моим казачьим происхождением. Я же был беспартийным. А в то время никто без партбилета не мог пройти на должность начальника. Мне говорят: „Вступай срочно в партию!“ Спрашиваю: „А как? Я же меченый!“ А они мне: „Подпиши бумагу такую, что ты, мол, от своей семьи отрекаешься и знать ее не знаешь“.

Совесть — вещь тяжелая. И ведь казаки мы. Род могучий и гордый. Но как же быть, если семью кормить надо, и не скудно. Таких, как я, были миллионы. Считаю, что никакой сделки с совестью у меня не было: я все обсудил с семьей, „добро“ получил. И подписал эту бумажку мерзкую. Дальше — как в сказке. Получаю партбилет, а вместе с ним должность начальника, машину государственную, кабинет, диван обязательный и секретаршу — тоже, конечно, государственную. Сразу зарплату повысили. В общем, стал я обычным советским „боссом“. И черт меня дернул собственными руками, на заработанные деньги, вместе с друзьями и родственниками дом себе построить. А жили мы раньше в мазанке — знаете, такие маленькие деревенские домишки: темные, удобства во дворе, коммуникаций никаких. И народу тьма.

Сразу прибежали. Кричат: „Ты что, в собственники заделался? Или дом отдай государству, или партбилет на стол и катись туда, откуда пришел“. Я выбрал дом. И до сих пор не жалею об этом.

Дальше был пчелосовхоз. Это дело я люблю и знаю. В улей могу голыми руками влезть, пчелы меня понимают. Думал, „понизили“, а оказалось, что это — подарок судьбы.

В 1987 году я организовал кооператив „Пчелка“. Делали мед и маточное молочко. Сначала бизнес был неприбыльным. Ну а мозги-то на что? Придумали красивые упаковки. Долго обивал пороги аптечных ведомств. Наконец добились своего, родилась фирма „Агро Био Апис“. Учредители — ПO „Мосмедпрепараты“ и кооператив „Пчелка“. Еще придумали: пчелиные семьи в аренду сдавать. Три года арендатор оплачивает все содержание хозяйства, а потом становится его собственником. Позднее уже, когда стал заниматься фармацевтикой, понял, какое благо людям сделал: продукты пчеловодства — уникальное лечебное средство».

Родился Владимир Брынцалов двадцать третьего ноября 1946 года в городе Черкесске Ставропольского края. Со слов самого Брынцалова, его дед по материнской линии был атаманом всех кубанских казаков, за что при Советской власти семья подверглась гонениям.

В 1987 году Брынцалов организовал в Москве сельскохозяйственный кооператив «Пчелка». А еще он принимал самое деятельное участие в Ассоциации производителей лекарств Москвы, в состав которой вошли тот самый, принадлежащий Владимиру Брынцалову кооператив «Пчелка» и три фармацевтических завода. Брынцалов в этой ассоциации стал финансовым директором и главным экспертом по экономическим вопросам.

Годом позже он скупил все акции участников ассоциации и провел новые выборы, на которых его единогласно избрали президентом.

В 1990 году ассоциация сменит название и станет называться АО «Ферейн».

Брынцалов вначале хотел назвать свое детище АО «Феррейн» в честь знаменитого немца-аптекаря Карла Ивановича Феррейна, сыну которого принадлежал до октября семнадцатого года Химико-фармацевтический завод имени Л. Я. Карпова, являющийся головным предприятием ассоциации. Традиции надо чтить, согласны?

Говорят, что германские родственники Феррейна, узнав об этом намерении, потребовали у Брынцалова три миллиона немецких марок (евро тогда не было и в помине). Чтобы вы представляли размер суммы, скажу, что она в пересчеты на доллары превышала полтора миллиона.

Говорят, что Брынцалов не согласился выкладывать такие деньги за «знаменитую фамилию». Выкинул из этой самой фамилии одну букву «р» — получилось АО «Ферейн». На слух — то же самое и платить никому не надо.

Таково кредо всех миллионеров: отбросить в сторону все лишнее, ненужное и переть себе дальше. К сверкающим горам будущих прибылей.

«Лучше полезть в карман за словом, чем за деньгами», — сказал Владимир Брынцалов.

А еще он сказал: «Деньги — источник духовности. Можешь себе место в Большом театре купить». Или же: «У меня ни копейки денег не бывает. Ну, бывает там миллион, два, три».

Из всех отечественных магнатов Брынцалов самый колоритный и запоминающийся.

Как своими фразами, так и всем прочим — от фотографий до участия в президентских выборах.

Неужели забыли? Ай-яй-яй! Двадцать второго января 1996 года в Центризбиркоме была зарегистрирована инициативная группа, которая выдвинула Брынцалова кандидатом в Президенты России! Двадцать пятого апреля 1996 года Центральная избирательная комиссия зарегистрировала Владимира Брынцалова кандидатом на пост Президента Российской Федерации. Инициативной группой было собрано около полутора миллионов подписей граждан России в пятидесяти восьми регионах страны. Шестнадцатого июня 1996 года состоялись выборы Президента России, на которых Владимир Брынцалов набрал менее одного процента голосов избирателей, принявших участие в голосовании, и выбыл из дальнейшей борьбы.

Скажете — поражение?

Скажете — глупость?

Скажете — неуемные амбиции?

А как отличный рекламный ход вы эту затею с участием в президентских выборах не рассматриваете? Нестандартный, но очень действенный.

Своей цели Брынцалов добился — о нем узнали все!

Так как же, по-вашему, — проиграл Брынцалов президентские выборы или получил от них все, чего добивался?

Каждое появление Владимира Брынцалова на людях — это хорошо задуманное и отлично поставленное шоу.

Выйдет во время предвыборной компании в массы и заявит: «Самое большое богатство — это высшая власть. Хлеба я уже наелся, власти хочу!» А потом добавит: «…Если я буду президентом, наша страна будет сама себя кормить, одевать, сама будет охранять и молиться своим богам. Я умею работать. Вот вам пример: не было инсулина, не было средств на его выпуск, но я нашел деньги, выпустил инсулин и стал миллиардером. Я умею заставить работать и других, умею сам себя защищать… Я готов управлять и умею это делать. Здесь большого ума не нужно, потому что чем выше человек на социальной лестнице, тем больше он получает информации».

В одном из предвыборных интервью Брынцалов сказал: «Меня никогда чувство политической справедливости не обуревало. Я всегда злился, что плохо живу. Плохой дом, плохая одежда, плохая еда. Я добился экономической свободы. Если мы соединим политическую свободу с экономической, у нас будет нормальная страна».

А в другом объяснил мотивы своего поступка так: «Предприниматели и мафия всегда были на стороне власти, потому что им не нужны революции. Они заинтересованы в стабильности, а стабильность обеспечивается преемственностью власти. Представьте себе, вдруг здоровье у Ельцина не выдержит или выборы выиграет Зюганов. Вот вам и революция. Поэтому я и включился в гонку».

Изъясняется Брынцалов просто и доходчиво. Часами говорить не любит — помнит чеховское «Краткость — сестра таланта». Да и нет у него времени на разглагольствования — дело делать надо. Снабжать народ тем, без чего, когда приперло, не обойтись — медикаментами и водкой.

Брынцалов покровительствует искусствам. Как и положено по статусу, недаром слова магнат и меценат не только созвучны, но и легко рифмуются. По типу — «нет магната без мецената», «стал магнатом — побудь меценатом!», «все магнаты — меценаты!», «хоть магнат и меценат, но все равно…», извините, увлекся. Рифмоплетство дело такое, затягивающее.

Вернемся к нашему герою и его меценатству. В интервью, данном газете «Звезды кино и ТВ», на вопрос «Говорят, что вы иногда позволяли себе роскошь дать актерам гонорар в несколько миллионов?» — Владимир Брынцалов ответил: «А почему бы и не дать, если есть такая возможность? Многим покажется это чудачеством или выпендрежем — мол, бросает Брынцалов деньги, как гуляющий купец. А вот я думаю иначе. Как-то был случай, когда я познакомился с актером Всеволодом Санаевым, одна роль которого — Сиплый в „Оптимистической трагедии“ — вошла в историю нашего кино. Почему бы ему не дать деньги? В тот момент они ему были нужны. Он был рад, что я дал пять миллионов. Ему же родное государство за роли в кино платило гроши, оно же его обдирало.

Помню встречу с Леонидом Филатовым. Как-то я попал в компанию — там сильные люди собрались, а Филатов им свою сказку читал, да так здорово, как это может делать только он. Разве он не гениальный наш актер? Он не только играет, но и стихи сочиняет. Сила, одним словом. Да, я дал Филатову деньги и считаю, что сделал правильно. Мы все в долгу перед нашими актерами, они столько сделали для нас. Теперь мы должны помочь им… У нас, к сожалению, сейчас о многом говорят и думают, а вот о духовной пище — не задумываются. Она, эта пища, у амбициозных деятелей на втором плане».

А чуть позже добавит: «Кстати, все эти разговоры о деньгах — примитивное совковое суждение. Художник слова и кисти, мастер кино должны получать большие деньги, и так происходит в любом нормальном обществе, потому что это цвет нации этот мастер. Он не должен ездить в троллейбусе и стоять в очереди, его не должны отвлекать мирские заботы, как что достать и поесть, он должен столько получать, чтобы не думать об этом. К примеру, журналисты ведь тоже в таком же обидном положении находятся, а ведь это — элита общества… Вот до чего довели народ великие экспериментаторы. Мы еще долго не наладим нормальную жизнь. Но весь парадокс состоит в том, что наших предпринимателей душат налогами — мы не можем не только родному искусству помощь оказывать, но и производств развивать — так велики эти налоги!».

Против правил не пойдешь — о чем бы ни говорил миллионер (или миллиардер), он непременно должен съехать на налоги. Точнее — на жалобы на высокие, «неподъемные» налоги. Так уж положено по особому миллионерскому этикету. Кто осмеливается им пренебречь, тому в Куршавель лучше не ездить — заклюют.

Брынцалов все делает правильно. И выбирает всегда правильно. Когда Брынцалову предложили сделать выбор между трехэтажным домом и партийным билетом, он без колебаний выбрал дом. Не забывайте, что дело было в далеком 1979 году, тридцать лет назад. Тогда членство в рядах Коммунистической партии Советского Союза чего-то да значило. Даже очень. Многие бы на месте Брынцалова выбрали бы партийный билет и через каких-то десять лет остались бы ни с чем. Ну, максимум, загнали бы свою красную книжечку какому-нибудь пьяному и оттого щедрому туристу из Америки за десять баксов. А дом, он — на века! И только знай себе дорожает, как всякая недвижимость.

Кем только не считали Брынцалова.

Как только его не называли.

В чем только его не обвиняли.

Кто только ему не завидовал.

Где только его не обсуждали.

Даже придумали выражение «Феномен Брынцалова». Может быть, даже и не выражение, а научный термин.

Вот что сказал о Владимире Брынцалове известный российский тележурналист Александр Невзоров: «Я думаю, что просто он человек пассионарный, по теории Гумилева. У него есть колоссальный личностный потенциал, который в той или иной форме все равно бы реализовался, вне зависимости от того, кем бы он был — спецназовцем, генералом, майором, водопроводчиком, миллиардером, бизнесменом. Дело здесь не в карьере бизнеса, совсем не в этом. И он в политику идет не ради бизнеса. Он идет оттого, что его распирает вот эта силища, тупо порой направленная, не туда, нелепо, но — силища».

Помните старый анекдот: «Вы знаете, кто такой Брежнев? Это мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой».

Может быть, когда-нибудь в далеком будущем президентская кампания 1996 года будет названа «кампанией Брынцалова». Потому что о нем писали больше, чем о других кандидатах в президенты. И скажу честно — писали интересно.

Потому что сам Брынцалов — интересный человек.

Совершенно непохожий на канонического капиталиста — или «жирного и обрюзгшего», или «сухого как жердь», но всегда сдержанного и немногословного.

Чего сдерживаться, а? Жить надо! И стараться делать это хорошо и с удовольствием.

И знаете ли вы еще одного магната, который возглавил социалистическую партию?

А Брынцалов возглавил — созданную им же «Русскую социалистическую партию».

Не знаю, как и чем на самом деле живет Владимир Брынцалов, но впечатление создать он умеет. Да еще как. Талантливо и ярко.

Такой он, Владимир Брынцалов. Нескучный капиталист. О нем даже рассказывать «в хронологическом порядке» не получается. Лучше просто впечатлениями поделиться и самому герою слово почаще давать.

Владимир Машков

Пер Гюнт:

Еще вы мой узнаете размах!

Г. Ибсен. «Пер Гюнт» (Перевод П. Карпа)

«Он один из немногих современных актеров, которого я считаю прямым наследником наших звезд прошлого. Я могу это утверждать с полным правом, поскольку имею опыт работы с такими выдающимися мастерами, как Михаил Ульянов, Олег Ефремов, Вячеслав Тихонов», — сказал в интервью РИА «Новости» Сергей Урсуляк, в сериале «Ликвидация» которого Машков сыграл главную роль.

Режиссер Павел Чухрай, снявший фильм «Вор», в котором Машков сыграл одну из своих самых заметных ролей, в интервью все тому же РИА «Новости» сказал, что «это большой артист, любимый зрителем, которому не надо объяснять все достоинства этого артиста». Машков, по мнению Чухрая, «кроме профессии и таланта обладает сумасшедшей человеческой энергетикой, которая доходит до каждого, кто сидит в зрительном зале».

Владимир Львович Машков родился в 1963 году в Туле.

В актерской семье — его отец, Лев Петрович, был актером в кукольном театре, а мать, Наталья Ивановна, работала там же режиссером. Мать Владимира имела целых три высших образования — она окончила ВГИК, а также режиссерский и театроведческий факультеты ГИТИСа. Бабушка Владимира со стороны матери — итальянка, что, несомненно, сказалось на внешности актера.

Володя был еще маленьким, когда семья Машковых переехала из Тулы в Новокузнецк, где его родители продолжили работать «по специальности» — в Новокузнецком кукольном театре, за кулисами которого пройдет значительная часть детства актера.

Но это совершенно не значит, что Владимир Машков с детства решит пойти по стопам родителей и возмечтает стать актером.

Непременно актером, и никем более!

Нет, в школьные годы Володя мечтал стать биологом. Держал дома целый зоопарк: крыс, белку, хомяка, ворону, черепаху, кролика, двух собак.

Правда, к биологии Володю подтолкнула болезнь. В шестилетнем возрасте он заболел менингитом. Болел очень тяжело, четыре месяца пролежал в постели. Получил более четырех сотен уколов, но больше его мучила неимоверно сильная головная боль. Впоследствии Машков назовет период болезни самым героическим временем своей жизни.

Он выздоровел, вновь научился ходить, и… попал в тиски режима. Ему было нельзя почти все: смеяться, бегать, играть и т. д. От скуки Володя увлекся биологией, начал изучать пауков и тараканов, читать научную литературу.

Учился он средне, не балуя учителей примерным поведением. Зато был заводилой в уличной ватаге, даже получил прозвище «Доминас» в честь героя западногерманского фильма «Банда Доминаса», который шел на советских экранах в начале семидесятых.

Вольготной жизни способствовала сама атмосфера города Новокузнецка, добрая половина жителей которого имела за плечами срок-другой.

Володя активно и с удовольствием вкушал все радости жизни: он довольно рано приобщился к курению и питью портвейна, слыл сердцеедом, не прочь был подраться.

В конце семидесятых семья Машковых, явно не любящая долго сидеть на одном месте, переехала в «столичный» Новосибирск. Владимир как раз успел окончить школу.

Он поступил на биологический факультет Новосибирского университета, но через год передумал и поступил в Новосибирское театральное училище.

В училище все было, как в школе: студенты, особенно девушки, обаятельного и веселого Машкова любили, а преподаватели — нет. Считали нахалом и циником.

Еще в начале учебы Владимир создал квартет «Каламбур», в котором играл на гитаре и пел, подражая Боярскому.

Здесь, в стенах училища, Машков познакомился со своей первой женой — семнадцатилетней студенткой Еленой Шевченко. Они дружат, порой ссорятся, но в итоге становятся супругами. В 1983 году. Еще не закончив училище.

Говорят, что летом Владимир и Елена крупно поссорились и не разговаривали друг с другом, а первого сентября Елена сделала первый шаг к примирению — подошла к Машкову в коридоре училища и попросила (или предложила): «Вова, женись на мне…». Вова согласился.

Про Машкова, в том числе и про его семейную жизнь, вообще ходит много баек. Как и про каждого популярного в народе актера. Здесь я не возьмусь их пересказывать, для этого просто не хватит места. Скажу лишь одно: по свидетельству всех друзей и знакомых, Владимир и Елена — два холерика, не привыкшие уступать никому, — мало подходили для совместной жизни. В браке ненадолго сошлись два очень сильных характера и невероятно буйных темперамента.

Машкову не удается окончить училище — его исключили. По одной версии — за драку, по другой — из-за жалобы Елены, к тому времени уже беременной. По третьей версии — Машков подал заявление на уход сам после заседания педагогического совета, на котором обсуждалось его поведение…

Беременная Елена остается в Новосибирске, а Владимир приезжает в Москву и поступает в школу-студию МХАТ.

В начале 1985 года у Елены и Владимира родилась дочь, которую назвали Машей. В том же году Елена, окончив училище, тоже приехала в Москву поступать в ГИТИС. Проживание в одном городе не скрепило распадающуюся семью — отношения между супругами оставляли желать лучшего, и вскоре они разошлись.

После развода с Владимиром Елена Шевченко снова вышла замуж — за студента режиссерского факультета ГИТИСа Игоря Лебедева. Она поступила в Щепкинское театральное училище, окончила его, снялась в нескольких фильмах, была актрисой театра имени Маяковского.

В 1989 году, во время учебы в Школе-студии МХАТ, Владимир Машков попал в новую историю — подрался с одним из студентов, после чего был отчислен. Владимир не унывал, год проработал декоратором во МХАТе, а потом восстановился в Школе-студии, чтобы доучиться последний год.

И куда же он попал потом?

Конечно же снова во МХАТ. Только уже не декоратором, а полноправным актером.

Машков очень быстро стал одним из ведущих актеров театра.

Послушаем Олега Табакова: «Володя вошел и в жизнь и в театр, зная негативные стороны и жизни, и театра. Трудно начинал, был изгнан из школы, снова возвращался. Но неистовость желания заниматься своим делом все пересилила. Когда он сыграл старика Абрама Шварца в пьесе Галича, стало ясно, что на свет появился Актер. Свои режиссерские шаги он делает последовательно и успешно, но я сожалею, что он мало занят актерским трудом. Это ущерб и для искусства и для него самого. У него есть очень важные, не сыгранные им роли, не познанные им свойства его актерских способностей. Я вижу его в Зилове в вампиловской „Утиной охоте“, я вижу его в роли Сатина в „На дне“. Он должен это сыграть. А все призы и награды за режиссуру — не уйдут никуда. Я как долгожитель театрального цеха могу ему это гарантировать. И еще я хотел бы сказать о том, что Володя Машков не тот, кем его рисуют его поклонники. Я вижу скрытую нежность за его крутизной. Это в нем главное».

Роль Абрама Шварца в спектакле «Матросская тишина» по пьесе Галича стала первой большой ролью молодого актера. Вот что напишет о спектакле театралка Евгения Пронякина: «Свет и юмор, заключенные в пьесе, тем более делают ее живой. А прекрасные актеры, в свою очередь, оживляют спектакль.

Абрам Шварц в исполнении Владимира Машкова трагикомичен. Актер так тонко и мастерски ведет игру, что зрители постоянно находятся между слезами и смехом, но он так неподдельно искренен, так трагичен, что в зале, кажется, не остается того, кто не почувствовал бы слез — если не на глазах, то в душе точно! Машков играет сильно, не щадя ни душевных, ни физических сил, до неузнаваемости изменяя походку и голос.

Евгений Миронов исполняет роль Давида не менее прекрасно. Надо слышать, с каким отчаянием, с какой жаждой прощения и с какой любовью звучат последние слова его героя!

Дуэт этих двух актеров потрясающе человечен. Кажется, главное для них в этой пьесе — отношения между отцом и сыном».

Пьеса «Матросская тишина» настолько западет в душу актера, настолько понравится ему своей глубиной и пронзительностью, что в 2004 году Владимир Машков снимет по ней фильм «Папа», в котором вновь исполнит роль Абрама Шварца. Ради этого проекта он даже оставит работу в Голливуде.

Кстати, когда в одном из интервью Машкова спросят о том, как же рискнул Олег Табаков доверить молодому актеру роль старого Шварца, он ответит: «Для меня это загадка. Когда он прочитал эту пьесу нам, студентам, у нас было ощущение, что играть роль папы, то есть Абрама Ильича Шварца, будет сам Табаков. Но так неожиданно получилось, что Олег Павлович предложил эту работу мне. Эта пьеса об отцовской любви. Не о материнской даже, а именно об отцовской».[7]

В начале девяностых Владимир также играл городничего в спектакле «Ревизор», Дон-Жуана в «Мифе о Дон-Жуане», Платонова в «Механическом пианино», Ивана Ивановича и Угарова в «Анекдотах». Не в «Провинциальных анекдотах» Вампилова, а в пьесе, где объединены два, казалось бы, совершенно несовместимых произведения. Одно из них — рассказ Ф. М. Достоевского «Бобок», а второе — «Двадцать минут с ангелом», он же «Анекдот второй» «Провинциальных анекдотов».

Спектакль «Анекдоты» получился очень интересным — вампиловская история про человеческое неверие подается в нем как логическое продолжение «кладбищенской сказки» Достоевского. В зрительском восприятии обе истории сливаются в одну (так много сходства между ними). Сопоставление на сцене усиливает драматизм обоих произведений.

Талант Машкова многогранен — чуть позже он попробовал ставить спектакли, и, надо сказать, у него это получилось сразу.

Двадцать первого мая 1992 года на сцене театра-студии под руководством Олега Табакова состоялась премьера пьесы Г. Николаева «Звездный час по местному времени». Режиссер — Владимир Машков. Сюжет этой комедии таков. Закат социализма. Юноша по имени Коля, живущий в захолустном провинциальном городке, невзначай ляпнул, что уезжает жить и работать на Дальний Восток. Если до этого Колю никто не принимал всерьез, то теперь весь городок устраивает ему проводы и очень им гордится, хотя Коле совершенно не хотелось и не хочется никуда уезжать. Если вы не видели этот спектакль, то, наверное, смотрели фильм режиссера Николая Досталя «Облако-рай», снятый по той же пьесе в 1991 году.

Был такой старый фильм «Бумбараш», снятый еще в 1971 году и запомнившийся зрителям великолепной игрой Валерия Золотухина. В те времена цензура серьезно сократила пьесу Юлия Кима «Песни о Бумбараше», написанную по мотивам ранних произведений Аркадия Гайдара. Многие эпизоды пьесы так и не дошли до зрителя.

В полном объеме пьеса была впервые представлена зрителям шестнадцатого мая 1993 года на сцене того же театра Табакова. Это была вторая режиссерская работа Владимира Машкова.

Первые шаги в режиссуре оказались очень удачными — спектакли режиссера Машкова понравились зрителю. Даже очень понравились. Настолько, что идут до сих пор. Четвертого октября 1994 года на сцене театра Табакова — новая премьера. Балаган в двух частях под названием «Смертельный номер». Машков поставил мистическую фантазию на тему цирка — яркое искрометное шоу с настоящими цирковыми номерами, фокусами и комическими репризами. Конечно же — с песнями и танцами, и даже с фейерверком. Но «Смертельный номер» — это не просто шоу, это в первую очередь драматический спектакль, который вызывает у зрителя целую бурю эмоций — от отчаяния и безысходности до беззаботного смеха.

Вот отрывок из одного интервью Владимира Машкова тех времен:

«— Актер и режиссер? Это, безусловно, две разные профессии. Когда я на сцене — включаются определенные клавиши, от зрителей идет энергия, которой актер как бы подпитывается. Режиссер делает все на репетициях, а на спектакле стоит, как полководец, который видит, что происходит, но не в силах ничего изменить. Иногда во время спектакля хочется крикнуть: „Стоп! Сначала!“ Но это же невозможно. На протяжении всего спектакля нормальное состояние режиссера — тахикардия, если вы знакомы с медицинскими терминами. Температура тела всего 34°, кровообращение дикое. Режиссура — одна из самых страшных профессий после, наверное, летчиков-испытателей.

— Поэтому режиссерскую и актерскую работу так трудно совмещать?

— Я никогда их не совмещаю. Быть играющим тренером невозможно!

— В ваших спектаклях играют одни и те же актеры?

— Да, как ни странно, причем все те, с кем я делал свой первый спектакль „Звездный час“. Мне кажется, что актеры — такие уникальные существа, которых надо беречь. Я предпочитаю с ними не расставаться. У нас крепкая труппа и масса замечательных артистов, ставших звездами: Евгений Миронов, Ольга Блок, Виталий Егоров. Многие артисты закончили школу-студию МХАТ, и Табаков пригласил их в свой театр.

— Олег Табаков как худрук вмешивается в ваш творческий процесс?

— Никогда. Конечно, он — Учитель. Он делает великую вещь: дает дорогу молодым актерам и режиссерам, но за всю историю постановок трех моих спектаклей он никогда не мешал моей самостоятельности. Уже одно то, что он дает добро на постановку в театре, — высшая его оценка.

— Судя по репертуару, вы не боитесь римейков. Ведь за вашими спектаклями стоят фильмы „Бумбараш“ и „Облако-рай“?

— То, что вы называете модным словом „римейк“, никак не применимо к моим спектаклям. „Бумбараш“ — совсем другая история. Источником спектакля „Звездный час“ был не фильм Коли Досталя, а пьеса Гора Николаева, написанная в 1978 году, но запрещенная из-за некоторых политических аллюзий. Потом автор ее немного переделал, и она легла в основу нашего спектакля».[8]

В сентябре 1996 года на сцене театра «Сатирикон» Машков поставит мюзикл «Трехгрошовая опера» по Брехту. Кто-то будет ругать постановку за обилие шума и отсутствие соответствия пьесе Брехта, кто-то будет восхищаться обилием удачных режиссерских находок, но запомнится эта работа Машкова всем. Без исключения.

За постановку спектакля «Трехгрошовая опера» в 1997 году Владимир Машков получит театральную премию «Чайка» в номинации «Сделай шаг» как самый смелый режиссер.

Кроме театра, актер Машков активно работает в кино. Дебютной его работой стала роль Никиты в мелодраме режиссера Анатолия Матешко «Зеленый огонь козы», снятой в 1989 году. Сюжет фильма на первый взгляд прост и незатейлив — весь день своего двадцатипятилетия Никита проводит в поисках приятеля по кличке Икс, чтобы взять у него любимую грампластинку. Куда только не приводят поиски Никиту — на митинг, в морг, в сумасшедший дом, в чужую квартиру… Глубина фильма проявляется в раскрытии темы одиночества героя. «Это написано про меня», — скажет Владимир Машков.

Откуда такое странное название — «Зеленый огонь козы»? Игрушечная коза, светящаяся изнутри зеленоватым светом, — детский подарок бабушки героя, его единственная связь с прошлым.

Потом будут «Делай — раз!», «Ха-би-ассы», «Казус импровизус», «Любовь на острове смерти» и еще несколько фильмов. До «Лимиты» Дениса Евстигнеева, вышедшей в свет в 1994 году.

Нет, Денис Евстигнеев не собирался делать еще одно подобие знаменитого фильма «Москва слезам не верит».

Ни в коем случае.

«Лимита» — фильм своеобразный. Это не мелодрама, а просто драма. Со всеми атрибутами жанра, вплоть до мафии.

«Лимита» — это нестандартная история двух провинциалов, преуспевших в столице. Одного из них играет Владимир Машков. Актер создал образ «нового русского», безуспешно пытавшегося совместить жестокий бизнес и романтические идеалы. Главным партнером Машкова в картине был такой же талантливый актер Евгений Миронов.

Работа Владимира Машкова в картине «Лимита» получила высокую оценку. За эту роль он получит приз за лучшую мужскую роль на Открытом Российском кинофестивале, приз «Синий парус» за лучшую мужскую роль на фестивале русского кино в Сан-Рафаэле, Франция и гран-при плюс приз молодежного жюри Международного кинофестиваля 1995 года «Звезды завтрашнего дня» в Женеве.

В том же году Владимир Машков снимется в фильме режиссера Валерия Тодоровского «Подмосковные вечера», в основу которого ляжет бессмертное произведение Николая Семеновича Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». Машков сыграет роль Сергея, любовника главной героини, Катерины Измайловой. «Подмосковные вечера» становятся профессионально выверенным образцом жесткой и изощренной игры с предшествующей культурной традицией (как литературной, так и кинематографической) и одновременно фильмом о «странной породе людей из нашего напрочь бесстрастного времени».[9]

«Подмосковные вечера» были названы критикой лучшим отечественным фильмом 1994 года.

В 1995 году Машков снимется у Карена Шахназарова в фильме «Американская дочь», а годом позже сыграет роль в фильме Александра Далина «Двадцать минут с ангелом», снятым по одноименному произведению А. Вампилова.

Новая волна успеха придет к Владимиру Машкову в 1997 году. Вместе с ролью Толяна в фильме «Вор», снятом режиссером Павлом Чухраем. Сюжет этого фильма в пересказе не нуждается — трогательная и трагичная история юной вдовы и её шестилетнего отпрыска, повстречавших однажды в поезде офицера Красной Армии, оказавшегося вором-рецидивистом, известна всем. Приведу лишь список наград, полученных Машковым за игру в этом фильме: приз всероссийского кинофестиваля «Кинотавр» «Золотой Овен» за лучшую мужскую роль, приз кинофестиваля «Киношок» за лучшую мужскую роль, приз кинофестиваля «Созвездия» за лучшую мужскую роль.

В 1997 году опытный театральный режиссер Владимир Машков стал кинорежиссером — поставил «новогоднюю» комедию «Сирота казанская» по пьесе своего хорошего приятеля драматурга Олега Антонова.

Главную роль Владимир Машков предложил своей бывшей жене Елене Шевченко. Роли ее отцов писались автором специально под Валентина Гафта, Олега Табакова и Льва Дурова.

Фильм у Машкова получился. Не хуже, чем спектакли.

Валентин Гафт после окончания съемок сказал: «Не иначе Машков сидел под столом у Немировича-Данченко и Станиславского, набираясь ума-разума, когда те решали за чашкой чая судьбы русской актерской школы».

Лев Дуров высказался немного иначе: «Мне понравилось работать с Машковым. У него как режиссера не было почтения к тем звездам, которых он снимал. На площадке именно он был главным, но при этом ни разу не повысил голоса. А картина, на мой взгляд, получилась хорошая».

А вот слова самого режиссера: «Табаков, Гафт и Дуров всеми признаны и любимы. Они могли вести себя бесцеремонно с новичком в режиссуре, но и на этих съемках они не переставали учиться. С другой стороны, если будешь говорить им глупости, они поймут, что идти за этим человеком не стоит, и не промолчат».

К началу нового тысячелетия Владимир Машков отправился за океан — в Голливуд, где его заметили еще после фильма «Вор», выдвигавшегося «на Оскара». Голливудским амплуа актера стали преимущественно образы русских эмигрантов или бандитов. Владимир неплохо зарекомендовал себя. Дебютировав в двухтысячном году в фильме «Танцы в „Голубой игуане“», он затем снялся в голливудских картинах: «Американская рапсодия», «Пятнадцать минут славы», а в добротном боевике «В тылу врага» с Джином Хэкманом и Оуэном Уилсоном сыграл небритого и мрачного наемника Сашу.

За роль гангстера в снятом в 2001 году специально под англоязычного зрителя фильме Сергея Бодрова «Давай сделаем это по-быстрому» Машков получил Серебряного «Святого Георгия» на Московском кинофестивале.

Личная жизнь Владимира Машкова так же насыщенна, как и творческая.

Вереница браков просто завораживает.

Второй женой Владимира была Алена Хованская, ученица Табакова, актриса МХАТа. Роман был бурным, они поженились, чтобы расстаться по причине любвеобильного характера Машкова. «Сейчас я пришла к выводу, что, если у двоих есть точки соприкосновения, измену вполне можно простить, — скажет Хованская спустя несколько лет. — К сожалению, мудрость приходит только в определенном возрасте». Третьей женой актера стала Ксения Терентьева, дочь актрисы Нонны Терентьевой. Владимир и Ксения встретились на «Кинотавре», где Ксения брала у Машкова интервью. Приятный процесс так захватил обоих, что интервью растянулось на несколько лет.

Ксения обожала мужа. Даже приняла ради него католичество (как и положено человеку с итальянскими корнями, Машков — католик) и обвенчалась с Владимиром в костеле. Если Владимир ставил в театре спектакли, Ксения, имеющая специальность модельера, работала у него художником по костюмам. Все было хорошо, пока Машков не начал получать предложения от Голливуда, куда Ксения наотрез отказалась ехать с ним. Ходили слухи, что разводу супругов способствовало также нежелание Ксении, увлеченной своей карьерой, иметь детей.

Американская актриса российского происхождения Оксана Шелест, с которой Владимир познакомился во время съемок, приняла эстафету и стала четвертой женой Владимира Машкова. Спустя три года распался и этот брак, причем развод обошелся Машкову недешево — в один миллион долларов.

Разводы Машков переживает легко. «Все у меня отлично, — сказал он журналистам после того, как расстался с Оксаной. — Да, есть любимая девушка. Ну а как без этого?»

В 2001 году режиссер Павел Лунгин пригласит Машкова сыграть главную роль в фильме «Олигарх» — настоящей саге, охватывающей пятнадцатилетний период отечественной истории, начиная с перестроечных времен.

«Мы вообще всех актеров состарили, им ведь придется сыграть внушительный временной отрезок — пятнадцать лет, — говорил Лунгин. — Омоложение на экране происходит печально, а вот постареть можно. Вспомните знаменитый образ крестного отца в исполнении Марлона Брандо. А ведь ему тогда, по-моему, не было и сорока лет. Машков, например, замечательно играл в спектакле „Матросская тишина“ семидесятилетнего еврея. Он вообще классный актер. В нем много юмора, какой-то неожиданности, в нем чувствуется большая внутренняя сила».

В чем-то олигарх Платон Маковский в исполнении Машкова напоминает зрителю Ивана из «Лимиты», в чем-то Толяна из фильма «Вор», но это не значит, что актер повторяется, нет, просто он творчески использует накопленный опыт, искусно выделяя из каждой сыгранной роли все самое яркое…

Дмитрий Быков написал о картине: «Фильм Павла Лунгина „Олигарх“ развел меня, как лоха: быстро, просто и талантливо. В лучших традициях легендарного прототипа. Первые минут пять после просмотра я искренне терзался ностальгией по 90-м годам…

…Машков, пожалуй, идеально выполняет поставленную задачу: свой хваленый мачизм он совершенно пригасил. Наоборот, перед нами тихоня, интеллигент, терпящий катастрофическую неудачу при первой же попытке сделать что-нибудь крутое (пароход на мель посадил). Вся сила — в интеллекте, в неотразимом шарме, в нежности, с равной щедростью изливаемой на женщин и мужчин. Слезы на глаза он вызывает с поразительной легкостью и, страшно сказать, почти всегда искренен…».

В сериале «Идиот» режиссера Владимира Бортко, снятом в 2003 году, Машков, как всегда, убедительно, страстно, ярко сыграл Парфена Рогожина — безумно влюбленного человека, готового пойти на все, чтобы добиться благосклонности любимой женщины. Очередной дуэт Владимира Машкова и Евгения Миронова великолепен, он просто поражает зрителя своим контрастом, своеобразным единством и борьбой противоположностей.

Бортко не раздумывал о том, кто должен играть роль Рогожина — сразу же выбрал Владимира Машкова и не ошибся. Ради этой роли Машков, занятый тогда в Голливуде, даже решил перенести совместную работу с Клинтом Иствудом и отрастил бороду.

Лучшей мужской ролью на телевидении 2008 года станет роль Давида Гоцмана, начальника уголовного розыска послевоенной Одессы, в исполнении Владимира Машкова. В сериале Сергея Урсуляка «Ликвидация», повествующем о схватке между органами и бандитскими группировками.

— Всем сидеть, я — Гоцман!

Все так и сидели на протяжении четырнадцати серий, в которых герой Машкова боролся с преступностью, искал в рядах соратников «засланного казачка», попутно находил сына, жил, дружил, любил, хамил грозному маршалу, за что даже сидел за решеткой, правда, недолго, радовался и огорчался. Картина получилась великолепной! Сорвала все возможные аплодисменты, как у зрителя, так и у критиков, получила кучу наград.

Машков согласился сниматься в роли Гоцмана не сразу. Вот что он сказал в интервью, данном еженедельнику «Аргументы и факты»: «В случае с „Ликвидацией“ меня смущало еще и то, что я долго не мог прочувствовать образ своего героя. В первоначальном сценарии подполковник Давид Гоцман — грузный, неповоротливый человек, страдающий одышкой. Вместе с режиссером Сергеем Урсуляком мы серьезно подкорректировали мой персонаж. Благодаря совместным усилиям спустя две недели после начала съемок я в один момент почувствовал: „костюмчик сел“, образ сложился.

Кстати, после того как съемки закончились, я еще очень долго не мог избавиться от украинского акцента. „Шокал“ и „хэкал“ к месту и не к месту. Да и вообще, вся эта история, рассказанная в „Ликвидации“, долгое время жила со мной».[10] В 2008 году у Владимира была еще одна интересная работа — роль киллера по кличке «Домовой» в одноименном фильме Карена Оганесяна. Сюжет «Домового» нестандартен — автор детективов Антон переживает творческий кризис, выйти из которого ему весьма оригинально помогает наемный убийца по прозвищу Домовой. Домовой становится идейным вдохновителем творчества писателя. — Параллель между подготовкой убийства и сочинительством книг захватывает зрителя. Фильм смотрится «на одном дыхании».

Идеалом для заслуженного артиста России Владимира Машкова является джинн из сказки об Аладдине. «Потому что он может все, — говорит Машков. — Может быть кем угодно и каким угодно. Актер — это джинн. Волшебник».

Обзаведясь особняком в Лос-Анджелесе, Владимир Машков не порывает связей с Москвой. Он по-прежнему остается актером Театра-студии под руководством Олега Табакова.

Машков любит и умеет работать.

И правильно делает, как бы сказал известный всем герой кинофильма «Гостья из будущего» робот Вертер: «Будет что вспомнить на свалке».

Евгений Машков

Но я живу, как пляска теней

В предсмертный час большого дня,

Я полон тайною мгновений

И красной чарою огня.

Н. Гумилев. «Credo»

«К „Табакерке“ он привязан чрезвычайно. „Уйти отсюда — все равно что навсегда уехать от родителей“, — признается Миронов. А значит, куда бы его, звезду первой величины, ни заводил Млечный Путь, можно быть уверенным, что рано или поздно он вновь выйдет на сцену „подвала“. И, глядишь, „Страсти по Бумбарашу“ сыграют и в трехсотый раз.

Евгению Миронову — так уж случилось — приходится все время перепрыгивать через зрительскую привычку: если Бумбараш — то маячит у всех в памяти Золотухин, Мышкин — Яковлев, Гамлет или Головлев — Смоктуновский.

Миронов привнес в роль Бумбараша, этого невольного участника Гражданской войны, и надрыв, и тоску, и лирику, которые особенно выделялись на фоне лихих и хлестких „Страстей“. К слову, Владимир Дашкевич, чьи песни поет Бумбараш, посчитал Евгения Миронова лучшим исполнителем этой роли», — напишет в газете «Вечерняя Москва» Ольга Фукс.

Родился Евгений Витальевич Миронов в Саратове. Двадцать девятого ноября 1966 года.

В простой, совершенно обычной семье. Отец Евгения, Виталий Сергеевич, практически всю жизнь проработал шофером в военном городке Татищево Саратовской области, у мамы, Тамары Петровны, профессий было много — она работала электромонтажницей, делала елочные украшения, мастерила игрушки.

Сам Женя с детства мечтал стать актером. Учился в музыкальной школе по классу аккордеона, занимался в школьном драматическом кружке и даже сочинял пьесы, которые сам в том же драмкружке и ставил. Однажды взял и сделал из сказки «Красная шапочка» мюзикл на музыку оперы «Аида»!

А вот сцены Женя боялся, точнее — стеснялся. Он вообще рос застенчивым ребенком. Но одновременно и упорным — несмотря ни на что захотел стать актером и стал им. Да не просто актером, а Евгением Мироновым! Тем самым, единственным и ни на кого не похожим.

«У меня не было игрушек, — вспоминает Евгений Миронов. — Не знаю, у меня были марки, я марки собирал. Я помню, что я посмотрел „Собаку на сене“, мне очень понравилась Терехова. У нас были новые полы, только их покрасили, все спали, и я ногтем „Терехова“ на полу выковырял себе.

Папа, он такой, он на гармошке играл. Одну вещь — „Дунайские волны“, он как чуть выпьет и компания: па-ба-бам… Кто это видел, тот не забудет никогда! Потом он в каком-то танцевальном коллективе коленца выделывал. Какая-то пластика у меня — от него. А мама была в самодеятельности, играла почтальоншу какую-то… Они, кстати, оба очень хотели, чтобы я был артистом. Почему-то это странно. Потому что мы жили в военном городке, а артист… Вообще, в нашем городке даже в голову никому не могло прийти, чтобы учиться на артиста, а у нас другой мысли просто не было. Потом Оксанка, сестра моя, она тут же, как я поступил в театральное училище, она прямо: „Так, надо что-то делать!“ И поступила, надо сказать, поначалу без особой любви, в балетное училище, сначала Саратовское, а потом в Вагановское… И стала балериной!»[11]

Учеба в школе Женю особо не привлекала. «Я учился средне — не плохо, не хорошо. Потому что… ходил в музыкальную школу, ставил спектакли — меня это больше интересовало».[12]

После окончания восьмого класса Евгений Миронов поспешит оставить школу и поступит в Саратовское театральное училище имени И. А. Слонова, одно из немногих учебных заведений подобного профиля, куда принимали с восьмилетним образованием.

Учился он у Валентины Ермаковой, актрисы из блистательного поколения воспитанников Юрия Петровича Киселева. У одаренного юноши не все шло гладко. Миронов вспоминает: «Помню, я уже учился в Саратовском театральном училище, и на одном из экзаменов по специальности мне поставили три с минусом. Меня это очень расстроило. А преподаватель сказал моей маме: „Он у вас хороший мальчик, но пусть лучше поменяет профессию. Через дорогу от нашего училища есть хорошее ПТУ, там можно освоить хорошую, полезную специальность токаря или слесаря“. Я безмерно благодарен маме, что она все же не послушалась того преподавателя и не перевела меня в ПТУ».[13]

После окончания училища в 1986 году Евгения Миронова пригласили в саратовский Театр юного зрителя, он принял приглашение, но проработал там недолго.

«Я уже работал в Саратовском ТЮЗе и однажды по телевизору смотрел передачу о студии Олега Павловича. Меня поразило то, что одна студентка спорила с Табаковым, упорно отстаивая свое мнение. И мэтр в конце концов с ней согласился. Эти демократические, доверительные отношения произвели на меня такое сильное впечатление, что я буквально „заболел“. И, одержимый сумасшедшей идеей учиться у Табакова, поехал в Москву. Даже не подумал, где там остановлюсь. Ну как же, думалось мне, конечно, демократичный Табаков будет просто счастлив, что к нему приехал артист, да еще и земляк. Сейчас смешно вспоминать эту наивность, но, с другой стороны, именно она мне и помогла. Я был решительным от своего незнания жизни. Случай классический: восторженный провинциальный мальчик приехал покорять столичные подмостки.

Самого Табакова я подкараулил у подъезда Школы-студии МХАТ и говорю ему: „Здравствуйте, я из Саратова, артист и хочу учиться у вас“. Ну не наглость ли это?! Я еще ждал, что он радостно вскрикнет: „Да ты что! Из Саратова? Ах, как это здорово!“ Но он только удивленно развел руками: „Молодой человек, вы опоздали, экзамены давно закончились, сейчас уже идет учебный процесс“. Но я был так решительно настроен, что Олег Павлович смилостивился и сказал, чтобы я поговорил еще с Авангардом Леонтьевым. Я стал ждать. По незнанию я тогда думал, что это брат Валерия Леонтьева. Но из подъезда вышел маленький лысый человек и спросил, не его ли я жду? Я ответил: „Нет, я жду Леонтьева“. „Леонтьев — это я“, — объявил он мне. Словом, меня взяли на испытательный срок. На курсе у нас было сорок человек, а двадцать из них нужно было отчислить к концу семестра. Моему появлению никто, разумеется, не обрадовался. Встретили настороженно. Думали, что я блатной, раз попал сюда почти в середине учебного года. Вот так я стал учиться, и началась моя московская студенческая жизнь».[14]

Так Евгений стал студентом Школы-студии МХАТ.

Учиться у требовательного Табакова было непросто, но безумно интересно и увлекательно. Евгений постепенно привыкает — к учебе, к общежитию, к новым товарищам, к беспокойной столичной жизни. Правда, он продолжает оставаться застенчивым и даже замкнутым.

«Я был совершенно неподготовлен к жизни. Очень шугался, такой замкнутый, такой некоммуникабельный человек — это дикий ужас какой-то был. Я ездил из общежития до Школы-студии МХАТ и обратно, никаких других тусовок. У меня не было времени никогда. У меня такая жизнь, жизнь молодого человека, прошла мимо дома с песнями, я потом стал наверстывать, когда опять-таки с работой: с „Гамлетом“, с „Борисом Годуновым“, ездил на гастроли. Вдруг я зашел на какую-то дискотеку и подумал: „Боже мой, как я мог это пропустить?!“ И у меня даже стало манией на какое-то время, на полгода я просто стал тусовочным человеком, я приходил куда-то, мне надо было дрыгаться, мне надо было наверстать упущенное. Но это быстро надоело».[15]

Еще будучи студентом Школы-студии МХАТ, Евгений Миронов начинает сниматься в кино. С благословения Олега Табакова, который разрешит ему делать это во время учебы.

«Впервые мне предложили в 1988 году в фильме Александра Кайдановского „Жена керосинщика“ роль любовника жены. Меня отпустили на съемки, хотя студентам тогда не разрешали играть в кино. И с того раза пошло — в год по фильму. Правда, ко мне надолго приклеился ярлык слабенького, нежненького человечка. Играл я все больше лейтенантиков или тщедушных любовников. Эти образы были похожи, как капли, и я перепрыгивал из одной постели в другую, ничего не приобретая профессионально. А мне хотелось учиться, расти. Я вот читал дневники Олега Борисова — замечательный был актер, преклоняюсь перед ним. Как он себя ругает, что забыл, например, одну только строчку из роли! Кто бы ему не простил такой мелочи? Что она могла изменить? Но для Борисова в работе мелочей небыло».[16]

По окончании Школы-студии МХАТ Евгений останется работать у своего учителя, Олега Табакова, в его театре-студии. Благодаря своему таланту и работоспособности он быстро выдвинулся на сцене, продолжая при этом сниматься в кино.

Миронов работает упоенно, поистине «не щадя живота своего». Порой он отдает работе над ролью столько сил, что это ощутимо сказывается на его здоровье. Так, во время работы над «Гамлетом» у Питера Штайна Миронов так был увлечен работой, что просто лишился сна. Если даже и засыпал, то ненадолго. «Это было не просто мучением, — вспоминает Евгений. — То был наркотик. Абсолютно точно в течение трех месяцев я был в наркотическом опьянении от Шекспира и от Штайна. Я подсел на „Гамлета“. И вышел с очень тяжелыми последствиями, потому что, когда первый раз закончил играть, почувствовал, что надо не то что отдохнуть — впору лечиться».

Переломным в судьбе Миронова-киноактера станет период 1991–1992 годов, когда он снимется в двух по-настоящему хороших фильмах: у Валерия Тодоровского в фильме «Любовь» сыграет московского парня Сашу, а в картине отца Валерия, Петра Тодоровского, «Анкор! еще анкор!» исполнит роль молодого лейтенанта Володи Полетаева.

После двух этих «Тодоровских» фильмов на Евгения посыплются не только награды, но и приглашения режиссеров. К актеру пришла слава.

Своим творческим отношением к работе Евгений Миронов создал себе репутацию «неудобного» актера. По складу своей натуры актер просто не способен быть слепым исполнителем режиссерской воли. «Я не пластилиновый и не восковой. Не люблю, когда артист становится материалом для лепки. Я могу участвовать в процессе создания спектакля только полноценно, вместе с режиссером. Если этого нет, я либо прекращаю сотрудничество, либо хитрю, но гну свою линию».

Иначе, наверное, и не стать настоящим актером.

В фильме Дениса Евстигнеева «Лимита» Миронов «поднимет» своего «второстепенного» героя программиста Михаила до уровня главного персонажа, сыгранного Владимиром Машковым, с которым Евгения связывают дружеские отношения еще со студенческой скамьи.

«Безусловно, все мои роли сделаны с меня. Даже если играю придурка. Помню, я долго не мог подступиться к образу Ивана Карамазова. Пробовал и так, и эдак. Потом вдруг понял: у него одно плечо выше другого. Это перекошенность его души, гордыня. И так я подобрал ключ к герою», — делится Евгений.[17]

Большой творческой удачей Евгения Миронова стала роль Николая Иванова, бывшего советского солдата, вернувшегося из афганского плена, в фильме Владимира Хотиненко «Мусульманин». До выхода на экраны сериала «Идиот» эта роль считалась лучшей работой Миронова в кино.

Образ Хлестакова в комедии Сергея Газарова «Ревизор», вышедшей в прокат в 1996 году, Евгений Миронов воплотил по-своему. Его Хлестаков мягок, невинен и инфантилен.

Обычно картины или нравятся как зрителям, так и критике, или наоборот. С «Ревизором» Газарова вышло иначе — в прокате, у зрителя, фильм имел успех, а вот критика разнесла его в пух и прах. Но мы ведь знаем, что важнее всего мнение народа.

К середине девяностых годов Евгений Миронов стал одним из самых знаменитых театральных актеров России. Он играл не только на сцене театра Табакова, его талант требовал простора, размаха. Миронов сыграл главные роли в известнейших международных театральных проектах, таких как «Гамлет» и «Орестея» немецкого режиссера Петера Штайна, «Борис Годунов» англичанина Деклана Доннеланна, которого называют самым русским из английских режиссеров, «Последняя ночь последнего царя» и «Карамазовы и ад» Валерия Фокина.

За роль Ивана Карамазова в постановке «Карамазовы и ад» Евгений Миронов был удостоен Государственной премии Российской Федерации.

Приз за лучшую мужскую роль в фильме «Любовь» в конкурсе «Кино для всех» кинофестиваля «Кинотавр»…

Премия «Ника» за лучшую мужскую роль в фильме «Лимита»…

Орден духовного управления мусульман России за роль в фильме «Мусульманин»…

Международная премия Станиславского за лучшую мужскую роль сезона — роль Федора Лукьянова в спектакле «Последняя ночь последнего царя»…

Это далеко не полный перечень наград, полученных Евгением Мироновым в девяностые годы.

В 1996 году Евгений Миронов становится заслуженным артистом России.

Петер Штайн охарактеризовал игру Миронова кратко: «Дальше — только космос».

Роль Гурова в фильме Алексея Учителя «Дневник его жены», затем роль обманчиво мягкого капитана Алехина в фильме Михаила Пташука «В августе сорок четвертого»… Хорошие, добротные, многогранные образы, каждая из которых стала очередной ступенью к вершине — к роли князя Мышкина в сериале режиссера Владимира Бортко «Идиот». В том самом, где партнером Евгения Миронова по фильму вновь оказался Владимир Машков, сыгравший Парфена Рогожина.

Миронов отнесся к предложению Бортко очень ответственно. Даже поначалу сомневался — возможно ли в бешеном ритме съемок сериала воплотить образ Льва Николаевича Мышкина на должном уровне.

Суета съемок, проводившихся сутки напролет вследствие жестких временных рамок, измотала Евгения. Он похудел на семь килограмм, снимался, по его собственному выражению, «с нашатырным спиртом». Были, конечно же, и трения с режиссером, но два таланта быстро нашли точки соприкосновения. Миронов настолько вжился в роль князя Мышкина, что после окончания съемок какое-то время не мог расстаться с ней.

За роль князя Мышкина Евгений Миронов получит премию «ТЭФИ» за лучшую мужскую роль, премию «Золотой орел» за лучшую мужскую роль, премию Александра Солженицына «за проникновенное воплощение образа князя Мышкина на экране, дающее новый импульс постижению христианских ценностей русской литературной классики», премию «Золотая нимфа» Международного телевизионного фестиваля в Монте-Карло за лучшую мужскую роль в телевизионном фильме.

В 2003 году Миронов впервые исполнил роль Лопахина в знаменитом спектакле Эймунтаса Някрошюса «Вишневый сад».

В 2003 году Евгению Миронову будет присуждена премия «Человек года».

В 2005 году был удостоен звания Народного артиста России.

В 2006 году актер создал Театральную компанию Евгения Миронова, спродюссировал спектакль «Фигаро», режиссером которого стал Кирилл Серебренников, и сыграл в нем главную роль.

С декабря 2006 года Евгений является художественным руководителем Государственного Театра Наций. «Это серьезное изменение в моей жизни ради дела, которое мне интересно попробовать. Попробовать — значит, сделать максимум того, что от тебя зависит. Мне это интересно. И я не просто так за это дело взялся. У меня были свои причины. Мне не нравится многое из того, что вокруг меня происходит. А я взрослый человек. Мне сорок два года. И я хочу попробовать что-то изменить. Я не стесняюсь учиться. Я впитываю западный и наш, российский, опыт в руководстве театрами. Мне нравится, что делает Валерий Фокин в Александринке, или Додин, или Женовач. Я имею в виду дух настоящего, не фальшивого театра. Ведь сейчас, наверное, в каждом театре в Москве есть спектакль, отдающий запахом телевизионной халтуры. Но я езжу за границу, и я совершенно потрясен тем, насколько Берлин, например, впереди нас в том, что касается восприятия публикой серьезного искусства. Там аншлаги — такие, какие были на Таганке у Любимова — и на „Трехгрошовой опере“ в постановке Роберта Уилсона, и на современных пьесах в „Шаубюне“ у Томаса Остермайера. Там громадные очереди из желающих попасть на спектакль, который не является развлекательным шоу. У нас театр популярен, это так, но людей интересует другой род зрелища — что-то такое, связанное с попкорном, чтобы посмотреть, поржать и забыть», — скажет он в одном из интервью.[18]

Миронов весьма критично относится к себе. В нем нет ни грамма того, что называют «звездной болезнью».

«Я иногда читаю письма… и думаю: боже мой, как обо мне хорошо думают!.. Меня настолько идеализируют, что я невольно сам иногда начинаю тянуться к идеалу, к себе. Вот такой я — светлый-светлый. И борюсь со своими демонами как могу», — признается Евгений Миронов.[19]

Театр Наций непохож на другие театры. По словам самого Евгения Миронова, он является «центром, где воспитывается новое поколение театра». Театр Наций был создан в 1987 году под названием Театра Дружбы народов, он был призван объединять обширное союзное театральное пространство. В 1991 году после распада СССР он получил нынешнее название — Государственный Театр Наций. Театр организует различные фестивали, активно ставит спектакли. Сегодня театр делает ставку на молодую режиссуру и продолжает сотрудничество с крупными современными режиссерами. Последние премьеры театра: «Шведская спичка» по А. П. Чехову (режиссер Никита Гриншпун) и «Кармен. Исход» (режиссер Андрей Жолдак) стали заметными событиями театральной жизни столицы.

После «Идиота» Миронов снялся в картине Алексея Учителя «Космос как предчувствие». Учитель отложил съемки картины на целый год, ждал, пока Евгений закончит сниматься в «Идиоте». Самому Миронову очень понравился легкий, светлый сценарий, написанный Александром Миндадзе, об обычном человеке по прозвищу Конек, который живет в небольшом городке и мечтает полететь в космос.

Егор Кончаловский пригласит Миронова на главную роль в свой остросюжетный боевик «Побег», где Евгений сыграет преуспевающего кардиохирурга, абсолютно счастливого человека, которого вдруг обвинят в убийстве жены.

На XI Российском кинофестивале «Литература и кино» в Гатчине Евгений Миронов представил свой анимационный фильм «Щелкунчик». Актер признался в том, что он решил попробовать свои силы в анимации, благодаря своему учителю Олегу Табакову: «Когда он приходит на приемы, ему сразу начинают говорить комплименты: „О, кот Матроскин“, и разговор становится теплее… Потому что люди, которые в юности или детстве смотрели этот мультфильм, не могут ему отказать. Я бы мечтал, чтобы у меня была такая же слава…».

На вопрос: «Как вы думаете, вы — обычный человек?» — Евгений Витальевич без рисовки ответит: «Необычный. Тут дело не в кокетстве. Позволю себе очень высокий пример. Когда я встречался с Солженицыным — потом выяснилось, что это была моя последняя с ним встреча, — он мне сказал, причем как-то очень просто сказал, что существуют люди-проводники, которые должны провести сверху какую-то миссию, какое-то дело. Им это дано. Таких людей немного. Он сам ощущал себя человеком абсолютно рабочим, который должен выполнить эту свою сложнейшую, тяжелейшую работу, которая приносит очень много радости. Я, безусловно, ощущаю, что мне что-то для чего-то дано. Раньше я думал, что задача в том, чтобы сохранить это, а теперь думаю, что только сохранять — эгоизм, этого мало. Я думаю, что нужно вот это, то, что мне назначено, развить и довести до конца. А в жизни я обыкновенный человек — по привязанностям, по страстям, по своим недостаткам. Только у меня еще есть некая ответственность, которая мне дана. Я ее всегда чувствовал. Просто сейчас она определилась, и я уже не могу ничего с этим поделать. Только работать».[20]

Анастасия Заворотнюк

Как сладко жить: удачен туалет,

Прическа сделана рукой искусной,

Любимый муж, успех…

М. Цветаева. «Картинка с конфеты»

Няни бывают разные.

Одни любят рассказывать воспитанникам всякие байки. Воспитанники мотают на едва пробивающийся ус, вырастают, пересказывают байки в рифму и становятся известными поэтами.

Иногда даже, страшно сказать, основоположниками!

Но и нянь не забывают — исправно проставляются с каждого гонорара. Вламываются заполночь в старушечью обитель с бутылками в руках и обиженно вопрошают:

— Где же кружка?

Другие няни умеют печь классные плюшки и любят гоняться с мухобойкой за летающими человечками. Ну хобби у них такое…

Третьих нянь приносит ветром. И ветром же уносит. Хорошо, если без фамильного серебра и хозяйкиных украшений.

А некоторым вместо няни достается нянь — преимущественно отставной матрос. Хотя здесь тоже есть свои преимущества: воспитанники научатся рукопашному бою и смогут свободно изъясняться не менее чем на четырнадцати языках — выпивку там заказать, с девушкой познакомиться или послать кого подальше…

Но при всем многообразии нянь и их разнородности существует некий эталон.

Можно даже сказать — идеал.

А еще точнее — образец.

Существует Няня с большой буквы, которая служит примером для подражания всем няням нашей Вселенной.

Москвичам повезло — они живут в одном городе с Ней…

Россиянам повезло — они могут увидеть Ее по телевизору…

Жителям Камеруна и Аргентины не повезло… Но они могут выписать диски с сериалом «Моя прекрасная няня» по почте и наслаждаться, наслаждаться, наслаждаться, не выходя из дому неделями — сериал-то длинный, много серий.

Я убежден, что в будущем образ Вики будут изучать в школах. Писать сочинения на тему: «Противостояние Вики и Жанны Аркадьевны как отражение социально-психологических противоречий между коренными жителями мегаполиса и их гостями из других городов».

Или же: «Прутковская и Ижевская. Два лица одной эпохи».

Или же: «Взаимоотношения Вики и Шаталина. Этапы великого пути».

Или же: «Вика как социологический феномен начала двадцать первого века».

Или же: «Трактовка образа идеальной женщины в зависимости от размера диагонали экрана телевизора».

Но это будет потом. А пока нам достаточно просто включить телевизор и увидеть ее!

Ту самую Няню с большой буквы.

Которая работала в бутике в Бирюлево.

Но некий бессердечный негодяй (я лично уверен, что он давно кормит собой ужасных рыб-мутантов на дне пруда около станции «Бирюлево-пассажирская». И поделом ему!) выкинул ее на улицу.

И она, бедняжка, пришла в дом Шаталина. В поисках регистрации, крыши над головой, куска хлеба, мягкой теплой постели, богатого мужа (ненужное вычеркнуть).

Она никогда не нажмет на стоп-кран. Ни-ког-да! Хотя бы потому, что нажать можно на тормоз, а стоп-кран надо потянуть. Или дернуть. Или повернуть.

Ладно, оставим стоп-кран в покое и перейдем к истории Прекрасной Няни, этой леди Ровены отечественного телевидения. Или — леди Годивы? Нет — Ровена все же подходит больше…

Итак — Москва, наши дни. На окраине столицы, в прекрасном экологически чистом районе Бирюлево, живет молодая тридцатилетняя женщина Вика Прутковская, приехавшая в Москву из солнечного Мариуполя. Вместе с мамой и бабушкой.

Волею судьбы Вика из Бирюлева попадает в самый центр Москвы — в шикарную квартиру известного музыкального продюсера Максима Шаталина!

В квартиру, где кроме обаятельного, нестарого еще хозяина живут трое его детей — милых крошек.

И еще дворецкий Константин Николаевич.

И еще злобная, гнусная, мерзкая, подлая, жадная, вредная стерва Жанна Аркадьевна Ижевская. Не совсем чтоб прямо так живет, но ее не выкурить. И не выпихнуть. Присосалась, зараза, к Максиму нашему Шаталину.

Долгих шесть сезонов…

Прямо так и хочется высказаться в рифму:

А серии спрессованы в года,
А серии спрессованы в столетия.
И я не понимаю иногда,
Чего он столько тянет с предложением?

Немного нескладно, но зато в тему.

Об этом прекрасном сериале, затмевающем все без исключения достижения не только отечественного, но и мирового кинематографа, можно говорить бесконечно…

Но, увы, эта книга не о шедеврах.

Эта книга о тех, без кого не было бы этих шедевров. В том числе и телевизионного сериала «Моя прекрасная няня».

Это было у моря, где ажурная пена…[21]

Нет, не в Мариуполе, дался вам этот Мариуполь. Можно подумать, на берегу моря других городов нет. Например, Астрахань. Очень хороший город. Рыбный и хлебный.

Именно там, в Астрахани, третьего апреля 1971 года родилась Анастасия Юрьевна Заворотнюк — актриса, создавшая незабываемый образ Прекрасной Няни. Родилась в самой что ни на есть творческой семье: мама ее, Валентина Борисовна, народная артистка России, работала в местном Театре юного зрителя в амплуа травести и всю жизнь играла в театре детей, а папа, Юрий Андреевич, был режиссером на телевидении. Кстати, сейчас родители Анастасии живут и работают в Москве. Валентина Борисовна преподает технику речи и актерское мастерство в телевизионном университете в Останкине, а Юрий Андреевич работает режиссером в программе у Бориса Ноткина. У актрисы есть еще родной брат Святослав Заворотнюк, который тоже трудится в столице — на RenTV.

Кстати, у Анастасии в детстве была няня. Только вот не очень хорошей она оказалась. Не обращала на Настеньку внимания, не гуляла с ней, не играла. Просто заставляла сидеть в комнате — и все!

Ясное дело — личность, позорящая честное имя няни, была вскоре уволена (надеюсь, что с позором и без выходного пособия), а с девочкой стали сидеть бабушка и дедушка. Родители тоже не забывали о ребенке — мама частенько брала дочку с собой в театр, а папа — на телевидение. Так и вышло, что значительная часть детства Анастасии прошла в закулисье.

Разумеется, Настенька решила стать актрисой еще тогда, когда не могла толком выговорить это слово — чуть ли не с младенчества. Она знала все спектакли «родного» театра наизусть и любила подсказывать текст актерам.

В свободное от учебы время Настя занималась музыкой и танцами, была солисткой танцевального ансамбля «Лотос», но музыка для нее была всего лишь средством, а не целью. На каждый Новый год Настя Заворотнюк загадывала все то же желание: «Стать актрисой!».

Стать актрисой!

Стать актрисой!

А вот мама была против. Как профессионал, она прекрасно понимала сложности актерской профессии, зависимость творческой карьеры от случайности, от воли и мастерства режиссера и не хотела, чтобы дочь шла по ее стопам.

«Пусть уж лучше учительницей станет!» — решила мама, и Анастасия послушно поступила после школы на исторический факультет Астраханского государственного педагогического института.

Проучилась год — и не выдержала! Призвание взяло свое.

Анастасия сказала маме, что едет на практику в археологическую экспедицию и… уехала в Москву.

Да не одна уехала, а с сообщником, который и организовал всю эту авантюру, достойную пера Александра Дюма. Сообщником этим был родной отец Анастасии, который верил в свою дочь и все время повторял: «Все у нас получится!»

Анастасия подала документы в ГИТИС, чтобы провалиться на первом же туре.

Она уже хотела возвращаться домой, но отец не согласился. Уговаривал дочь два дня и все же уговорил — Анастасия отправилась покорять другие театральные вузы.

И поступила: как в Театральный институт имени Щукина, так и в Школу-студию МХАТ. Анастасия вспоминает, что, увидев свою фамилию в списке поступивших в Школу-студию МХАТ, она долго не могла прийти в себя. Спускаясь в метро, она рыдала в голос на эскалаторе.

Отец настоял даже на том, чтобы дочь вернулась в ГИТИС и уговорила преподавателей дать ей еще один шанс. Анастасия пришла в ГИТИС и уговорила педагога Владимира Наумовича Левертова послушать ее еще раз. В итоге ее пригласили на курс Армена Джигарханяна и Людмилы Касаткиной.

Но, как говорится: «Была без радости любовь — разлука будет без печали». В конце концов, насладившись своими победами, Анастасия Заворотнюк пошла учиться в Школу-студию МХАТ на курс Авангарда Леонтьева.

«Я была очень стеснительная. Надо было избавляться от комплексов. Я привыкла, что девочка должна быть аккуратной, ходить на каблучках, головка чистенькая. И когда я выходила с немытой головой на улицу, мне казалось, что все смотрят на меня и говорят, какая я неряха», — вспоминает те времена Анастасия.[22]

На третьем курсе в 1991 году Анастасия Заворотнюк снялась в главной роли в своем первом фильме «Машенька», который поставила режиссер Тамара Павлюченко по мотивам одноименной книги Набокова. Берлин, двадцатые годы прошлого века, пансион, в котором живут русские эмигранты… Один из героев фильма, ожидающий приезда жены, показывает ее фотографию соседу по пансиону, который узнает в даме свою первую любовь — Машеньку…

В 1993-м на экраны выйдет фильм Аркадия Сиренко «Лихая парочка», где Заворотнюк сыграет одну из главных ролей и расстанется с кинематографом почти на десять лет.

На четвертом курсе Владимир Машков пригласил Анастасию в Театр Табакова. В свой спектакль «Страсти по Бумбарашу». «Когда мы все вместе работали над „Бумбарашем“, мы были так счастливы, это было такое необыкновенное время! Все были захвачены немыслимой энергией Машкова. Он этот спектакль выстраивал, соединив все жилы каждого из участников в одну кровеносную систему, и сам напитывал ее буквально своей кровью», — будет вспоминать Анастасия.

Олег Табаков сказал об Анастасии Заворотнюк: «Настя родом из мхатовской школы. Но у нее также хорошие семейные корни, о которых она помнит. Она не мучается тяготами жизни, она легкий и счастливый человек. Если к этому прибавится размышление над несовершенством жизни — хоть иногда! — это только обогатит ее актерскую палитру. Настя проявляет интерес к театральной педагогике, и я одобряю это ее стремление, перефразируя великого революционера: „Работать, работать и работать!“».

Варя в «Страстях по Бумбарашу», Элионор Твентимэн в «Признаниях авантюриста Феликса Круля», Агния в «Не все коту масленица», Надежда в «Последних», Марианна в «Прощайте: и рукоплещите!», Ира в «Психе», Синтия Бишоп в «Секс, ложь и видео», Эмили в «Опасных связях», Виктория в «Провинциальных анекдотах»… Всего Анастасия Заворотнюк сыграет на сцене «Табакерки» почти три десятка ролей. Ради съемок в сериале «Моя прекрасная няня» Анастасия покинула театр Табакова. Ей было очень сложно совместить ежедневные съемки и работу в театре. Анастасия выбрала то, что ей было дороже — роль Виктории Прутковской.

Они такие разные…

Только одинаково непосредственны, а во всем остальном непохожи друг на друга.

Вика любит все яркое, пестрое и кричащее, а Анастасия сторонница классического стиля и признает в одежде лишь спокойные цвета.

Вика обожает мини-юбки, а Анастасия до съемок в сериале никогда их не носила.

Вика изъясняется неподражаемым малороссийским говорком, а Анастасия чисто говорит по-русски.

Говорком, если честно, Вика обязана Анастасии. Актриса намеренно снабдила свою героиню этой фишкой. Ей хотелось сделать Прекрасную Няню особенной, неповторимой. Хотелось чем-то этаким выделить ее.

У одной из коллег по актерскому цеху, родившейся в Симферополе, Анастасия набралась колоритного южного говора, всех этих словечек и фразочек: «Та вы шо?», «Очуметь!» и проч.

Причем заговорила «на мариупольском» Заворотнюк всего за одну ночь практики.

Ритм съемок сериала — это вам не фунт изюму. Это бешеная гонка. Помните прекрасный фильм режиссера Сидни Поллака «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» с Джейн Фонда в главной роли? Нет, никаких намеков, что вы! Просто фильм вспомнился.

Анастасия на съемках «Моей прекрасной няни» чувствовала себя хорошо. «У нас вообще такая классная атмосфера. Такая немножко уже семья, конечно. Потому что детей этих я уже люблю. Это невозможно. Мне кажется, что маленькая Ирка… она уже пахнет так, как моя Анька. Жигунов, конечно, потрясающий профессионал. Он успевает отслеживать все — рейтинги, как это все идет, как монтируется», — рассказала актриса в интервью, данном радиостанции «Эхо Москвы».[23]

«Летящей походкой» Прекрасная Няня прошлась по телевизионным экранам и принесла Анастасии Заворотнюк известность, нет — популярность, нет — славу! Актрису начали узнавать повсюду Анастасия стала народной любимицей.

Слухи о возникшем во время съемок романе Анастасии Заворотнюк и ее партнера по сериалу «Моя прекрасная няня» Сергея Жигунова только подогрели интерес зрителя к сериалу — зритель любит, когда в жизни все происходит так, как в кино.

Отношения Анастасии и Сергея давали зрителям пищу для размышлений, а журналистам повод для всяческих измышлений, но…

«Нас люди соединили раньше, чем мы сами поняли что-то про себя. Сколько раз писали, что у нас роман, когда еще ничего не было! Мы так смеялись над этим!» — скажет в одном из интервью Анастасия.[24]

Вот еще один отрывок из того же интервью: «Рассказывать о любви сложно. Мы с ним (Сергеем Жигуновым. — А.Ш.) познакомились на съемках сериала „Моя прекрасная няня“. И никакого особенного волшебного впечатления мы друг на друга не произвели! В начале работы были и конфликты. Ему активно не нравилось, как я играю, а мне не нравилось его такое отношение!.. потом со временем как-то все успокоилось. И я в работе чуть выровнялась. У нас долгое время были деловые-деловые отношения. И вдруг что-то такое неожиданное произошло. Мы почувствовали, что, когда на съемках возникают паузы, в которые не видим друг друга, мы нервничаем. И я, и он. Вроде бы работа бесконечная, а нет человека рядом — и чего-то такого уже не хватает».

В конце концов взаимоотношения Анастасии и Сергея «вернутся на исходные позиции» — станут рабочими.

После «Няни» Жигунов станет продюсером музыкальной комедии «Шекспиру и не снилось». Сам снимется в одной из главных ролей и про «коллег по сериалу» не забудет.

Сюжет фильма таков: трое воришек, которых играют Сергей Жигунов, Борис Смолкин (дворецкий Константин Николаевич из «Няни») и Анастасия Заворотнюк, убегая от полиции, маскируются под артистов, из-за чего им приходится играть пьесу Шекспира «Отелло». Кстати, в роли театральной кассирши Серафимы снимется Ольга Прокофьева, исполнительница роли Жанны Аркадьевны в сериале «Моя прекрасная няня».

В новом тысячелетии кроме няни Вики и воровки Лизон в картине «Шекспиру и не снилось», Анастасия также сыграет дочь священника Настю в фильме «Наследник» (2002 год), тайного агента Мари в фильме «Код Апокалипсиса» (2007 год), мать-одиночку Любаню в «Неидеальной женщине» (2008 год). В начале 2009 года на экраны выйдет фильм «Артефакт» с участием Анастасии. В фильме «Гоголь ближайший», приуроченном к двухсотлетнему юбилею писателя, Заворотнюк снимется в роли Смирновой-Россет.

Но ни одна из ролей не принесет Анастасии того, что дала ей Вика Прутковская.

Признание и награды.

Премия «Золотой Остап» «За лучшую женскую комедийную роль» за роль в телевизионном сериале «Моя прекрасная няня».

Премия ТЭФИ «Исполнительница женской роли в телевизионном фильме/сериале» за роль в телевизионном сериале «Моя прекрасная няня».

Премия «Золотая семерка» в номинации «Отечественная актриса секс-символ».

Премия «Теленеделя» в номинации «Лучшая телеактриса года».

Это не полный перечень наград актрисы.

В 2006 году Анастасия Заворотнюк стала заслуженной артисткой России.

Помимо актерской деятельности Анастасия Заворотнюк весьма успешно выступает в роли телеведущей. В 2005 году она приняла у Тины Канделаки «должность» ведущей программы «Хорошие песни» на канале СТС. Анастасия вела программы «Кухня для чайников», «Танцы со звездами», «Танцы на льду», «Ледниковый период».

Актриса участвовала в первом сезоне проекта «Две звезды» в паре с Михаилом Боярским.

Анастасия не раз выходила замуж. Третьим ее мужем в 2008 году стал известный фигурист Петр Чернышев. Анастасия и Петр познакомились на съемках телевизионного проекта «Танцы на льду. Бархатный сезон». Встречаться они начали только после того, как Анастасия рассталась с Сергеем Жигуновым.

Сначала звездная пара Заворотнюк — Чернышев категорически отрицала всяческие намеки на то, что через некоторое время станут мужем и женой. Они то ссорились, то мирились, то размышляли о будущем, а в итоге все же расписались. Ради своей возлюбленной Петр Чернышев даже сменил вероисповедание. Спортсмен, который до недавнего времени был католиком, перешел в лоно православной церкви, чтобы обвенчаться с Анастасией в храме Воскресения Христова в Крыму.

Отношения Петра и Анастасии складывались непросто — то они ездили вместе отдыхать, то вроде бы расставались на какое-то время (поговаривали даже о том, что Заворотнюк возобновила отношения с Жигуновым) и упорно отрицали слухи о предстоящем бракосочетании, но в конце концов любовь взяла свое.

Анастасия оптимистка, она уверена, что главное — это найти свою вторую половинку, а вот в каком возрасте это произойдет, не так уж важно.

В 2009 году Заворотнюк и Чернышев приступят к осуществлению совместного проекта — решат построить каток на черноморском побережье — в Ялте. Поработав ведущей «Ледникового периода», Анастасия уже не мыслит себе жизнь без персонального катка на набережной, площадью около восьмисот квадратных метров. Каток будет работать летом и на нем смогут кататься все желающие.

Перефразируя слова Остапа Бендера, можно утверждать, что недалек тот день, когда участники столичных ледовых шоу, измученные многокилометровыми пробками и неустойчивой погодой, сломя голову помчатся в Ялту, на каток звездной супружеской пары. Не исключено, что к тому времени катков может стать два — если Анастасия и Петр надумают развестись, им придется делить каток напополам.

Шутки шутками, но у Анастасии Петр не первый избранник, и не второй, и даже не третий…

Первый супруг Заворотнюк, немец по национальности, увидел Анастасию на капустнике в Театре Табакова и сразу же влюбился. После свадьбы Анастасия уехала на родину мужа в Германию, где прожила всего… год, и вернулась (по слухам — чуть ли не сбежала обратно) в Москву.

В Москве, этом вне всякого преувеличения судьбоносном городе, Анастасия встретила своего нового мужа — бизнесмена Дмитрия Стрюкова. Примечательно, что познакомилась она с ним, когда ловила машину, чтобы доехать домой из Театра Табакова, где она тогда работала. Дмитрий подвез Анастасию, она пригласила его на спектакль и…

У них родилась дочь, которую назвали Анной. С мужем и дочерью Анастасия уехала в США, в Лос-Анджелес — делать бизнес. В Америке Анастасия родит Дмитрию второго ребенка — сына Мишу, или Майка.

«Я прожила там три года, — вспоминает Анастасия. — Тогда все соединилось вместе: желание пожить за границей, примерить себя к той жизни, попробовать заняться бизнесом. И что-то понять для себя, и отдохнуть. У меня не было какой-то одной определенной цели. Приезжала в Москву, играла спектакли в любимой „Табакерке“, снова уезжала в Америку. Меня это очень устраивало, и все было хорошо. Если бы я просто уехала жить туда, для меня это было бы тяжело, а так эти три года дали мне возможность все спокойно оценить и взвесить. У меня все там получилось. Но я поняла, что хочу жить здесь и заниматься своей профессией».

Анастасия вновь вернулась в Москву. Ее второй брак распался из-за романа с Сергеем Жигуновым. Было много шума, слухов, домыслов, громких обвинений, но постепенно все улеглось. Сергей и Анастасия были счастливы, пока на горизонте не появился пятикратный чемпион США по фигурному катанию, урожденный петербуржец Петр Чернышев…

Правда, поговаривали, что некоторое время Анастасия Заворотнюк дарила своей благосклонностью и Петра и Сергея…

А еще кое-кто утверждал, что она даже возвращалась к Жигунову, разорвав отношения с Чернышевым…

И много чего еще говорили. Людей хлебом не корми, только позволь посплетничать, языки об какую-нибудь известную персону почесать.

Знаменитый актер Александр Демьяненко, получивший известность прежде всего как Шурик из комедий Леонида Гайдая, известности этой стеснялся. Даже не любил ее, считая, что Шурик перекрыл ему путь к драматическим ролям.

Анастасия не пытается «открещиваться» от Вики Прутковской, и поступает верно.

Какая разница — каким путем к актеру приходит слава?

Главное — что она пришла! Все остальное — это мелочи, частности…

Например, Вячеслав Тихонов сыграл на сцене и в кино уйму ролей, а зрителю запомнился прежде всего как штандартенфюрер СС фон Штирлиц, он же — советский разведчик Максим Максимович Исаев.

А Михаил Боярский — как д'Артаньян всех времен и народов.

Возьмешь в руки картофелину — и сразу же вспомнишь Чапаева в исполнении великолепного Бориса Бабочкина. А кто помнит Бабочкина в роли командира полка в фильме «Повесть о настоящем человеке»? Практически никто…

На вопрос: «Где больше нравится работать, в театре или в кино?» — Анастасия Заворотнюк ответит так: «Однозначно сложно ответить. Конечно, кино — это моментальная популярность, узнаваемость. Это очень приятно. Но вот недавно, после очередного съемочного дня, я отыграла спектакль „Все, как у людей“ и хочу вам сказать, что ощущение людей в зале, их дыхание, их реальный смех, их реакция на все, как они замирают, как переживают — это непередаваемые ощущения. Я вышла после этого спектакля и была готова часов восемь сниматься без перерыва. Появилось столько сил, будто на крыльях летишь. То, что тебе дает живой зритель, не сравнить ни с чем. Они приходят, и их глаза, душа, руки — все направлено на тебя. И в то же время если ты играешь плохо, то это — мама, не горюй! Когда у тебя не получается и ты не можешь найти контакт со зрителями, это очень тяжело. Потому что театр — это тандем, где вместе и зрители, и актеры».[25]

Ее любимые фильмы — «Ночной портье», «Последнее танго в Париже», «Летят журавли», «Девять дней одного года».

Ее настольная книга — «Доктор Живаго» Бориса Пастернака…

Дима Билан

Надо привыкнуть смело, в глаза людям,

говорить о своих достоинствах.

Кому же, как не нам самим, знать,

до какой степени мы хороши?

В. Ерофеев. «Москва — Петушки»

Когда-то его звали Виктор Николаевич Белан.

Он родился двадцать четвертого декабря 1981 года в Карачаево-Черкесии в городе Усть-Джегута.

До середины 2008 года он оставался по паспорту Виктором Николаевичем Беланом.

Потом взял в качестве настоящего имени и фамилии свой сценический псевдоним (отчество оставил прежним), и теперь он — Дима Николаевич Билан.

И по паспорту…

И в жизни…

И на сцене.

Интересно, как будет звучать отчество его детей? Но это я так, между делом…

Заслуженный артист Кабардино-Балкарии.

Заслуженный артист Чечни.

Заслуженный артист Ингушетии.

Народный артист Кабардино-Балкарии.

Победитель конкурса «Евровидение 2008».

Рассказ о нем будет последним в этой книге. Завершающим, так сказать…

Московская осень 1998 года выдалась холодной и дождливой.

Что может быть хуже плохой погоды?

Хуже плохой погоды только плохая погода после всесокрушительного дефолта, внезапным пинком отбросившего страну на несколько лет назад.

И в это самое время, мрачное и неприветливое, какие-то энтузиасты устраивают в столице музыкальный фестиваль «Чунга-Чанга», посвященный детскому творчеству и вдобавок тридцатилетию совместной деятельности Юрия Энтина и Давида Тухманова! Представляете?

Мало того — другие энтузиасты съезжаются на него со всей России. Вместо того чтобы домашние запасы продовольствия пополнить, они на дорогу и на сценические костюмы тратятся. Тратятся и думают, что в Москве их ждет счастье великое! Только доехать бы, только успеть бы вовремя…

Ага, размечтались!

Никто вас в Москве не ждет!

Ну, кроме организаторов этого самого фестиваля, кроме чудаков, которые добровольно выступают в роли зрителей и, конечно же, кроме холодного ветра, снега и дождя — трех составляющих осенне-зимней московской погоды. Точнее — непогоды.

Именно она, московская непогода, гостеприимно встретила на вокзале Витю Белана, известного нам сейчас как Дима Билан, и прочих гостей фестиваля из Кабардино-Балкарии… Организаторы фестиваля встретить участников не смогли — то ли забыли, то ли время перепутали. А может, и место.

На скитания по огромному городу в поисках адреса фестиваля ушел целый день. Мечта у гостей была всего одна… Нет — не о победе мечтали тогда они, а о крыше над головой, теплой мягкой постели и о кружке горячего чая. Разумеется, со всем, что к чаю полагается.

Интересно, кто победил бы на конкурсе «Евровидение 2008», если бы в какой-то момент Витя Белан плюнул на все — на мерзкую погоду, на бестолковую беготню по городу и на сам фестиваль и вернулся бы обратно. Домой! А там бы родители уговорили его взяться за ум, и Витя стал бы юристом. Или врачом. Или программистом… В конце концов, не пением же единым жив человек! Но если бы да кабы…

Витя Белан провел в Москве десять дней. Насыщенных разными событиями. Да еще напоследок получил диплом. Диплом был так себе, типа «за участие», но вручил его мальчику сам Иосиф Кобзон!

Может быть, как раз тогда Витя окончательно утвердился в своем намерении стать певцом.

Вопреки всему! Даже родительской воле!

Окончив обе школы, в которых он учился — среднюю и музыкальную, Дима Билан снова поехал в Москву. Поступать в училище имени Гнесиных по классу вокала!

Поступил и начал жить в Москве.

Московская жизнь завертела Диму, не оставляя ему ни минуты покоя. Днем Дима учился в училище, а по ночам подрабатывал в магазине (коробки с одеждой таскал) или же предавался многочисленным соблазнам мегаполиса.

Молва приписывает Билану множество романов. Количество брошенных девушек неуклонно растет и, пожалуй, уже приближается к такой астрономической величине (почти втрое превышающей численность населения земного шара), как число друзей Владимира Высоцкого.

Сам Билан гордится своей репутацией сердцееда, завоеванной еще в школе, где красавчик Дима пользовался большой популярностью у одноклассниц. Он сам признается в интервью газете «Собеседник»: «Я завоеватель по натуре, горец. Если девушка мне нравится, сразу перехожу в наступление: пою, танцую, скачу, делаю все, чтобы привлечь ее внимание».[26]

Много шума наделал роман Димы Билана и известной европейской модели Лены Кулецкой. Когда-то Дима пообещал, что женится на Лене, если победит на конкурсе «Евровидение». Победить победил, а с женитьбой не спешил. Многие даже стали подозревать, что Лена так и уйдет из жизни певца, как говорится, «несолоно хлебавши». Но Дима все же решился и сделал Лене предложение. Да еще как сделал, по-звездному! В феврале 2009 года на сольном концерте певца в Санкт-Петербурге Дима и Лена исполнили танец, после которого Дима сделал Лене предложение, призвав весь зал в свидетели. Зал одобрил Димино решение — в сверкающем серебристом мини-платье Лена выглядела восхитительно. Затем жених и невеста провели репетицию на показе мод в Гостином Дворе, где Лена, как и полагается невесте, выступала в белом платье и со свадебным букетом в руках, а Дима отошел от традиций, надев узкие клетчатые брюки и куртку.

До самой свадьбы пока еще дело не дошло, но после столь основательной подготовки сомнений в том, что свадьба Димы и Лены состоится, быть не должно.

Кстати, познакомились Дима и Лена совершенно случайно — в парижском аэропорту имени Шарля де Голля, когда певец опоздал на самолет до Москвы, возвращаясь со съемок проекта «Сердце Африки» через Францию. От скуки Дима отправился на прогулку по магазинам беспошлинной торговли, где помимо прочего решил приобрести диск Патрисии Каас. Но вдруг оказалось, что на этот единственный диск претендует незнакомая девушка. Дима, как и подобает истинному рыцарю, галантно уступил ей альбом, правда, не забыв написать на нем номер своего мобильного телефона. Девушка позвонила ему спустя несколько минут…

Но вернемся ненадолго в прошлое и продолжим знакомство с биографией Димы Билана.

Несмотря на все тяготы столичной жизни, Билан успешно окончил Государственное музыкальное училище имени Гнесиных по специальности «классический вокальный исполнитель».

Знали бы педагоги, кого они выучили — зачеркнули бы в дипломе слово «классический» и написали бы «знаменитый». Хороший бы вышел прецедент. И для училища полезный — готовить дипломированных знаменитых артистов должно быть очень выгодно.

Первый шаг к грядущей славе Дима сделал на третьем курсе училища — познакомился с продюсером Юрием Айзеншписом. «Я понял, что это шанс, который нельзя упустить, и просто начал петь — на меня обратили внимание. Юрий Шмильевич оставил мне номер своего телефона», — вспоминает Билан.

Встреча с Айзеншписом на студии, где готовилась композиция «Малыш» Ильи Зудина из группы «Динамит», которую спел Дима, и была началом их сотрудничества.

Талант Билана понесся в массы.

Юрмала… Российско-латвийский фестиваль «Новая Волна»… Конкурсная программа, марафон отборочных туров, репетиции… Почетное четвертое место…

Первый клип «Бум»…

Песня «Я ночной хулиган» — второй клип…

Я ночной хулиган,
У меня есть наган,
Я похож на маман,
И я вечно пьян,
Ну и что, ну и что?
Сильный-смелый зато!
Загорелый зато,
И хожу в пальто.
Я к тебе прилечу,
Я за все заплачу,
Тебя озолочу.
Я тебя хочу…
Ты попала в капкан,
А ключи у маман.
У меня лишь наган
И хороший план…[27]

Впервые услышав по радио песню «Я ночной хулиган», я восхищенно подумал о том, что Александр Сергеевич Пушкин, будь он жив и поныне, просто черной завистью истек бы, ознакомившись с этим шедевром. Какая рифма! Какая глубина! Какой драйв! И при всем этом — подлинно народная песня, могущая тронуть даже самые огрубевшие, самые черствые сердца!

Разумеется, эта песня стала для талантливого исполнителя еще одной ступенькой на пути к славе.

Третьим клипом Димы Билана станет песня «Ты, только ты».

Ты, только ты,
До слез, до хрипоты.
Все песни и стихи
Тебе… только…
Ты, только ты,
Надежды и мечты.
Мне без тебя совсем,
Совсем… горько…[28]

Пронзительная песня, не правда ли? Трогательная и капельку наивная, совсем чуть-чуть.

Выпускные экзамены в Гнесинке совпадут со съемками четвертого клипа «Я ошибся, я попал». Вы помните, вы всё, конечно, помните:

Всё, всё, всё — хватит,
Это не катит.
Всё, всё, всё — хватит плавить мои мозги.
Всё, всё, всё — хватит,
Пусть другой платит.
Всё, всё, всё — хватит плавить мои мозги.[29]

Все эти три замечательные песни войдут в первый, дебютный альбом Димы Билана, альбом, названный «Ночной Хулиган», который вышел в свет в конце октября 2003 года.

По окончании училища имени Гнесиных Дима Билан продолжает учебу — он поступает в ГИТИС. Сразу на второй курс факультета актерского мастерства.

Лето 2003 года Дима Билан проводит в разъездах с концертами по курортным городам совместно с группой «Динамит».

Летом 2004 года Дима Билан снимался в Венеции — готовил новый клип на лиричную композицию «На берегу неба».

В даль унесенное ветром,
Чувство останется где-то
На берегу неба.
Тихо к нему прикоснется
Луч одинокого солнца
На берегу неба.
А утром прольется рассветом,
Чувство уснувшее где-то
На берегу неба.
Чтобы мы с тобой не забыли,
Как друг друга любили
На берегу неба…[30]

В октябре 2004 года в Москве был презентован одноименный альбом, в записи которого приняли участие зарубежные композиторы Шон Эскоффери и Дайан Уоррен, работающие с мировыми поп-звездами первой величины.

В сентябре 2004 года на Васильевском спуске состоялась церемония вручения премии MTV — «Russian Music Awards». Билан получил сразу две награды: как лучший исполнитель и артист года. После шоу певец выступил на Замоскворецком мосту, где спел все свои хиты, а в заключение вместе с другими артистами исполнил Гимн Российской Федерации.

В 2004 году Дима Билан стал победителем в номинации хит-парада Top Sexy («Самый сексуальный артист») «Звуковой дорожки».

Теперь Дима Билан «в темпе» учит английский — готовится к штурму новых вершин.

В 2006 году Дима Билан впервые представляет Россию на конкурсе «Евровидение». Выбранная для конкурса песня «Never let you go» («Никогда не отпущу тебя») оправдала себя и стала, без преувеличения, мировым хитом. В выступлении Димы были задействованы две танцующие балерины и белое фортепиано, усыпанное красными лепестками роз, из которого в середине песни появлялась уподобленная призраку женская фигура. Сам Билан был одет в белую майку с числом, обозначающим его номер выхода на сцену.

Дима Билан занял на «Евровидении 2006» почетное второе место, недобрав всего сорок четыре очка до победы. Он получил 248 баллов и уступил финской музыкальной группе Lordi, выступавшей с песней «Hard Rock Hallelujah».

Но не «Евровидением» единым жив певец — в июле 2006 года в Москве состоялась презентация третьего по счету альбома Димы Билана «Время — река».

Это было так давно, но мне еще не все равно.
Видно нам с тобою не дано, но
Дни меняли на года, я не тот, ты не та.
Но не предам тебя никогда, да.
Я буду верить, я буду верить,
Что открыты двери в твою любовь.
Время — река, а мы берега.
Сводит с ума, сносит теченьем,
Я утону, пойду ко дну —
Глубже и глубже с каждым движеньем…[31]

Билан не утонул и не пошел ко дну — совсем наоборот. Летом 2006 года мировой «рейтинготворец» журнал «Forbes» составил рейтинг самых популярных российских знаменитостей, где после Аллы Пугачевой и Марии Шараповой третьим шел Дима Билан. В хорошей компании третьим быть очень приятно, не так ли?

В 2008 году певец выпустил альбом «Против правил».

Хэй, оо оо, иди смело против правил.
Хэй, оо оо, не следуй, а сам веди.
Хэй, оо оо, мы вместе и мы решаем,
Кто сегодня будет впереди…[32]

«…Надо признать, что девять имеющихся песен действительно записаны на голову выше того, что выходило ранее в отечественном шоу-бизнесе. Уж не знаю, вправду ли Билан виделся с Тимбалендом или тот вообще не знает о существовании Димы, но отличить саунд нового альбома от саунда Тимберлейка или One Republic невозможно.

Высочайшее качество записи, сведения, работы с вокальными партиями — и даже те мельчайшие вкусные звуковые „плюшки“, которые почти неразличимы непрофессиональному уху. Все сделано на совесть, и это настоящий большой шоу-бизнес.

Как вокалист Дима Билан уже почти безупречен в выбранной им стилистике. На протяжении одной фразы он меняет множество интонаций и находит даже в одной только бархатистости сотни оттенков.

Там, где надо „показать голос“, его лирический тенор звонок и страстен. Билан демонстрирует великолепное вибрато как на высоких регистрах, так и в глубоких низах. Альбом „Против правил“ — это прежде всего альбом превосходного вокалиста», — написал Гуру Кен в своей рецензии для деловой газеты «Взгляд».

В 2009 вышел «победный» альбом «Believe».

В № 42 газеты «Новое дело» от 16.10.2008 появилась статья «ЗаТОСКАли», автор которой, Шура Гуляева, написала: «Долгожданная новая песня Димы Билана, недавно появившаяся в эфире радиостанций, принесла певцу вместо ожидаемых первых мест в хит-парадах громкий скандал. Диму Билана обвинили в том, что свою новую композицию „Lonely“ он украл у другого певца, выпускника телевизионного проекта „Секрет успеха“ Алексея Воробьева…

А Дима, кстати, уже давал повод подозревать себя в плагиате. Певца однажды уличили в исполнении чужой песни. Оказалось, что знаменитый хит „Верь мне“ (Beelive me), который принес Билану победу на „Евровидении“, несколько лет назад исполнял испанский певец Люсиано Перейра. Эту темную историю организаторам песенного конкурса тогда удалось замять…»

Не каждая знаменитость может похвастаться тем, что стала героем народного анекдотического эпоса, а Дима Билан — может. Приятно, черт возьми, оказаться в компании Чапаева, Штирлица, Вовочки и Крокодила Гены. Вот вам один из анекдотов о Билане, автора которого мне установить не удалось, и поэтому я смело приписываю авторство народу:

«Диму Билана спрашивает журналист:

— Как вы так быстро высыпаетесь? Говорят, что вы спите всего по три часа в день?

— Считаю до трех и засыпаю.

— Неужели так быстро?

— Не всегда — иногда приходится считать до половины четвертого!»

А теперь перейдем к хроникам судьбоносного 2008 года. Это было так недавно, но уже стало историей…

Итак, год 2008.

Дима Билан вторично подал заявку на участие в национальном отборочном конкурсе «Евровидение 2008». Телеканал «Россия» принял заявку и артиста к конкурсу допустил.

Девятого марта в эфире главного государственного канала страны Дима Билан явил на суд жюри и телезрителей песню «Believe». По результатам голосования он набрал пятьдесят четыре балла, оставив позади Сергея Лазарева, Александра Панайотова и Женю Отрадную.

Двадцатого мая Билан выступил с песней «Believe» в первом полуфинале конкурса.

По результатам полуфинала он вошел в десятку лучших и прошел в финал.

Двадцать четвертого мая Дима Билан выступил в финале конкурса вместе с великолепной «группой творческой поддержки» — российским фигуристом Евгением Плющенко и венгерским скрипачом Эдвином Мартоном. По итогам голосования певец набрал двести семьдесят два очка и занял первое место.

Дима Билан стал первым российским певцом, победившим на конкурсе «Евровидение» и получившим главный специальный приз конкурса — «Хрустальный микрофон»!

Девятнадцатого октября Билан выступает в конкурсе «Звездный лед» вместе с российской фигуристкой Еленой Бережной, Евгением Плющенко и венгерским скрипачом Эдвином Мартоном, а тридцать первого декабря, в канун Нового 2009 года, в суперфинале конкурса «Звездный лед» он занял второе место.

На вопрос: «Все вершины покорены, казалось бы. Что дальше, Дима?» — Дима Билан ответил: «Приятно понимать, что люди ценят мои песни, которые не играют из каждого ларька. Я же теперь — почти андеграунд. Многие годы мне совершенно разные люди уверенно говорили, что выиграть „Евровидение“ невозможно… Теперь мне кажется, что моя миссия — сделать так, чтобы наши люди гордились не только успехами русской классической музыки в мире, но и успехами российского шоу-бизнеса. Успехами русской поп-музыки.

Конечно, приходится бороться с ветряными мельницами и преодолевать разные проблемы… Для меня главное, что мой новый альбом наконец-то вышел.

Впереди — выход альбома на испанском языке, куда войдет испаноязычная версия Believe — Porque Aun Te Amo».[33]

А вот еще несколько отрывков из интервью Димы Билана:

«— Ты все время занят репетициями, гастролями, концертами… Успеваешь тратить деньги? На что они у тебя уходят?

— Я люблю покупать технику. Даже если она где-то стоит, потом к ней можно вернуться, чтобы что-то подкрутить, подсоединить, врубить. У меня четыре ноутбука, специальные камеры для ютубов и много всякой технической ерунды.

Однажды купил видеокамеру и только через полтора года вспомнил об этом. Еще, наверное, нужно отдыхать уметь, но в том году я забыл про это слово… Стараюсь успеть где-то что-то построить, вкладываю деньги в ремонты, у меня большая семья, я ответственный человек. Куда вложить деньги, я найду, самое главное, чтоб они были!»[34]

«— Неоднократно приходилось слышать, будто Дима Билан — этакий раздолбай-пофигист. Откуда такое мнение?

— Наверное, они в каком-то смысле правы. Если я могу остановиться на красный свет светофора, выйти из машины, пока он горит, и потанцевать у всех на глазах… Я еще не попрощался с детством. Я действительно непредсказуем, и прежде всего для самого себя. Я слишком искренен, даже порой в ущерб себе. Мне и коллеги об этом говорят. Ну и, конечно, не хватает пунктуальности. Я постоянно опаздываю на самолет. Но ведь в этом есть определенный кайф — опаздывать. Когда ты мчишься в аэропорт, вырабатывается огромное количество адреналина!

— То есть, твой образ на сцене сродни твоему стилю жизни?

— Мне не создавали специального образа. В моей жизни происходят события, в принципе соответствующие песне. Когда я пел про ночного хулигана, меня можно было встретить на тусовках и отвязных вечеринках. Сейчас меняются вкусы. Я начал слушать блюз, джаз. Вообще, у меня мышление более взрослого человека, чем я сам. Часто мне не хватает терпения. Например, кажется, что я так устаю, что с моей усталостью должны считаться все вокруг».[35]

— О чем сейчас мечтает Дима Билан?

— На материальных благах я не помешан. Хотя вот недавно в Майами — я там записываю новый альбом — проезжал мимо поместья Энрике Иглесиаса и подумал, что тоже хочу такое же.[36]

— Вы баллотировались в Белгородскую думу по списку ЛДПР вместе с Машей Малиновской. С чего это вдруг? Странное желание в 23 года.

— Когда я учился в 10-м классе, это было в Кабардино-Балкарии, меня от нашего района отправили участвовать в московском фестивале — прославлять нашу республику. Дали приглашение, а денег не дали. И мы с мамой ходили по заводам, и нам даже помогли. Но тут местные культурные власти решили, что мы отбираем их законные деньги, и потребовали вернуть им приглашение на фестиваль. Мама моя молодец. Она не отдала приглашение, рискуя отношением нашего района к семье, ко мне и к тому, что дальше я, если соберусь, не смогу поступить в Кабардино-Балкарский университет. Мама сказала: «Я чувствую, если ты поедешь в Москву, то все у тебя получится». И вот я подумал, что если пройду в Думу, то смогу помогать молодежи, и кто-то тоже сможет пробиться, чего-то достичь.

— Дима, но мы только что говорили, что ваш продюсер кормил вас супом и все решал за вас. Какая Дума?!!

— Да, наверное, каждый должен заниматься тем, в чем он понимает. Но я бы запасся литературой, подключил бы знающих людей. Впрочем, в любом случае все это не состоялось, я не прошел по списку…[37]

— Дима, а что лично для тебя любовь?

— Любовь — это неспокойствие. Даже садомазохизм, в том смысле, что это какое-то удовольствие от ужаса, от ревности. Неспокойствие во всех смыслах. Любовь не может быть спокойной, она не может подталкивать к тому, чтобы ты был в творческом равновесии. Для меня это вечный трепет.

— А ты легко пускаешь в свой круг новых людей?

— Редко. Прежде всего из-за того, что свой путь в последние годы я прошел с ускорением. Нет возможности и времени на этот риск. Нужно время для того, чтобы проживать с новыми людьми и знакомыми все события, праздники, горести и радости. Для того, чтобы проверить любовь, дружбу на прочность. Становится больше сиюминутных знакомств, коротких общений только по делу. Это меня, с одной стороны, удручает. С другой — мне приходится скептически относиться к новым людям — в этом главный минус.

— Ты готов к семейной жизни?

— Конечно. Но у меня сейчас дедлайна в этом вопросе нет. Поэтому пока все спокойно. Поклонницы могут не волноваться.[38]

Дима Билан продолжает заниматься любимым делом — поет для своих поклонников.

Злые языки утверждают, что легионы поклонников существуют только в воображении Димы, но на то они и злые, эти языки. Достаточно посмотреть на то, сколько человек приходит на выступления Билана, и все сразу станет ясно.

А ведь началась творческая карьера Димы Билана с конкурса «Молодые голоса Кавказа».

Дай Бог памяти, в каком это году…

Заключение

Дорогой читатель!

Если ты читаешь эти строки, то это просто здорово!

Это значит, что автору удалось справиться со своей задачей — написать увлекательную книгу, которую читают «от корки до корки»!

Автор выражает всем читателям глубочайшую признательность за их труд по прочтению этой книги.

И в глубине души надеется, что читали ее не только с интересом, но и с удовольствием.

Спасибо за внимание!

Примечания

1

У. Шекспир. «Ричард III», пер. Михаила Лозинского.

(обратно)

2

«Что он Гекубе? Что ему Гекуба?». У. Шекспир. «Гамлет», действие 2, сцена 2. (Перевод Б. Пастернака.)

(обратно)

3

Слова Михаила Танича.

(обратно)

4

Слова Александра Шишинина.

(обратно)

5

Слова Михаила Танича.

(обратно)

6

Слова Михаила Танича.

(обратно)

7

«Российская газета» — Федеральный выпуск № 3511 от 25 июня 2004 г.

(обратно)

8

«„Семь Дней“ в Новосибирске», корр. Елена Дуда.

(обратно)

9

Дмитрий Савельев, «Столица», 1994, № 43.

(обратно)

10

АиФ, 25.02.2009.

(обратно)

11

«Комсомольская правда», 23.11.2006.

(обратно)

12

«Комсомольская правда», 23.11.2006.

(обратно)

13

«Труд», Фаина Зименкова, 02.10.2008.

(обратно)

14

«Труд», Фаина Зименкова, 02.10.2008.

(обратно)

15

«Комсомольская правда», 23.11.2006.

(обратно)

16

«Труд», Фаина Зименкова, 02.10.2008.

(обратно)

17

«Труд», Фаина Зименкова, 02.10.2008.

(обратно)

18

«Новые Известия». Катерина Антонова. «Мне захотелось самому отвечать за все», 18.02.2009.

(обратно)

19

«Комсомольская правда», 23.11.2006.

(обратно)

20

«Новые Известия». Катерина Антонова. «Мне захотелось самому отвечать за все», 18.02.2009.

(обратно)

21

И. Северянин. «Это было у моря».

(обратно)

22

Светлана Сафонова, Арина Гревцова. «Эксклюзивное интервью» Сайт: Рускино, 2005.

(обратно)

23

Радио «Эхо Москвы», корр. Э. Николаева, 14.11.2004.

(обратно)

24

«Комсомольская правда», Анна Велигжанина.11.01.2007.

(обратно)

25

Светлана Сафонова, Арина Гревцова. «Эксклюзивное интервью». Сайт: Рускино. 2005.

(обратно)

26

«Собеседник», 07.07.2008.

(обратно)

27

Автор слов Денис Ковальский.

(обратно)

28

Автор слов Александр Шаганов.

(обратно)

29

Автор слов Лара Д'Элиа.

(обратно)

30

Слова Music Mike и Roamy Rom.

(обратно)

31

Автор слов Денис Ковальский.

(обратно)

32

Слова В. Лунгу и Д. Билана.

(обратно)

33

«Евровидение — это не конец, а только начало!», Гуру Кен, Сайт: NEWSmusic.ru 16.06.2008.

(обратно)

34

«К старости и смерти нужно готовиться заранее». Сайт NEWSmusic.ru, 16.01.2009.

(обратно)

35

«Принц второй категории», Ульяна Калашникова. «Московский комсомолец», 15.06.2005.

(обратно)

36

«Пока детей не хочу! Есть на то причины…», Алена Жигалова, «Аргументы и Факты», 01.10.2008.

(обратно)

37

«Мои адвокаты не дадут отнять у меня имя!», Лариса Хавкина. «Комсомольская правда», 13.08.2006.

(обратно)

38

«Я кую свою жизнь!». «Новости Петербурга», № 3 (580) 3–9 февраля 2009.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Владимир Гиляровский
  • Михаил Нестеров
  • Евгений Вахтангов
  • Юрий Олеша
  • Семен Лавочкин
  • Григорий Александров
  • Давид Ойстрах
  • Фаина Раневская
  • Сергей Королев
  • Владимир Войнович
  • Евгений Евстигнеев
  • Иннокентий Смоктуновский
  • Людмила Гурченко
  • Леонид Филатов
  • Алена Апина
  • Владимир Брынцалов
  • Владимир Машков
  • Евгений Машков
  • Анастасия Заворотнюк
  • Дима Билан
  • Заключение