Неистовый Роланд. Песни I–XXV (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


ЛУДОВИКО АРИОСТО НЕИСТОВЫЙ РОЛАНД Песни I–XXV

Перевод свободным стихом
М. Л. ГАСПАРОВА
Издание подготовили
М. Л. АНДРЕЕВ, Р. М. ГОРОХОВА, Н. П. ПОДЗЕМСКАЯ
МОСКВА
«НАУКА»
1993

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»

Д. С. Лихачев (почетный председатель), В. Е. Багно, Н. И. Балашов (заместитель председателя), В. Э. Вацуро, М. Л. Гаспаров, А. Л. Гришунин, Л. А. Дмитриев, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (председатель), Я. А. Жирмунская, А. В. Лавров, А. Д. Михайлов, И. Г. Птушкина (ученый секретарь), А. М. Самсонов (заместитель председателя), И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт

Ответственный редактор Р. И. ХЛОДОВСКИЙ

Редакторы издательства О. К. ЛОГИНОВА, Л. М. СТЕНИНА

ISBN 5-02-012764-7

ISBN 5-02-012795-7

© Издательство «Наука» 1993. Составление, перевод, статья, примечания


ЛУДОВИКО АРИОСТО

Гравюра XVI в.

ОТ РЕДАКТОРА

«Неистовый Роланд» — одна из высочайших и, видимо, уже недосягаемых вершин мировой поэзии. В Западной Европе имя Лудовико Ариосто неизменно ставилось подле имен Гомера и Вергилия. В русской литературе Ариосто сопоставим с Пушкиным. Перед последней мировой войной О. Э. Мандельштам недоумевал:

«Незнакомство русских читателей с итальянскими поэтами (я разумею Данта, Ариосто и Тасса) тем более поразительно, что никто иной, как Пушкин, воспринял от итальянцев взрывчатость и неожиданность гармонии.

В понимании Пушкина, которое он свободно унаследовал от великих итальянцев, поэзия есть роскошь, но роскошь насущно необходимая и подчас горькая, как хлеб».

Во время последней войны, до которой Мандельштам, как известно, не дожил, Михаил Лозинский осуществил перевод всей «Божественной Комедии» и сделал это так, что его титанический труд вряд ли когда-нибудь устареет. В 1967 г. перевод поэмы Данте был издан в серии «Литературные памятники» вместе с обширным комментарием к ее первой кантике. Теперь настал черед Лудовико Ариосто. Слова о насущной необходимости роскоши поэзии к Ариосто очень подходят. Лицеист Александр Пушкин хорошо знал «Неистового Роланда» и, когда писал богатырскую поэму «Руслан и Людмила», нередко вспоминал его авторские интонации («Я каждый день, восстав от сна, // Благодарю сердечно бога // за то, что в наши времена // Волшебников не так уж много») и почти буквально перевел из «Роланда» целый эпизод. Во втором издании поэмы Пушкин этот эпизод опустил. «Неистовому Роланду» конгениален не «Руслан», а «Евгений Онегин». Это — тоже не поэма, а по-своему уникальный роман в стихах. Правда, в его «свободной дали» возникают не «добрый приятель» автора и не современная ему действительность, одухотворенная идеалом милой поэту женщины, а фантастический мир, населенный героями средневековых эпических поэм о Карле Великом и его паладинах, а также добрыми и злыми волшебниками, знакомыми нашему читателю по рыцарским романам Кретьена де Труа и Томаса Мэлори. Однако взаимоотношение между реально историческим Ариосто и повествователем и специфически романное отношение повествователя к фабульному материалу в «Неистовом Роланде» точно такие же, как в «Евгении Онегине». Поза рассказчика, рассказывающего своим слушателям о хорошо им известных персонажах, в романе Ариосто намеренно подчеркнута. Однако она порождает не «иллюзию сказа» (Б. Эйхенбаум), а мягкую, обаятельную иронию, никогда не перерастающую в желчь сатиры.

«Неистовый Роланд» — формально — продолжение рыцарского романа феррарского поэта Маттео Боярдо «Влюбленный Роланд». Читатель сможет составить представление о его фабуле по подробному пересказу, включенному в наше издание. Фабула в романе Боярдо крайне запутанная. Ариосто сделал ее еще запутаннее — и увлекательнее. Если читатель вдруг утратит одну из сюжетных нитей «Неистового Роланда», пусть это его не смущает. Потом она сама собой отыщется. Ариосто умел строить сюжет непринужденно и весело и знал все подстерегающие его опасные повороты. Кроме того, главное в его романе все-таки не сюжет (который, впрочем, сам по себе достаточно интересен), а та ренессансная свобода, с которой итальянский поэт Высокого Возрождения повествует о, казалось бы, самых невероятных приключениях сказочных рыцарей и принцесс, обретших в его рассказах неподдельную человечность и заживших вдруг по законам высшей гармонии и красоты, столь характерных для эстетического идеала современников и друзей Ариосто — Рафаэля (он изобразит Ариосто на вершине своего «Парнаса»), Джорджоне (его «Спящая Венера» — едва ли не лучшая иллюстрация к «Неистовому Роланду»), молодого Тициана (в написанном им портрете величаво спокойного и прекрасного мужчины многие поколения читателей ариостовского романа не зря хотели видеть черты его «божественного» автора). «Неистовый Роланд» — самое ренессансное произведение в литературе итальянского Возрождения. Отнюдь не склонный к поэтическим восторгам Вольтер писал в своем «Философском словаре»: «Роман Ариосто отличается такой полнотой и разнообразием, таким изобилием всевозможных красот, что мне не однажды случалось, прочтя его до конца, испытать лишь одно желание: перечитать все сначала. Вот каково очарование естественной поэзии!» И чуть дальше в той же статье: «У Ариосто был дар легко переходить от описания ужасных картин к картинам самым сладострастным, а от них — к высоконравственным наставлениям. Но что в нем еще поразительней, это умение пробудить живой интерес к своим героям и героиням, хотя тех и невероятное множество. В его поэме почти столько же трогательных событий, сколько гротескных приключений, и читатель до того свыкается с этим пестрым чередованием, что переходит от одних к другим без всякого удивления».

В России без ума от «Неистового Роланда» был К. Н. Батюшков, едва ли не первый русский поэт прочитавший этот роман по-итальянски и под свежим впечатлением от прочитанного уверявший Н. И. Гнедича, что Ариосто в своем роде единственный поэт, который «умеет соединять эпический тон с шутливым, забавное с важным, легкое с глубокомысленным, тени со светом, который умеет вас растрогать даже до слез, сам с вами плачет и сетует, в одну минуту над вами и над собой смеется. Возьмите душу Вергилия, воображение Тасса, ум Гомера, остроумие Вольтера, добродушие Лафонтена, гибкость Овидия: вот Ариост!»

Не станем, однако, умножать подобного рода примеры. Читатель и без того, вероятно, давно готов спросить: а почему же произошло так, что мы до сих пор не имели полного стихотворного перевода романа Ариосто и были вынуждены довольствоваться отдельными отрывками, чаще всего, плохо объясняющими восторги Вольтера и Батюшкова?

Вопрос естественный и законный. Подробный ответ на него читатель, видимо, найдет в статье Р. М. Гороховой, посвященной судьбе Ариосто в России. А пока пусть вспомнит главу из великой книги Сервантеса, где рассказывается «о великом и потешном обследовании, которому священник и цирюльник подвергли библиотеку хитроумного идальго» на предмет изъятия из нее для последующего сожжения всех рыцарских романов, превративших доброго сеньора Кехана Алонсо в сумасбродного Дон Кихота и «погубивших, — как скажет его экономка, — самую разумную голову во всей Ламанче». Как только речь заходит о «Неистовом Роланде» Ариосто, священник говорит: «Если этот последний отыщется среди наших книг и мы увидим, что говорит он не на своем родном языке, а на чужом, я не почувствую к нему никакого уважения; но если он будет говорить на своем, — я возложу его себе на голову» (Перевод К. Мочульского).

Сервантес не верил, что ренессансная поэзия рыцарского романа Ариосто может быть воспроизведена на каком-либо другом языке, кроме итальянского, и считал «Неистового Роланда» в принципе непереводимым. В настоящей поэзии Сервантес разбирался. В «Неистовом Роланде» она доведена до высшего совершенства. Лудовико Ариосто издавал свой роман трижды — в 1516, в 1521 и 1532 гг., — от издания к изданию улучшая его язык, стих, стилистику и стиль. Он следовал заветам самого авторитетного в ту пору филолога Пьетро Бембо, объявившего язык Петрарки классическим образцом новой, итальянской поэзии. Вместе с тем Ариосто прекрасно сознавал, что со времени создания петрарковской «Книги песен» прошло почти что два столетия, что пишет он в ином жанре и вынужден считаться со вкусами если не придворного, то во всяком случае светского литературно образованного общества не одной лишь Феррары, но всей Италии XVI в. Он тщательно очищал свой роман от диалектизмов, которые нередко встречались в романе Боярдо, но, добиваясь петрарковской чистоты и ясности, всячески избегал тосканизирующей архаики и пуризма. Ему хотелось придать национальному литературному языку «Неистового Роланда» непринужденность живой разговорной речи, и он обогащал повествование (впрочем, и тут избегая крайностей) местными речениями, поговорками и — в отдельных случаях — эпическими формулами площадных сказителей, которые только еще больше подчеркивали ренессансную индивидуальность автора, свободно владеющего всеми оттенками имеющегося в его распоряжении лексического и стилистического материала. То же самое можно сказать о стихе на редкость непринужденном, гибком и музыкальном. Строфа, которую Джованни Боккаччо ввел в ренессансные поэмы и романы была огранена Ариосто до ослепляющего блеска и стала именоваться уже у его современников «золотой». Именно в «золотых октавах» «Неистового Роланда» наиболее наглядно материализовался художественный идеал классического, Высокого Ренессанса, что дало основание Бенедетто Кроне называть Ариосто «поэтом гармонии», но создало почти непреодолимые трудности для перевода его романа на другие языки.

В XVIII в. французский писатель Жан Батист Мирабо попробовал перевести роман Ариосто прозой, но его проза сразу же убила ренессансный роман в стихах. «В наших прозаических переводах, — уверял Вольтер, — я никогда не был в силах прочесть ни одной песни поэмы Ариосто». По словам Вольтера, Мирабо не только не передал, но даже не ощутил «светского изящества и чистоты слога, умения пошутить, которым проникнуты все песни поэмы: ему и в голову не пришло, что Ариосто посмеивался над собственными вымыслами».

Сам Вольтер считал возможным переводить «Неистового Роланда» так называемым александрийским стихом. Его примеру последовал Константин Батюшков, принимаясь за перевод романа Ариосто на русский язык. В письме к Н. И. Гнедичу, оправдываясь в несколько вольном обращении с текстом, он уверял приятеля: «засмейся в глаза тому, кто скажет тебе, что в моем переводе далеко отступлено от подлинника. Ариоста один только Шишков в состоянии переводить слово в слово, строка в строку, око за око, зуб за зуб, как говорит Евангелие». Однако, некоторое время спустя, Батюшков, который, к слову сказать превосходно перевел сонет из «Книги песен» Петрарки, отказался от своего дерзновенного замысла создать русского Ариосто, заявив, что поэтов итальянского Возрождения в том числе и Петрарку «не должно переводить ни на какой язык; ибо ни один язык не может выдержать постоянной сладости тосканского».

Через несколько лет Пушкин блистательно опроверг одного из своих любимых учителей. Тем не менее от воспроизведения ариостовой «золотой октавы» он, как известно, отказался, хотя понимал, что сам бы он свободно «совладел с тройным созвучием». Дело было не в способах рифмовки. Как раз в то время, когда Пушкин показал, как по его мнению, надобно переводить роман Ариосто, в русской литературе снова разгорелся спор о строфике Ариосто и Тассо. В защиту ее выступил С. П. Шевырев в статье «О возможности ввести итальянскую октаву в русское стихосложение». Имея в виду октавы, Шевырев, недовольный, как ему казалось, чересчур «гладкими стихами» Пушкина, писал: «Рифма основана на согласовании гласных звуков; созвучие на гармонии согласных. Какому же языку всего более могут они (т. е. октавы. — Ред.) быть свойственны, как не русскому, изобилующему согласными? Ухо русского народа давно признало созвучия, но вкус чопорной моды их не допускает. Как бы особенно приятно было слышать их в шумливом Ариосте!»

Насколько прав оказался С. П. Шевырев, читатель сможет судить по октавам, напечатанным в разделе «Дополнения». Говоря о взрывчатости и неожиданности гармонии итальянского стиха, О. Мандельштам имел в виду прежде всего Ариосто. В посвященном ему стихотворении он писал: «И звуков сомкнутых прелестные двойчатки… Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг». Петрарку Мандельштам переводил, но на «золотую октаву» покуситься не решился.

Публикуемый ныне перевод «Неистового Роланда» — первый полный стихотворный перевод романа Ариосто. Он очень точен и передает смысл романа, говоря словами К. Н. Батюшкова, «слово в слово, строка в строку». Но и от октав и от рифм переводчик отказался. М. Л. Гаспаров перевел «Неистового Роланда» новейшим верлибром, ритмически несравненно более свободным, нежели верлибр Ал. Блока, Н. С. Гумилева и Михаила Кузмина. Почему он так сделал, объяснено в заметке «От переводчика». Там же М. Л. Гаспаров рассказывает о причинах, побудивших его избрать несколько непривычную для современного русского читателя лексику, синтаксические конструкции и стилистику, сразу же, однако, оговариваясь: «Это не единственное возможное решение». Перевод его подчеркнуто экспериментален.

В результате стиховедческих и филологических экспериментов такого большого ученого как М. Л. Гаспаров получилось произведение очень своеобразное, по-настоящему новаторское, и уже потому интересное, хотя и во многом спорное.

Спорно само заглавие. Филологи и историки литературы чаще всего (но теперь уже далеко не всегда) называют роман Ариосто «Неистовым Роландом». Они не хотят забывать, что исторически герой Ариосто восходит к старофранцузскому героическому эпосу, в частности к знаменитой «Песни о Роланде».

Не посчитаться с этим, вроде бы, действительно нельзя. Однако невозможно не принять во внимание и то, что в романе Ариосто историческая память о французском народном эпосе полностью стерта. Не станем предвосхищать выводов обстоятельной статьи М. Л. Андреева, в которой выявлено жанровое своеобразие ренессансного рыцарского романа в стихах, но все же отметим: представить героя Ронсевальской битвы неиствующим из-за неразделенной любви к ветреной Анджелике просто напросто немыслимо. Точно так же как совершенно невообразима его дружба с добродушным великаном Моргантом, порожденным фантазией итальянских кантасториев. Это совсем другой персонаж. К началу XIV в. французский Роланд прочно вошел в итальянский городской фольклор и так же естественно превратился в нем в итальянского Орландо, как итальянский Буово д’Антон обернулся в русских народных книгах Бовой королевичем. Уже создатель «Божественной Комедии» говорил об Орланде, хотя имя Роланд в его время в Италии существовало и его носил один из знакомых Данте литераторов. М. Лозинский в своем переводе это учел («Рай», XVIII, 43). В отличие от филологов, русские поэты, как правило, предпочитали говорить не «Роланд», а «Орланд». Пушкин писал: «Орланд их имена читает». Так же поступил Мандельштам. Батюшков называл роман Ариосто: «Неистовый Роланд» только до того, как он погрузился в его языковую и романную стихию.

Филологические установки М. Л. Гаспарова проявились не только в предпочтении Орланду Роланда, но и в выборе языковых и стилистических средств. Вероятно, на первых порах читатель испытает некоторые трудности, связанные с необычностью ожидающих его слов и словосочетаний. Однако преодолев их, он будет щедро вознагражден. В своем переводе М. Л. Гаспаров погружается в те глубинные фольклорные слои, которые составляли сюжетную и стилевую подпочву не только ренессансных романов Боярдо и Ариосто, но и поэмы Луиджи Пульчи. Отсюда — архаический колорит и известный пуризм, исключающий всякую возможность проникновения в языковую ткань перевода не то что варваризмов, но вообще, не исконно русских слов. Вместе с тем язык перевода (словарный диапазон которого: от Григория Котошихина до раннего Заболоцкого и Пастернака), отсюда не музейно консервативен. Напротив, именно в языке М. Л. Гаспаров — переводчик оказался еще большим новатором, чем в стихосложении. Тут его опыты почти беспрецедентны. Перевод М. Л. Гаспарова не передает классический ренессансный стиль и стилистику романа Ариосто, но зато возвращает в нашу литературу многие из тех сокровищ русской речи, которые беллетристика, журналисты и средства массовой информации давно уже безжалостно выбросили на далекие обочины российской словесности.

Перевод снабжен статьей М. Л. Андреева и большим научно-критическим аппаратом, который как мы надеемся не только поможет читателю свободно войти в «запутанный рассказ о рыцарских скандалах» (О. Мандельштам), но и послужит добрым подспорьем как будущим исследователям романа Ариосто, так и его последующим переводчикам. Создание русского Ариосто пока еще только начато. Хочется верить, что новые переводчики «Неистового Роланда» сумеют так же точно воспроизвести его строфы и рифмы, как М. Л. Гаспаров воспроизвел его дух и содержание.

Р. И. Хлодовский

КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ИСТОРИИ РОЛАНДОВОЙ ЛЮБВИ КАК О НЕЙ ПОВЕСТВУЕТСЯ В ПОЭМЕ МАТТЕО МАРИА БОЯРДО, ГРАФА СКАНДИАНО, НАЗЫВАЕМОЙ «ВЛЮБЛЕННЫЙ РОЛАНД»

КНИГА I

Песнь I. Градасс, царь Серикании, желая завладеть мечом Роланда и конем Ринальда, отправляется в Европу во главе несметного войска.

При дворе Карла объявлен турнир. Накануне турнира ко двору является Анджелика, дочь катайского царя Галафрона, и вызывает всех желающих на бой с братом своим Аргалием: побежденного ждет плен, победитель получит красавицу. Цель ее — пленить всех рыцарей Карла, а расчет — на свою несравненную красоту и волшебное вооружение брата: в особенности на копье, одно прикосновение которого выбивает из седла. Рыцарь-колдун Малагис пытается овладеть Анджеликой, погрузив ее чарами в сон, по кольцо Анджелики ему помеха: положенное в рот, оно делает невидимым, надетое на палец рассеивает чары. Он пленен и отослан в Катай. Астольф, первый по жребию поединщик, сброшен с коня волшебным копьем. Феррагуса, чья очередь следующая, постигает та же участь, но он, оказавшись на земле, не хочет сдаться, убивает четырех великанов, свиту Анджелики, и вступает в новый бой с Аргалием.

Песнь II. Анджелика бежит с поля боя, вслед за ней бежит Аргалий, за ними в погоню устремляется Феррагус. Узнав о бегстве Анджелики, уходят на ее поиски Ринальд и Роланд, сердце которого впервые не устояло перед женской красотой.

В Париже начинается турнир. Всех, в том числе Оджьера-Датчанина и Оливьера, спешивает сарацин Грандоний. Наконец, из паладинов остается один Астольф, в успех которого никто не верит.

Песнь III. Астольф выходит на турнирное поле с копьем Аргалия, которое досталось ему случайно и волшебных свойств которого он не знает. Грандоний, ко всеобщему изумлению, повержен. Астольф изумлен не меньше других. Он был бы объявлен победителем, но некий рыцарь-предатель, принадлежащий к злодейскому майнцскому роду, исподтишка сбивает его с седла. Астольф бросается на него с мечом, бранится с императором и брошен в темницу.

Первым из преследователей Анджелики в Арденнский лес поспевает Ринальд. По пути ему встречается волшебный источник, сотворенный некогда Мерлином, дабы исторгнуть из Ланселота страсть к Гиневре. Ринальд пьет из источника, и вместо любви к Анджелике в нем вспыхивает живейшее отвращение. Дальнейший путь приводит его к другому источнику — пробуждающему любовь. Жажду Ринальд уже утолил, поэтому он всего лишь располагается близ него на отдых. К тому же источнику выходит Анджелика, пьет, видит Ринальда и проникается к нему страстью. Ринальд спасается бегством.

Феррагус настигает Аргалия в том же Арденнском лесу и наносит ему смертельную рану. Бросив тело (такова была предсмертная воля Аргалия) в ручей и взяв взаймы шлем (с обязательством бросить и его в ручей спустя несколько дней), он натыкается на Роланда, замершего в созерцании спящей Анджелики. Поединок.

Песнь IV. Поединок прерван появлением Флордеспины, дочери короля Марсилия, которая призывает Феррагуса на помощь Испании и королю, изнемогающим под натиском Градасса.

Карл посылает на помощь Марсилию пятидесятитысячное войско во главе с Ринальдом. Французское подкрепление и Феррагус прибывают одновременно. Общее сражение.

Песнь V. Градасс и Ринальд соглашаются решить исход войны в поединке друг с другом.

Анджелика освобождает Малагиса из подводной темницы с условием, что он добудет ей Ринальда. Малагис велит бесу принять облик Градасса и заманить Ринальда на волшебный корабль. Корабль уносит паладина в открытое море.

Роланд, расставшись с Феррагусом, отправляется на поиски Анджелики. Он убивает Сфинкса, не сумев разгадать загадку, — ту же, что была загадана Эдипу. На Смертельном мосту он вступает в бой с великаном.

Песнь VI. Великан сражен, но в предсмертный миг он приводит в действие ловчую сеть. Роланд, опутанный с ног до головы, ждет смерти или помощи. Проходят сутки, появляется монах и предлагает Роланду духовную помощь. Словоохотливый монах рассказывает, как только что чудом спасся от одноглазого великана-людоеда. Тут же является и сам великан, рубит Роланда его же мечом, но разрубает лишь сеть: Роланд неуязвим для оружия. Освобожденный Роланд убивает людоеда, поражая его в единственный глаз, и отпускает его пленников.

Роланд едет к замку. На стене замка — дама: это фея Драгонтина, приглашающая графа испить из кубка. Ничего не подозревающий Роланд подносит кубок к губам и мгновенно забывает свою любовь, цель своего пути, самого себя, становится слепым рабом феи.

Градасс, прождав Ринальда весь день до вечера, уходит ни с чем. Рикардет, исполняя приказание брата, данное на случай неудачного исхода его поединка с Градассом, уводит французские войска на родину. Марсилий, оставшись в одиночестве, заключает союз с Градассом. Соединенными силами они вторгаются во Францию. Битва под стенами Парижа. Подвиги Оджьера-Датчанина.

Песнь VII. Продолжение битвы. Христиане берут верх, пока в сражение не вступает Градасс. Французы разбиты, Карл и все его лучшие рыцари пленены. Раненный Оджьер в одиночку защищает городские врата, обрушив за собой мост; но и он в конце концов не может устоять перед сверхчеловеческой мощью Градасса. Город готов сдаться, но Астольф, выпущенный из темницы, захватывает власть, отказывается признать договор, который тем временем Градасс успел заключить с Пленным Карлом (свобода в обмен на коня — Баярда), и вызывает Градасса на поединок. Копье Аргалия исправно делает свое дело: противник на земле и едва верит своим глазам. Астольф, верный своему нраву, притворяется побежденным, высмеивает Карла и паладинов и под конец преподносит весть о победе. Градасс отправляется восвояси, Астольф уходит на поиски Роланда и Ринальда.

Песнь VIII. Волшебный корабль уносит Ринальда за тысячи миль от Европы и доставляет его на Остров Наслаждений. Но Ринальд, узнав, что здесь его ждет встреча с Анджеликой, вновь с превеликой поспешностью пускается в плавание; наконец, он достигает суши и тут же вступает в бой с великаном, который заманивает его в ловушку. Ринальд связан, заточен в Злом Замке, и ему предстоит померяться силами с чудовищем.

Рассказ о рождении этого чудовища: хозяйка замка, где сейчас находится Ринальд, в юности была замужем за рыцарем, который полюбил другую. Чтобы удовлетворить свою страсть, он убил мужа возлюбленной. Женщины столковались и замыслили месть: жена убила своих сыновей и изготовила из них кушанье, любовница после трапезы поднесла своему обидчику головы съеденных им младенцев. Отец, ставший могилой своих детей, в свою очередь избрал изощренный способ мести: привязал любовницу к телу ее мертвого мужа и плотски с ней соединился, а затем в виду приближающихся мстителей, ведомых его женой, убил свою жертву и соединился с ней, мертвой, вновь. От этого-то противоестественного соития, замешанного на измене, прелюбодеянии, убийстве, людоедстве и труположестве, родилось то самое чудовище, сражаться с которым предстоит Ринальду. Меч его шкуру не берет, когти же его рвут сталь как бумагу.

Бой, в котором Ринальду приходится туго. Он ранен и обезоружен.

Песнь IX. Анджелика верхом на черте поспевает Ринальду на выручку. Но паладин предпочитает достаться в пищу чудовищу, нежели спастись благодаря красавице. Анджелика все же находит способ избавить возлюбленного от верной гибели. Она связывает чудовище, а Ринальд ломает ему шею и не оставляет в злодейском замке ни одной живой души.

Астольф тем временем достиг пределов Востока, где готовится великая война за руку Анджелики. Обладать красавицей жаждет Агрикан, татарский царь, ненавидимый Анджеликой пуще смерти. Среди защитников Анджелики — царь Черкессии Сакрипант. Золотое копье Астольфа продолжает творить чудеса: с его помощью он ссаживает Брандимарта, бросает наземь черкесского царя. Поблизости находится колдовской сад Драгонтины: Флорделиза, дама Брандимарта, предупреждает рыцарей о чудесах и опасностях сада, но они смело в него вторгаются и вступают в бой с очарованными, забывшими себя пленниками феи. Тут же и Роланд, прибывший чуть раньше и все еще погруженный в созерцание картин и фресок на дворцовом балконе. Роланд обрушивается на своего двоюродного брата, и Астольфа выручает лишь несравненный бег Баярда, верхом на котором Астольф совершал свой путь.

Песнь X. Брандимарт вынужден испить из кубка Драгонтины, и его постигает судьба других ее пленников. Астольф тем временем достигает крепости Альбракки, где укрылась от Агрикана Анджелика. Астольф один вызывает на бой все войско татарского царя — 2 миллиона 200 тысяч. Сбросив нескольких неверных своим волшебным копьем, он падает под одновременным натиском с четырех сторон и взят в плен.

Под Альбракку подходят войска Сакрипанта и начинается общее сражение.

Песнь XI. Поединок Сакрипанта и Агрикана. Раненный и истекающий кровью Сакрипант доставлен в крепость, куда врывается во главе небольшого отряда Агрикан и учиняет страшную резню. Сакрипант, презрев раны, вновь бросается в бой и без доспехов, в одной рубашке вынуждает Агрикана отступить.

Ринальд, покинувший Злой Замок, встречает Флорделизу, которая зовет его на выручку своего возлюбленного Брандимарта, и по дороге к саду Драгонтины рассказывает ему историю трех любовников.

Песнь XII. Рассказ Флорделизы. Ирольд любит Тисбину и любим ею. В Тисбину влюбляется также Прасильд, но все его мольбы о взаимности напрасны, и он в отчаянии готов наложить на себя руки. Тисбина, чтобы отвлечь его от мыслей о самоубийстве и излечить от любви, просит, обещая взаимность, доставить ей золотую ветвь из сада Медузы. Эта Медуза, в отличие от античной, не превращает своим взглядом в камень, но зато ее голос убивает в услышавшем память. Побеждает Прасильд, подобно Персею, с помощью зеркального щита — увидев свое отражение, Медуза в ужасе пускается в бегство. Ветвь доставлена Тисбине, и та, чтобы сдержать слово, но не изменить возлюбленному, идет на свидание к Прасильду, приняв яд, действующий через несколько часов. Прасильд, узнав от нее правду, отпускает возлюбленную, удовлетворившись одним поцелуем. Тисбина и Ирольд, также принявший яд, ждут смерти, но яд оказывается снотворным снадобьем. Эту весть приносит Прасильд, и Ирольд, в воздаяние за его великое самоотречение, оставляет даму сопернику и удаляется в изгнание.

Песнь XIII. Ринальд убивает великана и двух грифонов, охранявших чудесного коня. Это Рабикан, рожденный от ветра и огненной кобылицы; на нем в свое время выезжал на бой Аргалий. Ринальд овладевает конем, но должен дать клятву, что отомстит за красавицу, предательски умерщвленную вавилонским царем Труффальдином. История этого злодейства тут же рассказывается.

Спутницу Ринальда похищает кентавр.

Песнь XIV. Ринальд настигает и убивает кентавра, но тот перед смертью успевает бросить Флорделизу в реку, и ее уносит течением.

Успех под Альбраккой решительно склонился на сторону Агрикана. Крепость взята, в башне укрылась Анджелика и трое ее защитников — Сакрипант, Торинд и Труффальдин (предатель, которого разыскивает Ринальд). Анджелика уходит за помощью. Коварный старец заманивает ее в замок, где уже томятся сотни плененных девиц; среди них Флорделиза, спасенная от смерти в пучине, чтобы подвергнуться новой и неведомой опасности. Она рассказывает Анджелике о саде Драгонтины, к которому она вела и не довела Ринальда. Анджелика, проведав, что среди пленников феи — лучшие рыцари мира, решает среди них найти себе защитников. С помощью волшебного кольца она выходит на свободу, с помощью того же кольца развеивает чары Драгонтины. Роланд и восемь его товарищей по плену (среди которых Грифон и Аквилант) скачут за Анджеликой к Альбракке.

Песнь XV. Рыцари пробиваются, потеряв одного, к башне сквозь бессчетное войско. Однако в башню их не пускают. Изменник Труффальдин предательски захватил и заковал Сакрипанта и Торинда и предложил сдать башню Агрикану. Агрикан с презрением отказался. Теперь Труффальдин согласен открыть ворота только при условии, что рыцари Анджелики поклянутся выступать в его защиту против любого обвинителя и на любое обвинение. Им ничего не остается, как согласиться.

Песнь XVI. Роланд выходит на бой с Агриканом. Бой прерван подходом огромного войска во главе с отцом Анджелики Галафроном. Среди его союзников — царица Марфиза, дева-воительница, поклявшаяся не снимать доспеха, пока не одолеет трех могучих царей — Градасса, Агрикана и Карла Великого. Агрикан обращает войско Галафрона в бегство. Марфиза медлит — она считает ниже своего достоинства принимать участие в битве, пока Галафрон не будет окончательно разбит.

Ринальд видит на берегу ручья горестно стенающего рыцаря.

Песнь XVII. Стенающий рыцарь — это Ирольд (герой новеллы, рассказанной Флорделизой). Два года он скитался по свету, страдая по оставленной Тисбине, и наконец попал в плен к фее Фалерине, которая завела у себя жестокий обычай — подстерегать путников и отдавать их в пищу дракону. Прасильд прознал о случившемся с Ирольдом несчастье и спас, заменив собой. Сегодня — тот день, когда Прасильд должен быть отдан на съедение чудовищу.

Ринальд, шутя, разгоняет сброд, который ведет к дракону Прасильда и девицу, оказавшуюся Флорделизой. Спасенные сначала принимают спасителя за Магомета и падают ниц; затем, просвещенные Ринальдом, они принимают крещение. Ринальд готов довести до конца свой подвиг, но Флорделиза напоминает ему о прежнем обещании освободить пленников Драгонтины, и он, следуя за девицей, откладывает поединок с драконом на будущее.

Близ Альбракки путники встречают Марфизу.

Песнь XVIII. Марфиза выбивает из седла сначала Ирольда, за ним Прасильда и вступает в долгий бой с Ринальдом, где паладину приходится туго.

Роланд под Альбраккой вновь схватывается с Агриканом. Поединок прерван ночной темнотой. Спешившись на лугу, рыцари мирно беседуют: Роланд, восхищенный доблестью Агрикана, старается склонить его к перемене веры. Агрикан, заявив, что вероисповедные споры не его дело, что он не поп и не книгочей, заводит разговор о рыцарстве и любви, в итоге которого узнает, что Роланд — его соперник. Ревность исторгает у него слезы; он требует, чтобы Роланд отрекся от любви к Анджелике, и услышав отказ, берется за меч.

Песнь XIX. Продолжение поединка. Агрикан смертельно ранен и с последним вздохом славит Христа.

Войско Агрикана, лишившееся вождя, окончательно разбито. Освобожден из плена Астольф; он находит свои доспехи и свое волшебное копье.

Бой Ринальда и Марфизы прерван Галафроном, который узнает в скакуне, на котором гарцует Ринальд, коня своего сына, и сочтя Ринальда убийцей Аргалия, нападает на него врасплох. Марфиза вступается за своего недавнего противника, и вдвоем они громят войско Галафрона.

Флорделиза находит Брандимарта и они предаются радостям любви.

Песнь XX. Сарацинский отшельник похищает спящую Флорделизу, пленившись ее красотой. Брандимарт пускается в погоню и видит трех великанов, ведущих под стражей некую даму. Приняв ее за Флорделизу, он вступает в неравный бой, из которого выходит победителем благодаря могучей помощи Роланда.

Под Альбраккой Ринальд и Марфиза вынуждают прежних союзников Марфизы в панике бежать под защиту крепостных стен. Ринальд, помня о клятве, объявляет Труффальдина изменником и вызывает на поединок.

Песнь XXI. Вместо Труффальдина на бой выходят пятеро рыцарей из тех, что клятвенно обязались быть его защитниками. Двух Ринальд спешивает, с третьим, Грифоном бой затягивается и исход его сомнителен.

Брандимарт, оглушенный могучим ударом великана, приходит в себя и убеждается, что дама, за которую он сражался — не Флорделиза. Дама рассказывает свою историю.

Ее зовут Леодилла, отец ее — государь Дальних Островов. К ней сватались двое: юный Ордавр и старый и мудрый Фольдерик. Старец Леодилле не по душе, и чтобы его отвадить, она просит отца устроить брачные испытания. Руку красавицы получит победитель в беге; при этом Леодилла рассчитывает легко обогнать Фольдерика и дать себя обогнать Ордавру. Однако Фольдерик побеждает, прибегнув к хитрости, использованной некогда Гиппоменом в соревновании с Аталантой — бросая девице под ноги золотые яблоки. Леодилла, попав в собственную ловушку, поклялась отомстить и отомстить по-женски.

Песнь XXII. Флорделизу спасает от сластолюбивого отшельника лев, но она тут же попадает в лапы дикого лесного человека.

Леодилла продолжает свою повесть, пока вместе с Роландом и Брандимартом ищет Флорделизу. Фольдерик берет Леодиллу в жены и держит ее взаперти в неприступном замке. Но Ордавр приобретает замок неподалеку и, прорыв из него подземный ход, торжествует над всеми ухищрениями ревнивого супруга. Более того, он выдает Леодиллу за ее сестру и представляет Фольдерику в качестве своей новобрачной. Наконец, любовники бегут. Фольдерик их настигает, отбивает жену, но лишь затем, чтобы пасть в схватке с великанами.

Брандимарт пускается в погоню за оленем феи Морганы (она же фея Сокровищ).

Песнь XXIV. Роланд продолжает путь с Леодиллой. Фея Озерного Острова предлагает ему невиданный многоступенчатый подвиг. Роланд укрощает двух быков, вспахивает на них поле, убивает огнедышащего дракона, засеивает вспаханное поле его зубами, сражает выросших из зубов воинов.

Песнь XXV. Награда за подвиг — золоторогий олень феи Морганы. Овладевший им овладевает несметными сокровищами. Но паладин с презрением отказывается от сокровищ, сдает с рук на руки и с нерыцарским облегчением Леодиллу Ордавру и держит путь к Альбракке.

Меж тем под Альбраккой поединки отложены на следующий день. Астольф, узнав, что с защитниками крепости враждует Ринальд, переходит на сторону двоюродного брата. Роланд же решает, что Ринальд претендует на Анджелику и готовится к бою с ним с невиданным ожесточением.

Песнь XXVI. Продолжение поединков под Альбраккой. Ринальд, опрокинув всех противников, захватывает Труффальдина и казнит, привязав к хвосту своего скакуна. Роланд вступает с Ринальдом в бой.

Песнь XXVII. Бой Ринальда и Роланда: распаленный ревностью Роланд теснит соперника. Бой прерван наступлением темноты. Анджелика, проведав, кто бьется против Роланда, просит позволения присутствовать при поединке.

Песнь XXVIII. Продолжение поединка. Роланд берет верх, но Анджелика спасает Ринальда от смерти, послав Роланда в заколдованный сад феи Фалерины. По пути Роланд видит даму, привязанную к сосне за волосы, и охраняющего ее вооруженного рыцаря.

Песнь XXIX. Рыцарь, как явствует из его рассказа, был влюблен в привязанную даму. Имя ее Оригилла. Из природной любви к злодейству она натравила друг на друга трех своих поклонников и еще одного рыцаря и своим же отцом была приговорена к той казни, свидетелем которой стал Роланд. Четыре ее жертвы должны с оружием в руках следить за тем, чтобы казнь свершилась неукоснительно.

Роланд тем не менее освобождает преступную даму, повергая всех четырех рыцарей, и тут же расплачивается за свое благородство. Коварная Оригилла пленяет сердце паладина и крадет у него коня, несравненного Златоузда.

КНИГА II

Песнь I. Аграмант, молодой африканский царь, сын Трояна, сраженного некогда Роландом, решает идти войной на Францию. Военный совет в Бизерте, столице Аграмантова царства. Старики, свидетели походов Альмонта и Трояна, не забывшие, как умеют рубиться паладины, против войны. Но голос разума тонет в голосах молодых и первого среди них, Родомонта. Поход решен, Аграмант прислушался лишь к одному предостережению. Престарелый царь гарамантов, маг и звездочет, твердо стоит на том, что поход обречен на неудачу, если в нем не примет участие двоюродный брат Аграманта, сын его тетки Галациеллы и могучего христианского рыцаря Руджьера, зовущийся как и его отец, Руджьером. Галациелла вскоре после гибели мужа родила близнецов, мальчика и девочку, и умерла родами. Судьба девочки неизвестна, а мальчик был воспитан магом Атлантом и ныне живет со своим воспитателем где-то в отрогах Атласских гор.

Песнь II. Ринальд, прийдя в себя и обнаружив исчезновение Роланда, пускается по его следам. Вместе с ним уходят Астольф, Ирольд и Прасильд. По пути им встречается замок, где они видят рыцаря, избивающего кнутом нагую девицу. Ирольд и Прасильд по очереди вступают с ним в бой, и обоих он, оглушив ударом палицы, бросает в озеро. С Ринальдом ему справиться не удается, и тогда он, схватив паладина в охапку, прыгает в озеро вместе с ним.

Стан защитников Альбракки редеет: Грифон и Аквилант тоже последовали за Роландом. Случай привел их на. Розовый Мост, где они обманом захвачены и заключены в темницу. Вместе с ними захвачена Оригилла.

Под Альбраккой Марфиза выводит из строя последних защитников Анджелики из бывшего Роландова отряда и вступает в ожесточенный бой с Сакрипантом.

Песнь III. Появляется вестник, объявляющий Сакрипанту, что его царство захватил и разоряет сын Агрикана Мандрикард. Поединок продолжается.

Поиски Руджьера безуспешны. Царь гарамантов объясняет, что замок Атланта окружен стеклянной стеной и невидим; проникнуть в него можно, только обладая волшебным перстнем Анджелики. Родомонт не желает медлить и уезжает в свое королевство с намерением, никого не дожидаясь, выступить против Франции. За перстнем посылают карлика Брунеля, прославленного вора.

Роланд продолжает путь к саду Фалерины пешим порядком: навстречу ему процессия, во главе которой он видит связанных Грифона и Аквиланта и с ними на Златоузде Оригиллу — они предназначены в жертву дракону. Роланд их освобождает, вновь не может устоять перед красотой Оригиллы и, заметив, что она обменивается с Грифоном красноречивыми взглядами, поспешно с ней удаляется. Неловкая попытка выразить свои чувства прервана появлением дамы, объявляющей, что они находятся вблизи сада Фалерины.

Песнь IV. От дамы Роланд получает книгу с изъяснением чудес и опасностей сада. В сад можно проникнуть только на рассвете. Ночью Оригилла вторично похищает у Роланда коня, теперь вместе с мечом. Паладин идет на подвиг пешим и безоружным. Ворота охраняет дракон, его Роланд убивает дубиной. Во дворце он находит фею, она накладывает последние заклятья на волшебный меч, пред которым будут бессильны любые чары. Этот меч, Бализарда, изготовлен ею специально на погибель Роланду, который неуязвим для обычного оружия. Меч паладин отбирает, а фею пока привязывает к дереву. Убивает сирену, предварительно заткнув уши лепестками роз. Убивает быка об одном железном и об одном огненном роге. Убивает чудовищную птицу. Убивает осла с острым как меч хвостом. Убивает полудеву-полузмею по имени Фавна. Убивает великана, а когда из его крови встают еще два, связывает их.

Песнь V. Роланд уничтожает сад Фалерины, но милует фею, которая обещает освободить всех своих пленников.

К Альбракке, где все еще не кончился бой Марфизы и Сакрипанта, прибывает Брунель. Взобравшись по отвесной крепостной стене, он среди бела дня крадет с руки у Анджелики перстень и затем из любви к искусству похищает меч Марфизы и коня Сакрипанта, по имени Белолоб — последнего прямо из-под всадника.

Сакрипант отправляется просить помощи у Градасса.

Песнь VI. Родомонт, невзирая на бурю, приказывает флоту выйти в море. К берегу Франции пристает едва одна треть Родомонтова войска, остальные канули в пучине. На берегу уже выстроились отряды защитников; Родомонт один обращает их в бегство. К христианам подходят подкрепления: с одного фланга сарацинам угрожает лангобардский король Дезидерий, с другого — баварский герцог Наим, одним из отрядов которого командует дева-воительница Брадаманта, сестра Ринальда.

Песнь VII. Родомонт в одиночку сокрушает многотысячный отряд Наима, в то время как Дезидерий обращает в бегство все остальное войско Родомонта.

Роланд вместе с Фалериной подходит к тому озеру, куда канул Ринальд. Фалерина объясняет, что это озеро феи Морганы, злодей же, топящий в нем путников, зовется Аридан и победить его невозможно, ибо его сила чудесным образом всегда в шесть крат больше силы противника. Роланд вступает с ним в бой и, как все предшественники, оказывается в озере.

Песнь VIII. На дне озера цветущий луг, сияет солнце, и здесь Роланд, освободившись от объятий Аридана, убивает его. После долгих странствий по подземным гротам и лабиринтам Роланд видит пленников Морганы, заточенных в тюрьму из прозрачного и нерушимого кристалла. Чтобы освободить их, нужно получить у Морганы ключ. Для этого нужно ее поймать. Роланд пускается в погоню за феей, которая обликом подобна богине Судьбы: лысый затылок, единственная прядь, за которую ее можно поймать, и пр.

Песнь IX. Роланд догоняет Моргану, и та вынуждена дать свободу всем своим пленникам, испросив, однако, позволения оставить у себя юного Зилианта, сына короля Маноданта. Среди пленников — Дудон, посланный Карлом с тем, чтобы призвать под его знамена Роланда и Ринальда. Роланд, без ума от Анджелики, глух к зову императора: он спешит назад к Альбракке, сопутствуемый верным Брандимартом (который тоже был в плену у Морганы). Ринальд же вместе с неразлучными Прасильдом и Ирольдом направляется за посланцем императора во Францию. По пути они оказываются во владениях короля Маноданта, и им предстоит битва с великаном и чернокнижником по имени Балисард.

Песнь X. Ирольд и Прасильд схвачены великаном. Перед Дудоном он устоять не может, хотя бьется с ним в виде дракона, и в виде полубыка-полумедведя. Пленяет он его хитростью, заманивая в сеть. Та же участь постигает Ринальда. Пленники отвезены к королю Маноданту. где среди других узников уже находится Астольф.

Роланд с Брандимартом встречают Марфизу, преследующую Брунеля.

Песнь XI. Брунель крадет у Роланда рог и меч Фалерины.

Роланд с Брандимартом оказываются у того моста, где были схвачены Ринальд и его спутники. Чуть раньше их к мосту подоспела Оригилла (в очередной раз прощенная Роландом). Роланд бьется с Балисардом и попадает в ту же ловушку, что и его предшественники; но Брандимарт убивает чернокнижника. Кормчий рассказывает рыцарям, что Бали-сард был поставлен здесь по приказу короля Маноданта, надеявшегося таким способом вернуть сына. У короля было двое сыновей, одного в младенчестве похитил слуга, другого пленила Моргана и согласна вернуть его только в обмен на Роланда. Балисард не пропускал ни одного проезжего рыцаря, рассчитывая, что рано или поздно этим рыцарем окажется Роланд.

Роланд отправляется к королю, выдает себя за другого и обещает добыть для него Роланда.

Песнь XII. Оригилла доносит королю, что один из ее спутников Роланд, и за этот донос король дарует ей свободу вместе с Грифоном и Аквилантом. Роланд и Брандимарт брошены в темницу, но Брандимарт выдает себя за Роланда, а настоящий Роланд отпущен на свободу и спешит в царство феи Морганы. Астольф, не ведая о причинах обмана, раскрывает его, и Брандимарт приговорен к смерти.

Песнь XIII: Роланд возвращается к знакомому озеру и отбирает у Морганы Зилианта. Вместе с ним и встреченной по пути Флорделизой он отплывает на остров короля Маноданта. По прибытии обнаруживается, что старший, похищенный в младенчестве сын короля — не кто иной, как Брандимарт. Король обретает сразу обоих сыновей.

Пути паладинов вновь расходятся. Роланд, с которым не пожелал разлучаться Брандимарт, вновь устремляется к Альбракке, Ринальд, Астольф и Дудон — во Францию. Кит феи Альцины, сестры Морганы, уносит Астольфа в открытое море (первый непосредственный стык с сюжетом «Неистового Роланда» — VI, 33 сл..)

Песнь XIV. Ринальд по дороге во Францию встает во главе подкреплений, идущих из Венгрии, и прибывает в Прованс в тот момент, когда Родомонт довершает истребление лангобардского войска. Не лучше приходится и венграм, как только они вступают в бой. Дудон взят в плен.

Песнь XV. Бой Ринальда и Родомонта. Подходят основные силы Карла. Родомонт обрушивается на них. Ночь, Услышав, что Ринальд отъехал в Арденны, Родомонт бросается за ним. Остатки его войск грузятся на корабли и отплывают восвояси. С ними плывет пленный Дудон (еще один стык — «Неистовый Роланд», XXXIX, 22–23). Родомонт схватывается с Феррагусом, странствующим по свету в поисках Анджелики.

Ринальд, который и не думал никуда уезжать, пускается вслед за Родомонтом, но обгоняет его и первым прибывает в Арденнский лес. Здесь его жестоко наказывают Амур и грации, которыми он так долго пренебрегал: он пьет из источника любви и вновь охвачен страстью к Анджелике.

Марфиза упорно и безуспешно преследует Брунеля, конь под которым (украденный у Сакрипанта Белолоб) много резвее ее коня: чувствуя себя в безопасности, Брунель не торопится и всячески издевается над преследовательницей.

Песнь XVI. Под Марфизой падает конь, она сбрасывает с себя доспехи и продолжает преследование пешей, пока ее не останавливает встреча с неким рыцарем и дамой.

Брунель достигает Бизерты и пожалован за свои услуги королевским титулом. Волшебный перстень открывает взорам убежище Атланта, но проникнуть в него невозможно — его защищает отвесная скала и несокрушимые стеклянные стены. Брунель подает совет, как выманить Руджьера из неприступного укрытия. Следуя его совету, у подножия горы устраивают турнир. Действительно юноша очарован открывшимся перед ним зрелищем и, несмотря на мольбы и предостережения Атланта, сходит с горы. Брунель выставляет перед ним еще одну приманку — бывшего Сакрипантова коня — и легко добивается обещания присоединиться к Аграманту. Руджьер ничего так не желает, как вскочить на коня, схватить меч (Бализарду, также подаренную ему Брунелем) и вмешаться в толпу турнирных бойцов.

Песнь XVII. Руджьеру нет равных на турнире: никто после схватки с ним не может удержаться в седле. Один из противников предательски его ранит: разгневанный Руджьер платит ему смертельным ударом (нарушая турнирные законы).

Роланд и Брандимарт приближаются к тому месту, где в стародавние времена погиб Нарцисс, приникший к своему отражению. У истории Нарцисса есть, оказывается, продолжение: фея Сильванелла, влюбившись в мертвого Нарцисса, заколдовала источник таким образом, что каждый, взглянувший в него, будет пленен прекрасным женским образом и погибнет той же смертью, что и Нарцисс. Мост, ведущий к роковому источнику, охраняет Изольер, с ним вступает в бой Сакрипант, спешащий в царство Градасса. Роланд разнимает сражающихся.

Песнь XVIII. Роланд и Брандимарт достигают, наконец, Альбракки. Анджелика, услышав, что Ринальд уехал на родину, бросает крепость на произвол судьбы и сопровождаемая Роландом и Брандимартом устремляется вслед за предметом своей страсти. Осаждающие скачут в погоню — их останавливает и рассеивает Брандимарт, а Роланду приходится иметь дело с лестригонами, диким народом людоедов.

Песнь XIX. Брандимарт и Флорделиза встречают Марфизу, преследующую Брунеля, и она отбирает у Брандимарта коня и доспехи. Продолжая путь, она встречает двух рыцарей, с которыми в будущем ей суждено достичь Франции (еще один сюжет, подхваченный с этого места «Неистовым Роландом» — XVIII, 98–101).

На Брандимарта нападают разбойники; безоружный, он вынужден спасаться бегством, но, наткнувшись на тело убитого Агрикана, хватает оружие мертвого и расправляется с разбойниками.

Роланд достигает Сирии и отплывает вместе с царем Дамаска Норандином на Кипр, где должен состояться турнир за обладание рукой прекрасной Люпины.

Песнь XX. У Норандина есть соперник — греческий принц Констант. Среди рыцарей Норандина на турнире отличается Роланд, среди рыцарей Константа — Грифон и Аквилант. Констант, узнав, кто помогает его сопернику, прибегает к обману и вынуждает Роланда покинуть остров.

Роланд и Анджелика оказываются в Арденнском лесу: Анджелика пьет из источника, убивающего любовь, и на место страсти, приковавшей ее к Ринальду, приходит отвращение. Появляется Ринальд, только что испивший из источника с противоположным действием. Паладины берутся за мечи.

Песнь XXI. Поединок Роланда и Ринальда прерван по повелению императора. Анджелика отдана под охрану герцога Наима, Карл обещает решить ее судьбу.

Турнир в Атласских горах завершился. Брунель, получив от Руджьера обратно свои доспехи, хочет выдать себя за победителя. Но по доспехам в нем опознают убийцу одного из турнирных бойцов и Аграмант посылает его на виселицу. Вмешивается Руджьер, открывает истину, Аграмант посвящает Руджьера в рыцари.

Песнь XXII. Аграмант проводит смотр своих войск. Возвращаются остатки Родомонтова флота.

Продолжается бой Родомонта и Феррагуса. Мимо скачет вестник, посланный к Карлу из Монтальбана, осажденного королем Марсилием. Узнав о том, что испанский король вторгся во Францию, Родомонт и Феррагус заключают мир и отправляются на помощь Марсилию. Малагис пытается преградить им путь, напуская на них полчище демонов, но сарацинские рыцари, шутя, справляются с чертями и захватывают в плен Малагиса и Вивиана (очередная связка с «Неистовым Роландом»: XXV, 74–75).

Песнь XXIII. Родомонт и Феррагус прибывают к Монтальбану. Туда же подходит войско Карла. Генеральное сражение.

Песнь XXIV. Сражение продолжается. Карл схватывается с Марсилием, Ринальд с Феррагусом, Роланд с Родомонтом.

Песнь XXV. Чудовищным ударом Родомонт оглушает Роланда, но в это время из засады выходит полк Брадаманты, сея панику среди сарацинов. Брадаманта вступает в бой с Родомонтом.

Брандимарт, путешествующий с Флорделизой, попадает в заколдованный замок и видит изображения великих мужей из рода д’Эсте. Бьется с великаном, который использует вместо палицы дракона, причем раненный великан превращается в дракона, а дракон становится великаном. Великан в конце концов убит, и еще Брандимарт убивает некоего рыцаря.

Песнь XXVI. Брандимарт целует отвратительную змею, которая оборачивается феей Фебозиллой. Фея в благодарность зачаровывает коня и доспехи Брандимарта и просит сопроводить на родину даму по имени Дористелла, мужа которой Брандимарт убил вслед за великаном. Дама по дороге рассказывает свою историю.

Она любила Теодора, но замуж ее выдали за старика и ревнивца. В отсутствие хозяина его доверенный слуга, польстившись на деньги, пустил Теодора к Дористелле. Муж неожиданно вернулся; любовник успел скрыться, но в спешке забыл плащ. Слугу отправили на виселицу, но по дороге его встретил Теодор и набросился на него с побоями, утверждая, что тот украл у него в трактире плащ.

На Брандимарта и двух его дам нападают разбойники. Разбойники рассеяны и их предводитель Фуджифорка схвачен.

Песнь XXVII. Фуджифорка открывает Брандимарту, что много лет назад похитил дочь у отца Дористеллы.

Брандимарт доставляет Дористеллу на родину, где уже появился во главе войска Теодор. Всеобщее примирение, сопровождаемое узнаванием: Флорделиза и есть похищенная в младенчестве сестра Дористеллы.

Брандимарт и Флорделиза сочетаются браком и вместе продолжают поиски Роланда. Буря заносит их корабль в окрестности Бизерты и Брандимарт, давно окрещенный Роландом, вынужден, оказавшись среди неверных, выдавать себя за приверженца сарацинской веры.

Песнь XXVIII. Брандимарт бросает вызов рыцарям Аграмантова двора и бьется с Аграмантом. Поединок, в котором отличаются оба противника, прерван нападением львов. Охота на хищников. Аграмант приказывает снаряжать корабли для похода на Францию.

Песнь XXIX. Аграмант высаживается в Испании и быстрыми переходами идет к Монтальбану. Здесь продолжается битва: Оливьер бьется с Трандонием, Оджьер-Датчанин — с Серпентином, Карл одолевает Марсилия, Ринальд добивает Феррагуса, который сопротивляется из последних сил. Брадаманта сражается с Родомонтом, а очнувшийся от обморока Роланд следит за их поединком и первым видит бесчисленные полчища Аграманта. Он благодарит бога за эту удачу, которая, как он надеется, позволит ему отличиться в глазах императора и заслужить драгоценную награду — Анджелику. Карл, также заметивший новую угрозу, оставляет Марсилия и разворачивает строй против Аграманта. Во главе французов — Ринальд, бросивший совершенно обессиленного Феррагуса.

Песнь XXX. Ринальд сдерживает натиск вражеских полчищ.

Песнь XXXI. Феррагус удаляется с поля боя и, склонившись над ручьем, теряет шлем (подхват сюжета — в «Неистовом Роланде»; I, 14). Роланд, распаленный рассказом Феррагуса о подвигах Ринальда, бросается в бой. Его схватка с Руджьером прервана Атлантом, который отвлекает Роланда колдовским миражем. Роланд вновь оказывается вдали от поля боя и, заглянув в источник, видит великолепную залу из прозрачного кристалла, полную красавиц. Паладин прыгает в воду.

КНИГА III

Песнь I. Мандрикард, сын Агрикана, отправляется мстить убийце отца. Уходит он в путь без доспехов и оружия, намереваясь завоевать их в бою. Попадает к Источнику Феи, где ему предстоит ряд испытаний. Прежде всего это сражение с защитником Источника — им является Градасс. Мандрикард побеждает и в ожидании следующего испытания расправляется с разбойником Малапреза.

Песнь II. Мандрикард должен сжать волшебное поле и свалить волшебное дерево. На поле из каждого упавшего зерна рождается хищный зверь или чудовище, а каждый листок, упавший с дерева, превращается в хищную птицу. Преуспев и на этот раз, Мандрикард убивает десятихвостого змея и становится обладателем щита и доспехов Гектора. До полного доспеха не хватает меча: мечом Гектора владеет Роланд, и Мандрикард дает клятву другого меча, кроме Роландова, не носить.

Все пленники феи — Градасс, Сакрипант, Изольер, Грифон, Аквилант — обретают свободу. Грифона и Аквиланта ждет встреча с двумя их феями-покровительницами, Белой и Черной, и те, дабы удержать рыцарей от возвращения во Францию (где им суждено погибнуть), посылают их сражаться с чернокнижником по имени Орилл. Могучие удары рыцарей бессильны ему повредить, так как все нанесенные ему раны мгновенно заживают, а все отрубленные члены прирастают на место.

Песнь III. Грифон и Аквилант убивают чудовищного крокодила и продолжают бой с Ориллом. Показывается рыцарь, ведущий закованного в цепи великана (см.: «Неистовый Роланд», XV, 65–75).

Мандрикард и Градасс, странствующие вместе, видят на берегу моря нагую, прикованную к скале девицу. Это Люцина, дочь кипрского короля, обреченная в жертву чудовищу. Рыцари устремляются к ней на помощь. Клинок не берет чудовище, но Мандрикард подводит его к горной расщелине, куда слепое чудовище и низвергается. Оно не убито, но у беглецов теперь есть время взойти на корабль. Едва они успели отчалить от берега, как чудовище появляется вновь и чуть не топит корабль, метнув в него огромной скалой (продолжение этого сюжета см.: «Неистовый Роланд», XVII, 26–64).

Песнь IV. Буря прибивает корабль с беглецами к побережью Франции, и Градасс с Мандрикардом становятся свидетелями развязки Монтальбанской битвы.

Ринальд, пустившись в погоню за своим неожиданно ускакавшим конем, выходит из боя (см.: «Неистовый Роланд», I, 10–12), и христианское войско, оставшись без предводителя, прекращает сопротивление. Бегство продолжается вплоть до самых стен Парижа. Брадаманта просит Родомонта отложить их поединок: она хочет следовать за своим государем. Родомонт в этой просьбе отказывает, и Руджьер, свидетель его нелюбезного отказа, бросает ему вызов.

Песнь V. Родомонт признает себя побежденным. Руджьер открывает Брадаманте свою родословную, восходящую к Гектору. Брадаманта открывает перед ним свое лицо. Узнав в рыцаре даму, Руджьер поражен ее красотой. Брадаманта же покорена его доблестью. На Брадаманту нападают пять сарацинских царей, и один из них наносит ей рану в голову, на которой нет шлема. Руджьер вступается за свою собеседницу.

Песнь VI. Все нападавшие убиты, но Брадаманта, увлекшись погоней, разлучилась с Руджьером. Разыскивая ее, Руджьер встречается с Мандрикардом и Градассом. Ссора между рыцарями: Мандрикард оспаривает у Руджьера право носить герб Гектора, у Градасса — право притязать на меч Роланда. Поединок Градасса и Мандрикарда. Появляется Брандимарт и зовет всех выручать Роланда из Источника Смеха.

Песнь VII. Мандрикард, исключенный жребием из числа участников этого предприятия, решает присоединиться к Аграманту, разбившему лагерь под Парижем (см.: «Неистовый Роланд», XIV, 30). Руджьера и Градасса постигает неудача: оба попадают в Источник Смеха, их вовлекают в свой хоровод наяды, и они забывают о том, что их сюда привело. Брандимарт, наставляемый Флорделизой, выводит из источника Роланда, Руджьера и Градасса. Карлик предлагает им чудесное приключение. В пути Роланд и Градасс ссорятся, бьются и разъезжаются: Градасс и Руджьер — за карликом (см.: «Неистовый Роланд», И, 45), Роланд и Брандимарт — в Париж.

Песнь VIII. Штурм Парижа. Роланд и Брандимарт прибывают в решающую минуту, освобождают пленных паладинов и ударяют по сарацинам с тыла. Ночь разъединяет сражающихся (см.: «Неистовый Роланд», VIII, 69–70).

Брадаманта засыпает на берегу ручья, ее видит Флордеспина, дочь Марсилия, принимает за рыцаря и пленяется ее красотой (см.: «Неистовый Роланд», XXV, 26 слл).

Тут Боярдо, удрученный зрелищем Италии, охваченной пожаром галльского нашествия, бросает перо.

ПЕСНЬ ПЕРВАЯ (ТЕМНЫЙ ЛЕС)

Песнь I

Карл отбирает у Роланда Анджелику и передает ее Наиму

Вступление

1 Пою дам и рыцарей, пою брани и любовь,[1]
И придворное вежество, и отважные подвиги
Тех времен, когда мавры из заморской Африки
Столько зла обрушили на французский край,
Устремленные гневом и юным пылом
Аграманта, их короля,
Вставшего отмстить за Троянову смерть
Карлу, императору Римскому.
2 И на том я поведаю о Роланде[2]
Сказ, не сказыванный ни в повести, ни в песне:
Как герой, столь славный своею мудростью,
Неистов стал от любви, —
Если только та, от которой
У меня самого заступает ум за разум,
Мне оставит сил
Довести обещанное до края.
3 Благороднейший отпрыск Геркулеса,[3]
Светоч и украшение нашего века,
Снизойди, Ипполит,
К тому малому, что может и хочет смиренный твой слуга!
Отплатить за твои благотворения
Могут лишь слова мои и перо мое;
Не пеняй же, что дар мой необилен —
Сколь могу, столь дарю.
4 А меж доблестных героев, о которых моя хвала,[4]
Ты услышишь
И о том Руджьере,
В коем древний твой корень и славных твоих отцов.
Вышнюю его честь, громкие его подвиги
Ты услышишь, если склонишь ко мне слух
И дашь волю на миг возвышенным своим мыслям,
И вместишь меж ними и этот стих.

Король Карл отбирает Анджелику у Роланда,

5 Роланд,[5]
Издавна влюбленный в прекрасную Анджелику,
И по Индии, Мидии, Татарии
В честь ее сеявший трофеи несметные и бессмертные,
Воротился с нею в пределы Запада,
Где у Пиренейских круч
С воинствами французскими и немецкими
Распростер свой стан император Карл,
6 Чтобы покарать за безумный пыл[6]
Марсилия-царя и Аграманта-царя —
Одного — за то, что ополчил он из Африки
Всех, кому под силу копье и меч,
Другого — за то, что возжег Испанию
К сокрушению престола французских владык.
Во-время приспешил Роланд,
Но невдолге привелось ему раскаяться, —
7 Ибо здесь не стало у него возлюбленной —
(Такова тщета всех умыслов людских!) —
Ибо та, за кого подвизался он мечом
От закатных берегов до восточных берегов,
Отторгнута от него
В родной земле, средь стольких друзей, —
Так повелел премудрый император,
Угасить желая грозящий пожар,
8 Ибо памятовал свежую распрю[7]
Меж Роландом и Ринальдом, двоюродным его,
Которые оба о дивной той красавице
Любовным желанием жглись в душе;
И Карл, противясь раздору,
Лучшим двум грозившему сподвижникам,
Отдал деву, бывшую тому причиною,
Под охрану седому баварскому Наиму,
9 Посуливши руку ее в награду
Тому из двоих, кто в решительном бою
Больше умертвит неверных
И знатнейшим подвигом прославит свой меч.
Но не так сбылось, как желалось:
В бег обращено было крещеное воинство,
Пленным стал баварский князь и его ближние,
И безлюден его княжий шатер.

Анджелика спасается бегством

10 А девица того шатра,
Не желавши стать добычею победившего,
Вскочила в седло и пустилась прочь,
Упреждая побегом поражение:
Верно, чуяла она, что сурова в тот день
Обернется судьба к Христовым верующим.
И вот въезжает она в лес, и на узкой тропе
Пешего она встречает рыцаря.
11 Вкованный в доспех, в шеломе над челом,[8]
С мечом при бедре, со щитом в руке,
Несся он по лесу легче и быстрей,
Чем бегун, налегке соревнуя за красный плащ.
Ах, ни самая робкая пастушка
Не отдернет так ногу перед едкой змеей,
Как рванула поводья Анджелика
Прочь от приближающегося пешего!

и встречает в лесу Ринальда

12 Это был Ринальд, удалой паладин,[9]
Сын Амона, владетель Монтальбана,
У которого только что скакун его Баярд
Вырвался из крепких рук по воле случая.
Издали,
С первого же взгляда на красавицу
Он признал в лице ее те божественные черты,
Чьими чарами был в любовных путах.
13 А красавица устремляется прочь,
А красавица мчит стремглав
Меж частых стволов, меж редких стволов,
Не разбирая доброго пути:
Бледная, трепещущая, вне себя,
Вверясь скакуну,
Кружит она круги по дикому лесу,
И вот перед нею открывается река.

и сарацина Феррагуса

14 А над тою рекою сарацин Феррагус, [10]
В кровавом поту, в битвенной пыли,
Искал от боевых забот
Отдыха и глотка воды.
Поневоле замедлил он на этом берегу:
В торопливой жажде
Уронил он в струю шишак
И напрасно его отыскивал.
15 С криком, во весь опор
Вынеслась на него перепуганная красавица;
Вскакивает Сарацин на крик,
Смотрит в ее лицо
И узнает
В бледной и смятенной от перепуга
Ту, о которой он так давно не слышал, —
Во всаднице этой — прекрасную Анджелику.

Они бьются за нее,

16 Он был рыцарь,
И сердцем горяч, как Ринальд и как Роланд:
Без шлема, как в шлеме
Рьяно он прянул на защиту девицы —
С мечом наголо, с криком на бегу
Против неоробелого Ринальда.
Не раз они видывали друг друга,
Не раз переведывались булатом!
17 Жестокая заварилась сеча:
Нога к ноге и клинок на клинок.
Не латам и не кольчуге —
Наковальне бы не в мочь такие удары.
Длится ратный труд один на один,
А меж тем скакун красавицы помнит свой путь:
Он, пинаемый пятами ее,
Мчит сидящую по лесам и лугам.
18 А когда утомились воители
Тщетно одолевать друг друга,
И ни этот над тем, ни тот над этим
Не явился искусней мечом в руках, —
То первый Ринальд из Монтальбана
К испанцу обратил свое слово,
Горя любовью,
Из-за коей места себе не чуял.

а потом мирятся и пускаются вслед

19 Он сказал: «Ты мне чаешь казни —
А со мною и себя ведь казнишь!
Если впрямь это юное солнце
Ясными лучами зажгло твое сердце, —
То к чему тебе со мною тратить время?
Убьешь ты меня или пленишь ты меня —
А красавица не станет твоею:
Мы здесь медлим, а она себе скачет.
20 Так не лучше ли, упрямый влюбленный,
Наперерез
Застичь ее, задержать ее,
Пока вовсе не скрылась она прочь?
А как станет она нашею —
Вот тогда и померяемся мечами:
Иначе, как мы ни силься,
Ничего нам не будет, кроме урона».
21 Басурман не отвергнул предложимого,
И спору пришел конец до поры:
Быстрое настало замирение,
Истребились вражда и гнев,
Да так, что нехристь
Не пустил Ринальда пешим от речной струи:
Убедил его он сесть за седло к себе,
И скорее вскачь вслед красавице.
22 Ах, хороши были старинные эти витязи!
Враги по вере, соперники по любви,
Еще томные всем телом
От боли боевых ударов,
А уж вот они оба с чистым сердцем
Мчат вдвоем по черным чащам и кривым тропам, —
И в четыре шпоры доспевает скакун
До распутья, где дорога раздваивается.

Феррагус встречает дух Аргалия,

23 И вот, не зная,
По какому пути пустилась красавица,
Ибо на обоих
Одинаков был свежий след, —
Разошлись наудачу
Ринальд направо, сарацин налево.
И долго кружил Феррагус в лесу,
Покамест не пришел, откуда вышел.
24 Пришел он опять к реке,
Куда уронил свой шлем.
Что ж! хоть бы шлем
Из речной похитительной волны
Добыть, не добыв красавицу.
Вот он сходит в том месте на влажный берег —
Но так этот шлем ушел в песок,
Что не просто было его вызволить.
25 Обнаживши древесный сук,
Делает он длинный шест,
Пытает пучину, шарит по дну,
Не минует ни единого места,
Как вдруг
Средь упорных своих хлопот
Видит он: по пояс встает из воды
С пугающим ликом — витязь.
26 Весь в броне, но с открытой головой,
В правой длани держал он тот самый шлем —
Шлем, так долго
Исканный и не сысканный Феррагусом.
«Вероломец! обманщик! —
В гневе он гласит басурману, —
Ты давно мне обещал его, —
Что ж теперь жалеешь оставить?
27 Вспомни, нехристь:[11]
Как сразил ты Анджеликина брата —
(А это я!) —
То оружие мое бросив в реку,
Посулил ты мне бросить за ним и шлем.
За тебя мне это сделала судьба —
Так о чем твое горе?
Не о том ли, как ты неверен слову?

который посылает его за шлемом Роланда

28 Если ж впрямь ты хочешь доброго шлема — [12]
То ищи иного и вздень со славою!
Один такой шлем — на паладине Роланде,
Другой — на Ринальде, еще того отменнее:
Это шлем Альмонта и это шлем Мамбрина —
Доблестью своею стяжай любой,
А сей, обещанный,
По-обещанному мне и оставь!»
29 Внезапен был призрак над водою —
Волосы зашевелились у сарацина,
Побледнело лицо,
Голос в гортани замер.
Аргалий —
Звался тот, кого он убил здесь когда-то;
И Аргалий его корил вероломством,
А он сгорал от стыда и гнева.
30 Cлыша правду[13]
И не чая себе оправданий,
Он не размыкал безответных губ,
Но стыд переламывал его сердце.
И поклялся он Ланфузою, матерью своей,
Что иного не надвинет он шлема,
Нежели который сорвал Роланд
С головы у горделивца Альмонта.
31 И он верен остался этой клятве —
Да, верней, чем прежней, данной Аргалию.
Недовольный едет он прочь,
Угрызаясь и терзаясь вседневно,
С единой целью —
Здесь иль там, но сыскать паладина Роланда.
А меж тем на другой дороге
Славного Ринальда ждали другие приключения.

а Ринальд гонится за конем своим Баярдом

32 Чуть прошел он, вдруг видит:
Впереди взвился буйный его скакун.
«Стой, мой Баярд, стой!
Худо мне без тебя!» —
Он кричит, но жеребец не слушает,
Быстрым бегом уносясь все дальше.
В ярости мчится за ним Ринальд —
А мы последуем за прекрасной Анджеликой.

Тем временем Анджелика в своем бегстве

33 Скакала Анджелика по чащам
Темным и страшным, безлюдным и диким;
Шелест листьев в ветках
Дубов, тополей и вязов
Внезапным страхом
Гнал ее на окольные тропы,
И всякая тень на всхолмье и во вздолье
Мнилась Ринальдом, мчащимся по пятам.
34 Так козочка, так юная лань[14]
Видит сквозь зелень родной рощи,
Как милую ее мать
Лютый барс, смяв, рвет, вгрызшись в горло, в грудь и в бок,
И летит она из сени в сень,
Трепеща тревогой и страхом,
И хищной пастью
Видится ей каждый задетый куст.
35 День и ночь и новое утро
Носилась Анджелика, не зная, где,
И опомнилась в ласковой дубраве,
Шелестящей под веющим зефиром,
А вокруг журчали два ручья,
Обновляя и лелея мураву,
Неспешными струйками меж круглых камешков
Сладкие разливая созвучия.
36 Здесь-то, полагая себя
В безопасной дали от Ринальда,
Рассудила она отдохнуть
От томящего пути и палящего лета,
И нисходит в цветы, и пускает в травы
От узды избавленного коня,
И он бродит над светлыми волнами,
Где свежею муравою пышны берега.
37 Видит она рядом купу шиповника
В цветущих ветвях и румяных розах
Над зеркалом чистой влаги,
Тенистыми дубами укрытую от полдня,
В глубине своей вместившую
Прохладный приют меж густых теней, —
Так свились там ветки и листья,
Что не мог проникнуть ни луч, ни взгляд.
38 Нежные травы
Там сплетались в ложе, маня вздохнуть, —
И красавица
Там садится, ложится, засыпает, —
Как вдруг
Звук копыт разрывает недолгий ее сон;
И, приподнявшись неслышно,
Видит она у реки рыцаря в латах.

встречает незнакомого рыцаря,

39 Друг ли он? враг ли он?
Сердцем зыблясь меж надеждой и страхом,
Не дыша,
Ждет красавица, что с нею станется.
А рыцарь спускается к берегу,
На ладонь опускает голову,
В тяжкой думе
Недвижимый, как каменная скала.
40 Не час и не два
Скорбный рыцарь не подымал лица,
А потом
Голосом, перехваченным вздохами,
Томные изливает он сетованья.
От которых дрогнул бы камень и смягчился тигр.
Щеки его были, как два ручья,
Грудь — как Этна.
41 «Ах, жестокая дума, лед и пламень моей души
(Так сказал он), ты грызешь меня и точишь!
Что мне делать? Пришел я слишком поздно,
А другой доспешил уже до плода:
Я добился только слова, только взгляда,
А другой стяжал всю добычу.
Ни цветка, ни плода мне на долю, —
Отчего же все о ней крушится сердце?
42 Девушка подобна розе —[15]
В саду, на родимой ветке,
В беспечном, уединенном,
Безопасной от пастуха и стада:
Нежный ветер и роса рассвета
И земля и влага к ней благосклонны;
Только те, кто влюблены и любимы,
На груди и в кудрях ее лелеют;
43 Но едва сорвется
С зеленого стебля материнской ветви —
И красу, и прелесть, и славу пред людьми и богом —
Все она теряет.
Девушка, отдавши другому
Тот цветок, что лучше света и жизни, —
Уже ничто
Для иных сердец, о ней пылавших.
44 Для иных — ничто,
А единым, кому далась она, — любима?!
Ах, судьбина немилостивая и злая:
Другим — торжество, а мне — изнеможенье?
Мне ли она не милее всех,
Мне ли с ней расстаться, как с душою?
Лучше пусть иссякнет моя жизнь,
Если я не в праве любить прекрасную!»

узнает в нем Сакрипанта

45 Если спросите, кто он был,[16]
Проливавший эти слезы над рекою,
Я скажу вам — это был Сакрипант,
Царь Черкесский и труженик страсти;
И добавлю — только любовь
Есть виною его терзанья.
Он был в сонме влюбленных в Анджелику,
И теперь она его признала.
46 От восточного предела к закатному
Вела рыцаря его любовь.
Он услышал в Индии (с какою болью!),
Что она за Роландом ушла на запад;
И узнал во Франции: император
Наложил на красавицу запрет,
Чтоб сберечь ее лучшему поборнику
Франкских лилий против черных мавров.
47 Он пришел в королевский стан,
Он услышал о битве, плачевной Карлу,
Искал следов Анджелики,
И доселе не мог сыскать.
Новое это горе
Умножило его страстную муку,
И слова его стенаний могли бы
Тронуть солнце на небесной тропе.

и решается довериться ему

48 И вот тут-то,
Между тем, как он сетует и страждет,
И очи его — жарких два потока,
И речи его нет нужды пересказывать, —
Своенравная его судьбина
Их доносит до слуха Анджелики.
Так в час, так в миг
Больше достигается, чем в тысячу лет!
49 Чутко ловила красавица
Слова и вздохи
Неизбывной его любви.
Не впервые она это слышала,
Но, тверда и холодна, как камень,
Не склонялась до жалости,
Гнушаясь всеми,
Никого не почитая ее достойным.
50 Лишь здесь, одна, в лесу —
В нем она увидела провожатого.
Ведь в воде по горло,
Лишь упрямец не закричит о помощи.
Упустив случай,
Где найти ей защитника надежнее?
Знала она давно и долго:
Всех любивших ей вернее был этот царь.
51 Впрочем, не о том она думала,
Чтоб из гложущих мук изнять влюбленного,
И былую боль
Вожделенною воздать ему радостью —
Нет: обманную выдумку сплетает она в уме —
Лишь столько внушить ему йадежды,
Чтобы нынче он послужил ей,
А там вновь она станет горда и тверда.
52 И вот из густых кустов,[17]
Прекрасная и нежданная,
Как на сцене
Диана или Венера из рощи или из грота,
Является она со словами:
«Мир тебе! Ниспошли тебя Всевышний
Быть защитником нашей чести;
А что ложно обо мне ты думал — забудь!»
53 Никогда так изумленно и радостно
Мать на сына не вскидывала глаз,
Оплакав его, как мертвого,
При вести, что не вернулся он с полком, —
Как изумленно, как радостно
Взвидел растерявшийся сарацин
Царский ее вид, нежную ее повадку
И поистине ангельское лицо.
54 Полный нежности и страсти, спешит он
К своей даме, к своей богине,
А она обвивает ему шею,
Как не стала бы, верно, в своем Катае.
Он при ней, и летит ее душа
В отчий край, в родные приюты,
И вновь в ней жива надежда
Воротиться в свой разубранный терем.
55 Поведывает она обо всем[18]
С того дня, как она его послала
Искать подмоги
У царя сериканов и набатеев;
И о том, как хранил ее Роланд
От гибели, от бессчастья и бесчестья;
И о том, что девический ее цвет
Так же свеж, как в первый день рождения.
56 Что ж, быть может, так оно и было —
Хоть и трудно в то поверить здравому толку;
Но все вмочь тому,
Кто метался и не в таких блужданиях.
Любовь зримое скрывает от зрения,
А незримое являет очам.
Сакрипант поверил:
В горькой доле чего ищешь, тому и веришь.
57 «Ежели Роланд Англантский[19]
Был столь прост, что упустил благовременье, —
Тем и хуже для него, ибо впредь
Уж не быть в судьбе столь щедрому зову
(Думал про себя Сакрипант).
Но я подражать ему не стану,
И того, что уступил он, не брошу,
Чтобы после о том не пожалеть.
58 Я сорву эту утреннюю розу,[20]
Чтобы от времени она не увяла —
Ибо знаю, что для женщины нет
Ничего иного желанней и слаще,
Даже ежели на ее лице
Ужас, и боль, и слезы:
Ни отпор, ни притворный гнев
Не помеха моему замыслу и делу».

Но таинственный всадник убивает Сакрипантова коня;

59 Так сказал он, и уж был наготове
К страстному подступу, — как вдруг
Громкий шум из чащи поражает его слух,
Он с досадой оставляет предприятое,
Вскидывает шлем
(Рыцарь должен быть всечасно при оружии!),
Уздает коня, садится в седло
И хватает копье наперевес.
60 И вот на опушку въезжает всадник,
Вид у него удалой и гордый,
Плащ, как снег,
Над гребнем шлема — белый султан.
Сакрипант, в досаде,
Что пришлец перебил ему дорогу
К лучшей из услад,
Смотрит на него свысока и мрачно.
61 Всадник ближе; наш царь бросает вызов
В жажде ссадить его с седла;
Тот не хочет уступать ему ни на волос
И готов себя показать;
Обрывает его гордые угрозы,
Наставляет копье, шпорит коня;
Сакрипант срывается, как буря,
И они сшибаются лоб в лоб.
62 Ни львы, ни буйволы так
Не бросаются сшибиться и сцепиться,
Как те рыцари в бешеном их напоре,
Копьями друг другу прободая щиты.
Дрогнула от схватки земля
С травянистых низин до нагих вершин;
И кабы не отменные латы,
Ни один бы не вынес целой грудь.
63 Два коня, не кривя на скаку,
Ударились, как баран в барана;
Конь язычника рухнул мертв,
Хоть и добрым конем считался вживе;
Конь врага тоже пал, но встал,
Боками почуяв шпоры, —
А басурманский простерся на земле,
Всею тяжестью придавив хозяина.
64 А неведомый единоборец,
Стоя прям над соперником и конем,
Рассудил, что их спор доспорен,
И не стал обновлять борьбу —
В лес по прямой тропе
Удаляется он, отдав поводья,
И когда язычник вызволился из-под бремени,
Тот был уже за версту.
65 Как пахарь, оглушенный молнией,[21]
Лишь отгрянет гром,
Встает с борозды, куда его бросило
Рядом с его мертвыми волами,
И глядит на сосну, уже без гордой вершины,
Которой он так любовался издали, —
Так спешенный Сакрипант
Поднимается с земли пред Анджеликой.
66 Он вздыхает, он стонет, но не с того,
Что сломал себе ногу или вывихнул руку,
А единственно сгорая стыдом —
Не случалось ему так ни прежде, ни после!
Мало, что он упал, —
Из-под тяжести вызволяла его дама!
Он был без слов;
Но она воротила ему дар речи.
67 «Полно! — молвила она, — не поддайтесь горю!
Что упали вы — не ваша вина,
А коня, которому бы нужнее
Отдых и корм, чем ратные труды.
И соперник ваш не венчался слаэой,
А явил себя проигравшим бой,
Ибо видела я сама —
Первым он оставил поле брани».

это была Брадаманта, сестра Ринальда

68 Но меж этих ее утешений
Подъезжает к ним вскачь на тяжелой лошади,
Рог через плечо, сума на боку, —
Посыльный, утомленный и хмурый,
И поровнясь с Сакрипантом, вопрошает,
Не проехал ли в лесу
Рыцарь с белым щитом
И с белым перьем на гребне шлема?
69 Сакрипант в ответ: «Видишь сам —
Это он свалил меня и скрылся.
Объяви же мне его имя,
Чтоб я знал, от кого я пеш!»
А гонец: «На такой вопрос
Я не задержусь ответом —
Знай: выбила тебя из седла
Доблестная рука прекрасной дамы.
70 Громка ее удаль, громче того красота,[22]
Имя ее знаменито:
Это Брадаманта
Подсекла завоеванную тобою славу».
Так сказав, отпускает он поводья,
А нерадостный сарацин
Не знает, что сказать и что сделать,
И лицо его в пожаре стыда.
71 Тяжко и тщетно
Думает он, что же случилось,
И все видит: победила его женщина,
И чем дальше, тем ему больнее.
Молча, без слов
Взбирается он на Анджеликина коня,
А девицу сажает на круп —
Ждать до лучшего случая и места.

Тут к Сакрипанту выбегает Ринальдов конь,

72 Не проехали они и часу,
Как слышат по окрестному лесу
Такой шум и треск,
Что как дрожью задрожала вся чаща;
И явился им могучий конь,
Раззолоченный, в пышном чепраке, —
Он несся вскачь через рвы и ручьи,
И круша стволы, пролагал себе дорогу.
73 «Если пыль и гуща ветвей
Не помеха моим очам, —
Говорит красавица, — то это Баярд
С треском ломит свой путь сквозь чащу.
Да, это Баярд —
Он понял, что мы в нужде
С одной лошадью, неладной для двоих,
И примчался сюда нас вызволить».
74 Черкес, сойдя, подступает к скакуну,
Простирает руку к узде —
Задними ногами тот бьет в ответ,
Переворотясь быстрее молнии;
Но копыта минуют цель —
Не то горе было бы витязю!
Такие копыта были у коня,
Что раздробили бы и медную гору.
75 А конь кротко бежит к красавице,[23]
По-человечьи смирен и повадлив,
Словно пес, что с трех дней разлуки
Скачет, радуясь у хозяйских ног, —
Баярд помнил,
Как в Альбракке он кормился из рук ее,
А она тогда любила Ринальда,
А Ринальд был глух и жесток.
76 Левою рукою берет она повод,
Правой треплет коню гриву и грудь,
И разумный конь
Повинуется ей, как агнец.
Сакрипант не теряет времени —
Он верхом, он взял Баярда в шпоры;
А красавица на своей лошади
Вновь из-за седла собралась в седло.

а за ним и сам Ринальд

77 Но случайно оборотясь,
Видит она пешего исполина в гулких латах
И в гневном омерзении
В нем угадывает Амонова сына.
Больше жизни он ее любит и желает,
А она от него прочь, как журавль от сокола.
Прежде он ненавидел, она любила —
Ныне же они обменялись участью.
78 А виною тому были два источника,[24]
Источавшие влагу, по-разному волшебную:
Оба в Арденнах, оба друг близ друга,
Но один льет в душу любовное желанье,
А кто пьет из другого — избывает страсть,
И прежний его жар обращается в лед.
Ринальд пил из одного, и гнетет его любовь,
Анджелика из другого, и гонит ее ненависть.
79 Эта влага, этот тайный яд,
Любящего неволящий к ненависти
Омрачает ясные очи
Анджелики, завидевшей Ринальда, —
И дрожащим стоном, с плачевным ликом
Заклинает она Сакрипанта
Не ждать подступающего героя,
А бежать и спасти ее от плена.
80 «Неужели, — молвит черкешенин, — [25]
Неужели мне так мало веры,
Что я вовсе нехорош и негож
Оберечь вас от вашего гонителя?
Неужели у вас уже не в памяти
И Альбракка, и битвенная ночь,
Где один, без лат,
Был щитом я вам от толп Агрикана?»
81 Та молчит, не зная, как быть,
В страхе видя, что Ринальд уже на подступе
И уж издали грозит сарацину,
Потому что узнал под ним коня
И узнал тот ангельский лик,
От которого сердце его в пламени, —
Но что стало меж двумя гордецами,
Я скажу вам в следующей песне.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ (ПИНАБЕЛЬ)

Песнь II

Битва Ринальда с Сакрипантом (на первом плане — конная, на втором — пешая). Слева — поворачивающаяся в бегство Анджелика, справа сзади — бес разнимает сражающихся

Вступление

1 Ах, неправедный Амор, почему
Так часто не смыкаются наши желанья?
Почему, вероломный, тебе любо
Видеть несогласие меж сердец?
Ты от легкого чистого ручья
Гонишь меня в темную пучину —
От той, к кому рвется моя любовь,
Шлешь любить ту, которой я противен.
2 Чрез тебя и Ринальду мила Анджелика,
А он ей и мерзок и отвратен;
А когда она его, любуясь, любила,
Это он отвечал ей черной ненавистью.
Как он мучитсяо том, как жалеет!
Воздалось ему мерой за меру —
Она так его теперь гнушается,
Что ей смерть желанней, чем он.

Ринальд бьется с Сакрипантом

3 Ринальд горделиво кричит черкесу:
«Прочь с коня моего, разбойник!
Я терпеть не привык:
Кто возьмет у меня мое — поплатится!
И девицу я тебе не оставлю —
Это был бы грех:
И добрый конь и прекрасная дама —
Не для такого разбойника, как ты!»
4 «Лжешь, что я разбойник, — [26]
С той же спесью кричит черкес. —
О тебе такая молва,
Что ты сам разбойник куда похлеще!
Попытаем же, кто достойней
И красавицы и коня, —
Ибо я в одном с тобой един:
Что прекрасней ее нет в целом свете».
5 Как зубастые два пса
Из-за зависти или иной вражды
Сходятся, скрежеща
И кося глазами, красными, как угли,
Чтоб с хриплым рыком и шерстью дыбом
Вонзить друг в друга яростные клыки, —
Так от криков и попреков к клинкам
Шли черкес и сын Амона Клермонтского.
6 Один пеш, другой вскачь —
Но от этого лучше ли сарацину?
Ничуть: едва ль
Не бессильней он несвычного отрока:
Природному повинуясь чутью,
Конь Баярд не хотел задеть хозяина,
И не мог черкес ни шпорой, ни поводом
Ни на шаг его двинуть, куда хотел.
7 Он его гонит, а тот встает;
Он ему «Стой!», а тот в рысь и вскачь;
Нагибает голову между ног,
Бьет копытом, играет хребтом;
Видит басурман,
Что не время укрощать своенравного,
Опирается на луку,
Привстает и соскакивает о левый бок.
8 Как избавился он легким прыжком
От Баярдова упрямого бешенства,
Так и началась
Эта славная схватка лихих двух рыцарей.
Меч звенит о меч, то вверх, то вниз, —
Млат Вулкана и тот не так быстр
В дымной пещере
Над ковальней, где куют перун Юпитеру.
9 То с размаху, то в упор, а то с хитростью —
По ударам видно искусников игры;
То они распрямятся, то сожмутся,
То прикроют себя, то приоткроют,
То надвинутся, то отступят,
Отразят, уклонятся,
Идут по кругу, —
Где один отшагнет, тут же встанет другой.
10 Вот, вскинув меч,[27]
Рушится Ринальд на Сакрипанта;
Тот подставляет щит —
Костяной под пластом каленой стали;
Меч Фусберт врубается в его толщь,
Гулом отзывается лес,
Сталь и кость разлетаются, как льдинка,
И стоит сарацин с онемелою рукой.

Анджелика в страхе бежит,

11 Как увидела боязливая красавица
Этот ярый крушительный удар,
Искажается красота ее страхом,
Как у жертвы, когда близится казнь,
И она не желает медлить,
Чтоб не стать добычей Ринальда —
Того Ринальда,
Что противен ей так, как она ему мила.

встречает отшельника,

12 Повернув коня,
Она гонит его трудною тропой в гущу леса,
Поминутно оборачиваясь, бледна,
Словно уже Ринальд у нее за плечами.
Недолго так проскакав,
Встречает она в лесной лощине
Отшельника, богомольного и кроткого,
С длинною до пояса бородой.
13 Исхудалый годами поста,
Медленно он ехал на ослике,
И, казалось, душа в его лице
Являла уединенную ясность.
Пред нежным обликом
Девушки, представшей на его пути,
Хоть давно увядший и немощный,
Дрогнул он любовным состраданием.

и тот вызывает демона,

14 А она его спрашивает,
Где есть путь ей к морю и к пристани
Она хочет покинуть Францию
И не слышать даже имени Ринальда.
Наш чернец умел волхвовать:
Ободряющим словом
Он сулит ей избавление от невзгод
И протягивает руку к своей суме.
15 Достает он книгу, а книга была волшебная:
Чуть прочел он в ней первый лист,
Как явился дух в обличье прислужника
И покорно внял его веленьям:
Связан писаным словом,
В тот понесся он лес, где лицом к лицу
Не давали друг другу спуску наши рыцари,
И отважно бросился между ними.

который разнимает бойцов

16 «Ради бога! — вскричал он, — скажите мне:
Если даже кто кого из вас зарежет,
Что вам проку
От надсады такой борьбы,
Если граф Роланд без спора и боя,
Не прорвав ни одной кольчуги,
Нынче мчит в Париж
Ту красавицу, за которую вы бьетесь?
17 Я Роланда повстречал за версту,
Он скакал с Анджеликою в Париж,
Тешась и смеясь,
Что ваш спор останется без награды.
Так не лучше ли,
Пока близко, пуститься им вслед,
Ибо где ни где, а в Париже
Он не даст вам на нее и взглянуть».
18 Видели бы вы,
Как смешались омраченные поединщики,
Как корили они себя: где глаза их и ум,
Что они вдались в обман сопернику?
Но вот храбрый Ринальд шагает к коню,
Дышит жаром, и бешена его клятва:
Если только настигнет он Роланда —
Вырвет сердце у него из груди.
19 Он подходит к Баярду.
И вскидывается в седло, и пускается вскачь,
Не сказав «прости», не позвав за седло
Пешего, оставшегося в чаще.
Ярый конь под хозяйскими шпорами
Все крушит и сносит на бегу —
Ни рвы, ни реки, ни скалы, ни сучья
Не своротят его с пути.
20 Не дивитесь, государь мой,[28]
Что так быстро Ринальд овладел конем,
Столько дней догоняв его напрасно,
И не могши дотянуться до повода.
У коня был человечий ум,
И не зря он несся в такие дали,
А затем, чтобы привести господина
К даме, о которой так громко тот страдал.
21 Ускользнувшую из Наимова шатра[29]
Уследил Анджелику скакун —
В тот час без седока,
Ибо рыцарь сошел с его седла
На тот самый бой,
Где равно были неистовы Ринальд и Руджьер;
И с тех пор не сбивался наш конь с ее следов
В жажде воротить ее влюбленному.
22 Чтоб его завлечь в ее места,
Он маячил ему в долгом лесу,
А вскочить в седло не давал,
Чтобы тот не своротил его с дороги.
Это он
К ней доставил Ринальда и раз и два,
И напрасно: встал на пути
Один раз Феррагус, а другой раз — черкес.

Ринальд скачет искать Роланда,

23 А теперь и он поверил демону,
Сбившему Ринальда на мнимый путь,
И понес свою конскую службу,
Как всегда, и твердо и послушно.
Ринальд шпорит коня к Парижу
Жгут его гнев и страсть,
И не то, что конь,
А и ветер ему кажется медленным.
24 Чтоб сойтись с Англантским героем,
Даже ночью он не хочет привала —
Столько веры в нем в пустые слова
Вестника лукавого чародейства.
Так он скачет от зари до зари,
И вот перед ним открылись
Те места, куда бедствующий Карл
Свел остаток пораженного воинства.

но Карл посылает его вместо этого в Англию

25 В ожидании боя и осады
От ливийского короля,
Он спешил скликать храбрых и отважных,
Крепить вал, рыть ров;
Ничего не упускал император
Сильного к обороне,
И решил он призвать к себе из Англии
Новый люд для нового стана,
26 С новой ратью выйти на брань,
Перебросить жребий битвенной удачи, —
И Ринальда он тотчас шлет в Британию,
В ту, что нынче — английский край.
Сетует паладин —
Не из неприязни к той земле,
А с досады, что Карл его торопит
И ни дня не дает ему промедлить.
27 Недоволен, как никогда,
Был Ринальд, которому отказывали
Искать светлый лик
Той, что вынула ему душу из тела.
Но, покорный Карлу,
Тотчас он тронулся в путь,
В несколько часов приспел в Кале,
В тот же день взошел на корабль,

В пути Ринальда застигает буря,

28 Кормчим наперекор
Выплыл в море, чтоб скорее вернуться, —
А море было смутным и шумным
И зримо грозило грозою,
И вот вознегодовавший
Ветер вздыбил злобную бурю,
Валами со всех сторон
Охлестывая по самую мачту.
29 Быстро моряки
Свивают широкие паруса,
Чтоб вернуться к пристани,
Откуда в недобрый отчалили они час;
Но «Нет! — свирепеет ветер, —
Не к лицу мне ваше своеволье!» —
И ревет, и свищет, и грозит крушеньем,
Если поплывут не по его гону.
30 То в корму, то в нос
Бьет неистовый все круче и круче;
Мечется корабль на малых парусах,
И его несет в открытое море…
Но как должен я выплесть
Из разных нитей — разную ткань,
То покину я Ринальда на волнуемой корме,
А вернусь к сестре его Брадаманте.

Тем временем Брадаманта в поисках Руджьера

31 Это та знаменитая дева,[30]
От которой пал Сакрипант,
Достойная сестра своего брата,
Дочь Амона и герцогини Беатрисы.
Ее мощь и пыл
Были столь же любы Карлу и франкам
(Есть ли выше хвала?),
Как прославленная доблесть Ринальда.
32 А влюблен в нее был герой,[31]
Рожденный от Руджьерова семени
Злополучной Аголантовой дочерью;
Вместе с маврами пришел он за их царем.
И он не был отвергнут, в сердце девы
Не медвежья текла кровь и не львиная;
Но один лишь раз им дозволила судьба
Увидеться и перемолвиться.
33 И теперь Брадаманта искала милого
Своего Руджьера, сына Руджьера,
Без единого спутника в путях,
Но спокойна, как с тысячною стражей.
И вот,
Бросивши черкеса в грязь лицом,
Миновала она лес, а за лесом горный кряж,
И выехала к дивному источнику.

встречает Пинабеля

34 Он струился среди чистого луга
В сени древних тенистых деревьев,
Добрым шелестом звавших путников
Здесь испить и здесь отдохнуть;
А зеленый холм по левую руку
Их хранил от полуденного зноя.
Но, оглядевшись вокруг ясными очами,
Вдруг заметила воительница рыцаря.
35 Он сидел под лиственной сенью
На зеленом, белом, желтом, красном,
Один, безмолвен, задумчив
Над прозрачно льющеюся струею;
Щит и шлем висели на ветке бука,
Конь стоял, привязан к стволу;
Очи долу, влажные взоры,
Все являло томность и скорбь.
36 Общее людское желанье
Слышать новое о чужих заботах
Побуждает девушку спросить,
Отчего он, рыцарь, так печален?
И тот не остался скрытен
Пред учтивой просьбой
И достойным облцком той,
В ком увидел он юнца-удальца.

Он рассказывает, как волшебник Атлант похитил его даму

37 «Сударь (так он начал), я держал мой путь[32]
С пешими моими и конными
В императорский стан, где на выходе из гор
Карл Великий ждал напасть на Марсилия;
И со мною была юная красавица,
О которой пылало мое сердце.
Но у города Родонны нам предстал
Латный воин на крылатом коне;
38 Смертный ли, адское ли исчадье,
Но, завидев прекрасную мою милую,
Он, как хищник,
Соколом на дичь,
Пал, взлетел, и в единое мгновенье
Трепетная была в его руках.
Не успел я вспомниться,
Как лишь крик моей дамы слышался с высоты.
39 Так разбойный коршун
У курицы умыкает цыпленочка,
А она вне себя, недоглядевши,
Тщетным криком кудахчет ему вслед.
Как мне было догонять похитителя?
Я в горах, везде отвесные кручи,
Конь устал и еле двигает ноги
По мучительным каменьям трудных троп.
40 Мне казалось, было бы легче,
Чтобы сердце мне вырвали из-под ребер!
Я оставил моих бойцов
Без вождя продолжать свой путь,
А сам, путеводимый Любовью,
По откосам; где было способнее,
Стал держать туда, куда хищник унес
Мой покой и мою утеху.
41 Шесть дней я шёл от зари до зари
По кручам и склонам, чуждым и грозным,
Без дорог, без троп,
Без следа ноги человечьей, —
И пришел в заброшенный дикий дол
Меж каменных гор и черных берлог,
И там был утес, а на утесе замок,
Неприступный, крепкий и дивно прекрасный.
42 Издали сиял он, как пламя,
Не кирпичным был он и не мраморным;
А как ближе подошел я к его сиянью,
Он предстал еще чудесней и прекрасней.
После я узнал: это работные демоны,
Повинуясь заклятьям и куреньям,
Возвели эти стены из булатной стали,
Кованой в аду и каленой в Стиксе.
43 Такой гладью сияла сталь,
Что не брала ее пятнистая ржавчина.
Здесь-то и укрывался злой хищник,
И отсюда он рыскал днем и ночью,
Без помехи в своих разбоях —
Тщетны крик и проклятья ему вслед.
Здесь замкнул он мою даму, мое сердце, —
Больше нет мне надежды ее вернуть.
44 Бедный, лишь издали смотрел я[33]
На утес, затаивший мое счастье —
Как лиса, которая слышит
Писк лисенка в орлем гнезде,
А без крыльев достать его не может,
И теряется, и мечется вокруг.
Крут утес, еще круче — стены;
Только птице взлететь в такую высь.

и как бились с волшебником Руджьер и Градасс

45 Так я медлил, и вдруг я вижу:[34]
Двое витязей, а ведет их карлик.
Вмиг желанье мое вспыхнуло надеждой,
Но и та и другое были тщетны.
Это были два отважных героя —
Градасс, сериканский царь,
И Руджьер, юный удалец,
Что в чести при африканском владыке.
46 «Эти двое, — сказал мне карлик, —
Собрались померяться силой
С владетелем этого замка,
Небывалым всадником четвероногой птицы».
Я воскликнул: «О, господа,
Сжальтесь над горькой моей бедою,
В час победы (на нее моя надежда!),
Умоляю, воротите мне мою даму!»
47 Я поведываю о своей утрате,
Слезы подтверждают мою боль;
Они многие сулят мне посулы
И спускаются к замку с крутизны, —
А я остаюсь видеть бой вдалеке
И молить небеса об их победе.
Перед замком было ровное место
Шириной в два переброса камнем;
48 Там, у подножия утеса,
Двое спорили, кому биться первым.
То ли жребий помог Градассу,
То ли меньше это было дорого Руджьеру,
Но вот сериканский царь
Трубит в рог, отгрянули скалы и стены,
И является из ворот
Латный рыцарь на крылатом коне.
49 Взлетал он понемногу,
Как перелетный журавль,
Разбежавшись, вздымается над землей
На локоть, на два,
А потом распахнет свои крылья,
И уже за ними не уследить.
Так колдун плещет взмахами в такую высь,
Где не реют и орлы.
50 А в урочный миг поворотил он коня;
Сложа крылья, тот прянул вниз —
Так бьющий сокол
Рушится взять горлинку или утку;
Всадник, взяв копье вперевес,
Грозным шумом рассекает воздух —
И еще не взвидел его Градасс,
Как сотрясся от удара и раны.
51 Бьет в Градасса волшебниково копье —
А Градасс разит лишь праздный воздух.
Потому что бивший уже
Отлетел поодаль,
Но удар его бросил на траву
Славную альфанскую кобылицу —
Была у Градасса альфанская кобылица,
И лучше ее не хаживало под седлом.
52 До звезд взвился колдун,
И кружит, и низлетает вновь,
И разит не чающего Руджьера,
Руджьера, что весь в тревоге о Градассе.
Руджьер покачнулся от удара,
На шаг отшатнул коня,
А когда размахнулся для ответа,
Тот уже маячил в вышине.
53 То он на Градасса, то он на Руджьера,
То в лоб, то в грудь, то в хребет,
А они к нему тянутся впустую —
За летучим не уследить.
Он витает широкими кругами,
Одному грозит, а другого разит,
И обойм так мелькает в очи,
Что они не знают, откуда ждать.
54 Двое на земле, один в небе —
Так они сражались до поры,
Когда темная пелена
Обесцветила всю земную красу.
А потом было вот что — расскажу без примолвки,
Что видел, что знаю, а убеждать не стану,
Такое чудо
Больше похоже на ложь, а не на быль.
55 Щит в руке подоблачного всадника
Весь был скрыт дивным шелковым платом,
Я не знаю, зачем так долго
Он держал его под таким покровом,
Ибо кто его увидит открытым —
Тот вмиг ослеплен,
И падает, как падает мертвец,
В добычу волшебнику.
56 Щит горел, как камень-огнеок —
Нет на свете светлее света!
Блеск вмиг сбил с ног
Всех не видящих и не помнящих.
Я был вдали, но и я лишился чувств
И очнулся лишь по долгом времени:
Ни рыцарей не было, ни карлика,
Пусто поле, во мраке холм и дол.
57 И я понял, что чародей
Одним махом прибрал к рукам обоих,
Огнеоким лишив сияньем
Их — свободы, а меня — надежды.
И сказал я «прости» темнице,
Где томится моя душа.
Рассудите же, какая невзгода
На путях Любви сравнится с моей?»
58 Молвив, рыцарь вновь затих в тоске,[35]
О причине которой он поведал.
А был это граф Пинабель,
Сын Ансельма с Высокого Берега.
В своем Майнцском вероломном роде
Не хотел он знать ни верности, ни чести;
Всеми черными, всеми гнусными пороками
Был равен другим и больше других.

Брадаманта хочет идти спасать Руджьера

59 С меняющимся лицом
Слушала красавица графа Майнцского
С первого же слова о Руджьере
Просияла она ликованьем;
Но при вести, что он в заточении,
В ней вскипела вся любовная жалость
И она велит повторять рассказ
Раз и два, и снова, и снова.
60 А когда все предстало ей ясно,
Она молвила: «Рыцарь, не печалуйся —
Мой приход может стать трбе счастьем,
А этот день — днем большой удачи.
Двинемся в те алчные стены,
Где сокрыто такое сокровище —
И труды наши не будут напрасны,
Если только не изменит нам Фортуна».
61 Тот в ответ: «Это значит, я должен вновь
Протоптать эти горы, а ты — за мною?
Что ж, потерявши все,
Мне не жалко терять и этот труд!
Но тебе по этим скалам и росщелям
Прямая дорога — в плен!
Пусть так! Не пеняй же, —
Я предостерег, но ты пошел».
62 Так сказал он, и сел на коня,
И повел отважную вслед себе,
Для Руджьера не дрогнувшую перед тем,
Что колдун ее убьет или похитит, —
Как вдруг — гонец
С громким криком «стой! стой!» —
Тот самый гонец, который
Объявил черкесу его соперника.
63 У гонца к Брадаманте были вести,[36]
Что от Монпелье и Нарбонны
По самые Мертвые Воды
Берег вскинул кастильские стяги,
Что худо городу Марселю
Без своей заступницы,
И он просит совета и подмоги,
И вверяется только ей.
64 Этот город и с ним все земли[37]
От моря до Роны и Вара
С верою и надеждою
Государь вручил дочери Амона,
Дивясь ее доблести
Всякий раз, как видел ее в ратоборстве.
Вот из этого Марселя
И приспел к ней гонец с мольбой о помощи.
65 Юная колебалась меж «да» и «нет»:
Вернуться или не вернуться?
Оттоль зовет честь и долг —
А отселе жжет любовное пламя.
Но решает она делать, что сдумано, —
Спасти Руджьера из колдовных стен,
А не станет сил —
То хоть разделить с ним неволю.

но Пинабель замышляет на нее зло

66 Умными отговорками
Отпустивши вестника довольным,
Она тронула коня в дорогу
Вслед Пинабелю, который был нерадостен
Узнать, что она из такого рода,
С которым вражда у них и явная и тайная,
И что не миновать ему беды,
Как проведает она, что он из Майнца.
67 Между Майнцским домом и Клермонтским домом[38]
Давний и ненасытный зиял раздор,
И не раз они сходились на брань,
И без меры было пролито крови.
Вот и задумал вероломный граф
Беспечную девицу предать беде,
При первом случае бросить ее одну,
А себе искать другой дороги.
68 И врожденная вражда, и сомненье, и страх[39]
Так теснились в его уме,
Что не уследил он, как сбился с пути
И забрел в самый темный лес —
А среди того леса был горный кряж
С голою кремневой вершиною.
Между тем дочь Дордонского Амона
Следует за ним, не отставая ни на шаг.
69 Как увидел он вокруг густую чащу,
Так замыслил отделаться от спутницы
И молвит: «Пока не стемнело,
Лучше нам податься к пристанищу —
Помнится мне, за этою горою
Есть долина, а в ней привольный замок.
Подожди меня здесь, а я с этой кручи
Уверюсь в нем своими глазами».
70 Так сказав, погоняет он коня
Ввысь, к самому каменному острию,
Озираясь, нет ли сторонних троп,
Чтоб скрыть свой след от наездницы?
И вот в скале ему является пещера
Вглубь на тридцать с лишним локтей,
За уступами, резаными и рублеными в камне,
А внизу была дверь.
71 Дверь была большая и широкая
И распахивалась в просторный покой,
А оттуда шел свет, как будто
Это факел пылал в пустой горе.
Онемел злодей от изумления, —
А тем временем героиня,
Издали страшась потерять его след,
Настигает его над самой пещерой.

и сбрасывает ее в горную пещеру

72 Увидевши злодей,[40]
Что напрасен вышел первый его умысел
Потерять ее или погубить ее,
Новый и причудливый затеял ков.
Он вышел к ней, он позвал ее
Туда, где в горе был пустой провал,
И сказал ей, что в глубине
Видел он красавицу-девицу;
73 Ясный лик, богатый наряд
Обличали в ней знатную породу,
Но была она смутна и печальна,
Словно не по воле томилась в плену.
Что с нею? —
Он стал уже спускаться, чтоб узнать,
Но тут встал из глуби
Некто яростный и повлек ее внутрь.
74 Брадаманта
В безоглядной своей отваге
Поверила Пинабелю
И рванулась помочь красавице,
Но не знала, куда шагнуть.
Вскинув взгляд на ветвистый вяз,
Отсекает она мечом своим длинный сук
И спускает его в расселину.
75 Срубленный конец
Отдает она держать Пинабелю,
А сама опускает ноги в пропасть
И всем телом повисает на руках.
Улыбнулся Пинабель и спрашивает,
Удобно ли так ей спрыгнуть? —
А потом, разжав и вскинув руки:
«О, как жаль, что с тобой не весь твой род!»
76 Но иначе приключилось с невинною,
Рушась по каменьям,
Первым ткнулся в дно крепкий ее сук;
Он сломался, но сдержал юную латницу,
И она им сбереглась от погибели.
Оглушенная, лежит она в пещере, —
Но об этом доскажу я в третьей песни.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ (ДУХОВИДИЦА)

Песнь III

Пещера Мерлина: справа — Брадаманта с Мелиссой у Мерлиновой гробницы, слева — смотр грядущих потомков Брадаманты. На поверхности земли — уезжающий с места преступления Пинабель, дальше — Мелисса провожает Брадаманту в дальнейший путь

Вступление

1 Кто мне даст голос, кто мне даст речи,
Достойные избраннейшего предмета?
Кто даст крылья моему стиху
Возлететь до моего высокого замысла?
Жарче привычного
Ныне должен вспыхнуть огнь в моей груди:
Эта песня — для моего покровителя,
И поет о тех, кому он внук и правнук.
2 Меж всех светлейших владык,
Небом избранных править землей,
Ты не видел, Феб, озаритель мира,
Никого славней ни в брани, ни в мире,
Никого, чья знатность
Столько лет цвела и будет цвести
(Если правду мне пророчит вдохновение),
Пока звезды в небе кружат свой хоровод.
3 Чтоб по чести воздать им честь,[41]
Не моя мне надобна лира,
А твоя, на которой по сраженье неистовых гигантов
Ты восславил державца небоздания.
Дай мне лучший резец
Для такого благородного камня —
И вложу я в дивные черты
Весь мой труд, весь мой дар.
4 А теперь неумелым долотом
Я, снимаю лишь первую каменную стружку,
Лишь в надежде, что опыт и усердие
Не оставят мой труд до совершенства.
Но пора: вернусь
И к тому, кого не спасут ни шлем, ни латы, —
К Майнцскому Пинабелю,
Чаявшему погубить свою спутницу.

Пинабель отъезжает,

5 Рассудив, что дева
Сгинула на дне безмерной пропасти,
Вероломный с бледным лицом
Отошел от порога скорби и скверны,
Торопясь взмостился в седло,
А как всякая нечистая совесть
Громоздит злое дело на злое дело,
То уводит он с собой Брадамантина коня.

а Брадаманта попадает в пещеру Мерлина

6 Так оставим же его
Ковать ковы другим на свою пагубу, —
Обратимся к той, кого он предал
Разом и смерти и каменной могиле.
Когда встала она, оглушенная
От ушибов о крутые каменья,
То вошла она в дверь,
А за дверью была вторая пещера больше первой
7 Просторная, четвероугольная,
Была она, как благолепная храмина,
Вставшая алебастровыми столбами
Редкого и дивного зодчества.
Посредине высился приглядный алтарь,
Перед ним возжена была лампада,
И свет ее, блещущий и ясный,
Разливался и в тот покой, и в этот.

Ее встречает Мелисса,

8 Богомольным смирением[42]
Осеняет деву святой приют,
И она, преклонив колени,
Сердце и уста возносит к Господу.
Вдруг скрипнула невидная дверца,
И выходит из стены к ней женщина,
Волосы распущены, босая, без пояса,
И по имени привечает Брадаманту.
9 «Благородная Брадаманта,[43]
Не без божьей воли ты здесь!
Мне давно тебя предвестил
Прорицательный дух Мерлина,
Молвив, что нечаянным путем
Ты придешь ко святым его останкам —
И осталась я здесь открыть тебе,
Что судили тебе небеса.
10 Это древний памятный грот Мерлина,[44]
О котором, верно, ты слыхивала, —
Здесь иссек его мудрый волхв,
Здесь обманут был Дамою Озера,
Здесь и гроб, где иссохла его плоть,
Где в угоду ее уговору
Он возлег живой
И остался мертвый.
11 Но и в мертвом теле жив вещий дух
До самого часа, когда судная труба
Грянет звать и гнать
Тех, кто ворон, и тех, кто голубь.
Жив в нем голос, и ты сама услышишь,
Как он всходит из мраморной гробницы,
На всякий спрос
Возвещая и о бывшем и о будущем.
12 Много тому дней, как из дальних стран
Я пришла к его мавзолею,
Чтобы изъявил мне Мерлин
Темную тайну моих забот;
А в желанье видеть твое лицо
Я осталась на месяц сверх урока,
Ибо он, нелгущий,
Мне назвал этот день твоего прихода».
13 Смущенно стояла дочь Амона,
Молча силясь вместить услышанное;
Чудеса теснили ее душу,
И она не знала, спит или не спит.
Скромно опустив стыдливые вежды,
Только она и промолвила:
«Чем я причинна,
Что пророки пророчат мой приход?»
14 И, радостная небывалому,
Пошла она вслед за волшебницей
К гробнице,
Сокрывавшей Мерлинов и прах и дух.
То был саркофаг из твердого камня,
Гладкий до блеска, красный, как пламя,
Бросавший свет
На все подземелье, не видевшее солнца.
15 Мраморы ли бывают такие,
Что, как факелы, прогоняют тьму,
Или то заклинанья, куренья
И знаки, начертанные по звездам
(Наверное, так!),
Оживляли великолепие
Чудной резьбы и красок,
Венцом облегших святыню.

Мерлин возвещает Брадаманте и Руджьеру стать родоначальниками Эсте,

16 А едва Брадаманта занесла стопу
На порог заветной часовни, —
Живой дух из мертвого тела
Ясным голосом к ней возговорил:
«Благослови Фортуна всякую твою волю,
Благородная и чистая
Дева, от которой взрастает
Многоплодный сев, честь Италии и Вселенной!
17 Древняя троянская кровь[45]
Сольет в тебе два потока
И родит красу, цвет и радость
Всем подсолнечным племенам
Между Индом, Тагом, Нилом и Дунаем,
От южного полюса до медвежьих звезд.
Чтимые явятся в потомках твоих
Вожди, князья, государи;
18 Выйдут из них воеводы и воители[46]
Мыслью и дланью
Древнюю возродить честь
Всепобедного оружия Италии;
Выйдут праведные владыки,
Августу подобные и древнему Нуме,
Благосклонными скиптрами
Оживить золотой первородный век.
19 Во свершение небесной воли
Над тобой, изначально избранной
В брак Руджьеру, —
Смело шествуй своей стезей!
Нет в мире сил
Пошатнуть твой замысел
И спасти от твоего крушительного приступа
Злого вора, замкнувшего счастье твое!»
20 Cмолк Мерлин на этих словах,
Чародейке оставив делать дело —
Явить Брадаманте образ
Каждого из ее потомков.
Немало было избрано духов,
Не знаю, из ада или не ада,
И все были здесь,
Разные станом и лицом.
21 Вершительница Брадаманту ведет в притвор,[47]
Где начертан был круг
В полный ее охват
И еще на пядь с каждой стороны.
А чтоб не было обиды от духов,
Осеняет она деву большим пентаклем
И велит стоять, молчать, смотреть, —
А сама, раскрывши книгу, кличет демонов.

перед Брадамантой проходят духи ее потомков

22 И вот из первой пещеры
Вкруг священного. круга теснятся тени,
Рвутся проникнуть, но путь закрыт
Заповедней, чем рвом и валом.
И тогда вереницей они уходят
В тот покой, где почиют мощи Мерлина,
Трижды пред тем
Урочным обходом обогнувши круг.
23 «Если все назвать имена и подвиги
(Говорит Брадаманте заклинающая)
Тех, что под чарами
До рождения своего предстали пред тобой,
То на это не станет целой ночи,
И неведомо, когда мы расстанемся.
Я поведаю лишь о немногих,
Вслед порядку и благому случаю.

от Руджьера

24 Смотри: вот первый,[48]
Так с тобою схожий красой и прелестью,
Начинатель италийского рода,
Понесенный тобою от Руджьерова семени.
Я провижу: от его руки
Обагрится земля понтьерской кровью
В месть за вероломство и предательство
Тем, от коих падет его отец.
25 Пред силою его рухнет[49]
Дезидерий, владыка лангобардов,
И за это примет он под высокую руку
От державной власти Эсте и Калаон.
Вслед ему — вот твой внук Уберт,
Бранная краса гесперийского края,
Не раз и не два
Охранит он от басурманов святую Церковь.
26 Вот непобедимый Альберт,[50]
Столько храмов украсивший трофеями;
С ним Гугон, его сын, что над Миланом
Развернет свой стяг со знаком змей,
И Ассон, который после брата
Примет под руку инсубрийский край.
С Альбертассом, чьи мудрые советы
Изживут из Италии Беренгария с сыном,
27 И которому снизойдет[51]
Кесарь Оттон вручить дочь свою Альду.
Вот новый Гугон — о, славное потомство,
Не сходящее с путей отцовской доблести! —
Это он во имя правого дела
Собьет спесь с заносчивых римлян,
Разорвав тяжкую осаду и вырвав
Из рук их папу и Третьего Оттона.
28 Вот Фольк, — он уступит родичу[52]
Все, что было за ним в Италии,
И пойдет по большое княжество
В сердцевину германской земли.
Он подаст руку саксонскому дому,
Чтобы не пала одна из его опор,
И в чреде материнских наследств
Его внуки помогут роду выстоять.
29 Новый приближается Ассон,[53]
Друг изяществ, а не ратных браней;
С ним Бертольд и Альбертасс, сыновья его:
Первый поразит Второго Генриха,
Страшной влагой немецкой крови
Напитав зелень поля перед Пармой;
А второму станет женой
Чистая и мудрая графиня Матильда.
30 Доблестью стяжал он этот брак,[54]
Ибо многая честь — в такие годы
Половину Италии принять в вено
За внучкою Генриха Первого.
Но вот и Бертольдов милый плод —
Твой Ринальд, стяжатель крепкой славы
Вызволить святую Церковь из неправедных
Рук Рудобородого Фридриха.
31 Вот еще один Ассон, под чьей рукой[55]
Быть Вероне с доброй ее округой,
И его поставят над Анконскою маркою
Четвертый Оттон и Второй Гонорий.
Но никогда я не кончу, если
Каждого буду называть мужа твоей крови
Меж поборников святого престола, и каждый
Подвиг их за апостольскую церковь.
32 Взгляни: Фольк, Обиссон, вновь Ассоны, вновь Гугоны,[56]
Двое Генрихов, отец обок с сыном,
Двое Гвельфов, из которых один
Возьмет Умбрию и княжий плащ Сполето.
И вот — избавитель Италии от кровавых мук,
Слезы в смех обращающий для страждущей —
Это он (показав на Ассона Пятого),
Кем подавлен будет Эццелин,
33 Эццелин, чудовище меж тиранов,[57]
Дьяволовым слывущий отродьем,
Пагуба подданным, разор милой Авзонии,
Извергатель столького зла,
Что пред ним добронравны
Марий, Сулла, Гай, Нерон и Антоний;
И пред тем же Ассоном
Рухнет в прах второй кесарь Фридрих.
34 Будет под благодатным его скиптром[58]
Добрая земля над тою рекою,
Где кликал слезною лирою
Феб сына своего, не управившего свет,
И плакал янтарь из тополей,
И Кидн одевался белыми перьями.
Этот удел за тысячу услуг
Воздаст ему апостольская церковь.
35 А забыть ли брата его Альдобрандина?[59]
Для римского первосвященника
На Четвертого Оттона и присных его,
Досягнувших Капитолия,
Полонивших все окрестные места,
Угрызавших Умбрию и Пицен,
Он, бессильный без многого золота,
Станет сыскивать взаем у Флоренции, —
36 А в залог, не имея большей радости,[60]
Ей отдаст любимого брата;
А потом, вскинув стяг побед,
Разметет германское полчище!
Он воссадит Церковь на престол ее,
Он воздаст поделом Челанским графам
И в служенье высочайшему Пастырю
Кончит дни свои в цветущей поре.
37 Он оставит Ассона, единородного своего,[61]
Наследником Анконе и Пизавру
И каждому городу от Триента
До Исавра, моря и Апеннин,
И тому, что превыше золотой казны, —
Веледушию, доблести и верности.
Все иное Фортуна и дает и берет,
А над доблестью нет ей воли.
38 Вот и Ринальд — тот Ринальд, в котором[62]
Был бы скор блеснуть луч не меньших честей,
Если бы — на горе славным родичам! —
Если бы не злая смерть и завистливая судьба.
Скорбь о нем прозвучала до Неаполя,
Где томится он заложником за отца.
А вослед ему пред тобою Обиссон:
Юный, будет он избран князем после деда;
39 К добрым своим землям он прибавит[63]
Ясный Регий и строптивую Модену;
Такова его будет доблесть,
Что народы дружно призовут его править.
Из сынов его, взгляни, вот шестой Ассон,
Знаменосец креста Христова, —
Он возьмет графство Андрию за дочерью
Сицилийского Второго Карла.
40 А за ним, посмотри, в красе и дружбе[64]
Сонм князей, сиятельный превосходством:
Обиссон, Альдобрандин, Николай Хромой
И Альберт, весь любовь и милосердие.
Промолчу, чтоб не медлить,
Как умножат они власть свою Фавенцей,
А еще отважней — тою Адрией,
Что даст имя неуемной соли моря,
41 А еще — землею, родящей розы,[65]
Чтобы зваться сладким их греческим зовом,
А еще — тем городом рыбных лагун,
Тем страдальцем двух устий По,
Где жаждут живущие
Бурь в море и вихрей над морем;
Промолчу и об Ардженто и о Луго
И о тысяче других городов и крепостей.
42 Вот — опять Николай; в нежном еще отрочестве[66]
Примет люд его господином над собой,
И ничто ему Тидей,
Поднявший на него гражданскую брань.
Детской будет для него забавою
Латный пот и оружный труд;
Процветет в нем воительный цвет
Из завязи раннего усердия.
43 Каждый умысел тех мятежников[67]
Выведет он на свет, обернет во вред,
Каждая битвенная хитрость
Безобманно будет ему ясна.
Поздно в том уверится Терцо Оттобон,
Злой тиран Регия и Пармы,
Разом от героя
Лишась в разгроме и власти, и жизни.
44 Так владычествуя шире и шире,
Ни на шаг он не сойдет с прямого пути;
Никому необидевшему
Не станет от него вреда;
И на том Вышний Движитель Мира
Не положит ему границ,
Но продлит его власть во благо,
Пока звезды ходят в своих кругах.
45 Вот Леонелл и вот славный Боре,[68]
Первый меж князей, герой меж сверстных, —
На мирном престоле громче его триумф,
Чем иные ищут в дальних землях;
Марсу не даст он взвидеть света,
Ужасу скрутит руки за спиной;
И одна у него будет властная забота —
Чтобы жил в довольстве его народ.
46 И вот — Геркулес,[69]
Его неровный шаг опаленной ноги —
Как укор соседу, чей дрогнувший полк
Лбом и грудью удержит он при Будрии,
Хоть награда ему за это — война
И набег до самых Баркских порослей.
Как молвить о нем,
Державней ли он в войне или в мире?
47 Долгой памятью вспомнят его дела[70]
Апулия, Калабрия, Лукания,
Где за небывалый бой он примет лавр
От монарха каталанского;
Меж непобедимых воевод
Многими одоленьями стяжает он имя,
И за доблесть возымеет он власть,
Тридцать лет, как ему должную.
48 Сколько в свете есть благодарствований,[71]
Столько будет их князю от земли его:
Не за то, что топи
Обратит он в плодоносные нивы,
Не за то, что валом и рвом
Он упрочит своих сограждан,
И украсит храмы, и украсит дворцы,
И площади, и театры, и здания,
49 Не за то, что убережется он от хитрой[72]
Дерзости окрыленного Льва,
Не за то, что в час, когда галльским огнем
Полыхнет вся прекрасная Италия,
Лишь его удел выстоит в мире,
Вне страха и побора, —
Не за это и не за иное
Будет люд благодарен Геркулесу, —
50 А за то, что подарит он миру двух отпрысков,[73]
Правого Альфонса и доброго Ипполита,
Подобных славным в древней молве
Близнецам Тиндарейского лебедя,
Чередой сходящим из-под солнца
В черный воздух, чтобы вызволить друг друга:
Такова и в них будет воля и сила —
Друг за друга принять долгую смерть.

до Альфонса

51 Великая любовь славной четы[74]
Больше осенит народ спокойствием,
Чем если бы сам Вулкан
Оковал их стены двойным булатом.
Мудрость и доброта
Так сольются в Альфонсе, что грядущий век
Решит, что сама Астрея
С неба воротилась в наш жар и холод.
52 Благо ему, что он мудр[75]
И доблестен, как отец, —
Ибо мало тех, кто с ним, — а рядом
Справа на него — полки венецианцев,
А слева — та,
Кому зваться бы не матерью, а мачехою,
Если же матерью —
То такою, как Медея и Прокна.
53 С верным своим народом[76]
Сколько он ни выйдет на рубеж,
Столько будет врагу от него разгромов
Ночью ли, днем ли, на море и на земле.
Уверятся в этом и романцы,
Под недобрым вождем выступив на друзей,
^Согда кровь их зальет поля
Между По, Сантерно и Заньоло —
54 Там же, где вскоре[77]
Научатся его знать
Испанцы высокого Пастыря,
Урвавшие его Бастию, убившие его вождя, —
Ибо, вновь взяв взятое, он
Не оставит ни малого, ни главного
С вестью в Рим
Об утрате и о погибели.
55 Это он умом и копьем[78]
На романском поле
Даст французскому воинству честь
Одоления над Испанией и Юлием:
По стремена в крови
Кони поплывут над бранным полем,
И не станет рук хоронить
Немцев, римлян, испанцев, франков, греков.
56 А другой, в ризе иерарха[79]
Скрывший алым святые кудри, —
Это сильный и светлый духом
Высокий кардинал римской церкви
Ипполит, на веки веков
Всем наречьям герой слов, стихов и песен,
Которому правосудное небо
Даст Марона, как дало Марона Августу.
57 Он блеснет в блистательном пламени,[80]
Как солнце в мировом колесе,
Ярче луны и звезд,
Ни одно светило пред ним не первое.
Вот с немногими пешими, с еще меньшими конными
Выступает он грустный, возвращается радостный,
И ведет к берегам своим в плен
Пятнадцать галер и без счета челнов.
58 Взгляни дальше: вот Сигисмонд и Сигисмонд,[81]
Вот Альфонсовы пять любезных отпрысков,
Чьей молве ни моря, ни горы
Не помеха наполнить мир:
Между ними — Второй Геркулес, зять Франции,
И тот Ипполит,
Чей в роду не меньше просияет луч,
Чем у славного соименника,
59 И Франциск, и еще два Альфонса;[82]
Но уже я молвила —
Чтобы каждую показать тебе ветвь,
Какою процветет твой ствол,
Много нужно раз
Вспыхнуть и стемнеть небесам, —
А ныне мне пора
Дать покой теням и умолкнуть».
60 Не перечила дева,[83]
И. волхвующая затворила книгу.
Призраки чередою
Тотчас канули в глубь, где мощи мудрого.
С Брадаманты снят зарок молчания,
И она, разомкнув уста,
Вопрошает: «Но кто были те двое,
Скорбные, меж Альфонсом и Ипполитом?

с его братьями-заговорщиками

61 Очи долу, вздохи на губах, —
Ни следа отваги в облике —
И поодаль от них держали шаг
Словно бы сторонящиеся братья?»
Но волшебница переменилась лицом,
Залилась слезами
И воскликнула: «Злополучные,
Стрекалом недобрых сбитые с пути!
62 О добрая поросль доброго Геркулеса,
И в них, в несчастливцах, — твоя ведь кровь!
Да не сломит грех — доброты,
Да уступит правосудие — милосердию!»
(И притишив голос:)
«Больше тебе о них — ни слова:
Сладко будь устам твоим, и не сетуй,
Что не стану я уязвлять их горечью.
63 А как вспыхнет в небе рассвет,
Ты за мною выйдешь на ближайший путь
К тому замку, сияющему сталью,
Где томится Руджьер под чужою волей.
До опушки дремучей этой чащи
Я тебе буду спутницей и вожатою,
А как выйдем к берегу моря —
Укажу тебе след, с которого не сбиться».
64 Все ночь ночевала в подземелье
Юная воительница,
И увещевал ее Мерлин
Не медлить за любезным ее Руджьером.
А как вновь озарилось небо,
Вышла она из земных хором
В путь, надолго еще тесный и темный,
Рядом с духовидицею.

Мелисса выводит Брадаманту на дорогу

65 Они едут глухим ущельем
Меж невступных гор,
Без отдыха целый день,
Вскачь чрез расселины, вперерез ручьям;
А чтоб не скучна была дорога,
Сглаживали они свой нелегкий путь
Красными и сладкими беседами
О самом милом —
66 Пуще же всего
Толковала Брадаманте волхвовательница,
Сколько ловкости ей надобно и тонкости,
Ежели взыскует она Руджьера.
«Будь ты Марс, будь ты Паллада,
Будь с тобою больше бойцов,
Чем у Карла и чем у Аграманта, —
Ты не выстоишь против колдуна:
67 У него не только стальные стены
Вкруг скалы, неприступно-высокой,
У него не только воздушный скакун —
Мчаться и биться меж небом и землей:
У него тот смертельный щит,
Чей открытый блеск поражает очи,
Отымает взгляд, оглушает чувства,
И остаешься лежать, как труп.
68 И не льстись, что можно
Выйти к бою, замкнувши веки, —
Как тогда суметь
Охранить себя и достать врага?
Но от этого слепящего света
И других его дурманящих чар
Есть у меня средство, есть для тебя спасение,
А больше в целом мире такого нет.

и учит ее добыть волшебный перстень Брунеля

69 У царя Аграманта есть перстень,[84]
В Индии похищенный у некой царицы,
И он дал его барону Брунелю,
И барон этот — в переходе от нас.
У кого этот перстень на пальце,
Тот спокоен от злобных чар.
А Брунель искусен в плутнях и кражах,
Как пленитель Руджьера — в чернокнижии,
70 И за это его проворство
Повелел ему его король
Гибким умом и помощным перстнем,
Испытанным в трудный час,
Вызволить Руджьера
Из каменной его темницы, —
И в том клятвенно похвалился Брунель королю,
В сердце выше всех державшему Руджьера.
71 Но как суждено Руджьеру быть обязану
Лишь тебе, а не королю Аграманту,
Выводом из кудесного узилища,
То скажу я тебе, как быть.
Нынче тебе откроется море,
Будет тебе три дня пути по берегу,
А на третий придет к твоему постою
Тот Брунель, у которого перстень.
72 Росту в нем (чтобы ты его узнала)
Шести пядей нет, голова курчава,
Волос черен, смуглая кожа,
Лицо бледно, борода непомерна,
Глаз навыкате, взгляд косой,
Плоский нос, косматые брови,
А наряд (чтобы все уж было сказано),
Как у скорохода, узок и кургуз.
73 С ним тебе будет случай
К разговору о тех чудных чарах,
И ты скажешь (и скажешь правду),
Что сошлась бы с колдуном в рукопашную,
Но не выдашь, что тебе небезведомо
О том перстне, который рушит чары.
Он предложится тебе в вожатые
До той самой каменной горы,
74 Ты пойдешь за ним,
А когда откроется та гора,
Ты его убей,
И да минет тебя всякая жалость.
Лишь не дай ему угадать твой умысел
И успеть схватиться за кольцо —
Чуть положит он волшебное в рот,
Как глаза твои не станут его видеть».

Брадаманта встречается с Брунелем

75 Так беседуя, вышли они к морю
Близ Бордо, где уста Гаронны,
И здесь, проливая слезы,
Простились дама и дама.
Тронулась Амонова дочь в назначенный путь,
Эерная спасению любовника,
И приходит некоторым вечером
К тому двору, где стоял Брунель.
76 Узнала она его сразу —
Так черты его врезались ей в душу;
Спросила, откуда он и куда —
Он ответил, и ни слова правды.
К этому она была готова
И так же вольно себе сочинила
Родину, веру, имя, род и пол, —
А сама не сводит глаз с его рук.
77 А сама не сводит глаз с его рук,
Чтобы не остаться обокраденною,
И не подпускает его к себе,
Крепко зная, с кем имеет дело.
Так они и мешкают, — как вдруг
В уши их врезается странный звук,
А откуда — я скажу и об этом,
Но сейчас в моей песне — передышка.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ (БРАДАМАНТА У АТЛАНТА)

Песнь IV

Брадаманта видит пролетающего Атланта (вверху) и выезжает на битву с ним (внизу)

Вступление

1 У притворства — худая слава,
Сколько зла в нем — каждому видно;
Но часто, очень часто
И оно благотворно спасало
От хулы, от беды, от смерти, —
Потому что в ненавидящем мире,
Где больше мрака, чем света,
Не всегда вокруг нас — друзья.
2 Много нужно трудов, много испытаний,
Чтоб увериться, что друг тебе верен,
И что можно говорить без оглядки,
Раскрывая перед ним свои думы.
Каково же было Руджьеровой подруге
Не видеть в Брунеле ни прямоты, ни правды,
А только притворство и обман,
Как волшебница и молвила ей заранее?

Брадаманта видит пролетающего Атланта

3 Ложь за ложь — самый подходящий
Разговор с лукавцем из лукавцев;
А к тому же, сказал я, не спускает она глаз
С рук Брунеля, хищных и хватких.
Тут-то и раздается страшный шум.
«Царь небесный! святая Дева!
Что это такое?» —
Восклицает красавица и бежит на звук.
4 Видит: и гостиник, и все люди его —
Кто у окон, кто во дворе,
К небу глаза и лбы,
Словно там затменье или комета.
Смотрит: в вышине — диво,
Сразу и не поверишь:
Мчится по воздуху крылатый конь,
И в латах на нем — ездок.
5 Раскинуты крылья, переливаются перья,
Меж ними — всадник, прямой в седле,
Весь в железе, светлом и блестящем,
И правит путь Прямо на закат,
И вот ринулся вниз и исчез за горами.
«Это был колдун, —
Сказал гостиник (и это была правда), —
Он часто летает этою стороной:
6 То он держится выше туч,
То ведет над самою землей,
Но всякую девушку, взрачную на вид,
Он, завидев, хватает и уносит.
Поэтому бедные те,
Кто красивы, или думают, что красивы
(Всем от него беда!),
Прячутся по домам и не видят божьего света.
7 Замок у него в Пиренеях (продолжал гостиник),
И замок этот — колдовской,
Весь из стали, весь так и сияет, —
Другого такого чуда на свете нет.
Много на него ходило рыцарей,
Но никто не хвалился, что вернулся;
Думаю я, сударь, и боюсь —
Или они в плену, или убиты».

и собирается с Брунелем против него

8 Слушает девица и радуется
В надежде (и не праздной надежде)
Так спытать чудотворное кольцо,
Что йонец придет колдуну и замку.
Говорит она гостинику: «Дай мне человека,
Чтоб получше знал здешние дороги —
Не могу терпеть, кипит мое сердце
Схватиться с таким колдуном». —
9 «Будет тебе вожатый, — отозвался Брунель, —
Мне с тобою одна дорога,
А у меня есть и путь на чертеже,
И еще, за что ты скажешь спасибо».
(Это значило: перстень; но вслух он не сказал,
Чтобы не пришлось потом расплачиваться).
«Подлинно, спасибо», — говорит Брадаманта.
(Это значило: перстень — моя добыча).
10 Что на пользу — сказано, что во вред
Делу с сарацином — о том ни слова.
У хозяина в угоду ей был скакун,
Удалой для бега и для боя.
Она за него заплатила
И на ясном рассвете пустилась в путь.
Тропа шла узким ущельем,
Брунель был то впереди, то позади.
11 С холма на холм и из рощи в рощу,[85]
Так и взъехали они на ту вершину,
Где видно с Пиренеев в бестуманный день
Францию, Испанию и оба моря,
Как у нас с Камальдолийской горы
И тосканские видно волны, и славянские.
А отсюда крутым и трудным спуском
Они сходят в глубокую долину.

Они подъезжают к замку

12 Посреди долины была скала,
Чья вершина — в венце стальной стены:
Так вздымалась она в самое небо,
Что округа стелилась далеко внизу.
Кто без крыльев, не льстись достичь вершины —
Тщетный труд!
«Здесь, — сказал Брунель, —
Изнуряет колдун в темнице дам и рыцарей»

Брадаманта отнимает перстень у Брунеля

13 С четырех сторон обрывался обрыв,
Падающий вниз, как по отвесу;
Ниоткуда ни лестниц, ни уступов,
По которым можно взойти;
Сразу видно, — лишь крылатая тварь
Могла свить гнездо в таком пристанище.
Поняла красавица: пришел ее час
Отбить кольцо и убить Брунеля.
14 Но противно ей было запятнаться
Кровью презренного и безоружного:
Разве трудно овладеть ей богатым перстнем
Без его погибели?
И Брунель не остерегся:
Она его схватила.
Крепко вяжет к высокой сосне,
А с перста срывает свою добычу.
15 Он рыдал, он стонал, он взывал,
Но не умолил ее к пощаде,
Осторожно сходит она с горы
В ту долину, под самый замок,
И чтобы колдун предстал для битвы,
Трубит в свой рог.
Рог гремит, и она грозящим криком
Кличет злобного в поле и на бой.

бьется с колдуном,

16 Тотчас на гул и голос
Чародей является из ворот —
Крылатый конь его мчит сквозь ветер
На нее, как на оружного мужа.
И сперва воительница радуется,
Что ничем он зримо не опасен:
Ни копья с ним, ни меча, ни палицы,
Чтоб пробить или разбить ее доспех.
17 Только щит у него был на левой руке,
Весь в багряном покрове шелка,
Только книга в правой, но, читая в книге,
Он являл очам дивные чудеса,
То казалось во мгновенье века,
Что он мчится копьем наперевес,
То разит клинком или палицею, —
А меж тем он был далек и недосягаем.
18 Только конь был не мнимый, а истинный,[86]
Конь, исчадье кобылицы и грифона:
Перья и крылья — в отца,
И передние лапы, и лоб, и пасть,
Остальное же все — как у матери.
Имя ему было — гиппогриф,
Водятся такие (но редко)
На Рифее, обок льдистого моря.
19 Силой чар стяжал его колдун,
И никто другой ему стал не надобен:
Неустанным трудом
В месяц он взнуздал его под седло и повод.
На земле и в небе, на юг и север
Он ристал на нем, не зная равных.
Да, средь призрачных его чар
Только конь и был настоящим.
20 Все иное было навождением,
Где вставало черное белым.
Но в поединщице не было испуга —
Ее перстень хранил ей верный взгляд.
Она сеет удары в ветер,
Она мечет коня вправо и влево,
Она тщетно Ъилится и бьется, —
Но затем лишь, что так ей было велено.
21 А поратовав верхом,
Сходит она с седла на землю,
Чтоб вернее достигнуть своего, —
Был и это урок умной волшебницы.
И тогда последней своею чарой,
Не зная и не чая отпора,
Раскрывает колдун свой щит,
Чтоб низвергнуть врага заветным блеском.
22 Он бы мог раскрыть его сразу
Не мороча воителей игрою, —
Но ему был сладостною потехою
И разбег их копий, и размах мечей.
Так хитрый кот
Вновь и вновь заводит шутки с мышью,
А когда прискучит забава —
Вдруг прикусит и бросит насмерть.
23 Маг — как кошка, а враг — как мышка:
Так бывало в прежних его схватках,
Но не так было в этот раз,
Ибо на персте у противницы был перстень.
Зорко и твердо она следила,
Чтобы не было волхву перевеса.
А завидев раскрытый щит —
Сжала веки и упала наземь:
24 Не ослеплена,
Как другие, блеском ярого металла,
А затем, чтобы обманувшийся чародей
К ней спустился со своего коня.
И она не обманулась в умысле:
Чуть коснулась голова ее земли,
Как летун учащает взмахи
И широкими кругами идет на спуск.

и побеждает его

25 Щит вновь под платом,
Он крепит его к седлу
И сходит к лежащей пешим,
А она ждет, как волк в кустах козленка.
Он рядом — и она на ногах,
И схватила, и ему не вырваться.
Книгу, где вся ратная его снасть,
Злополучный оставил на траве,
26 И была при нем только цепь,
Что всегда он носил на поясе, —
Потому что шел он ее связать,
Как уже и прежде стольких связывал.
А теперь он лежал перед победительницей,
Беззащитный,
И не диво, ибо не ровня —
Он, старик, и она, могучая.
27 Она вскидывает победную руку —
Отсечь сраженному голову;
Но глядит ему в лицо и отводит удар,
Гнушаясь недостойным отомщением.
Она видит пред ней в последней беде —
Чтимый старец с печальным ликом,
Лоб в морщинах, седые кудри,
И ему лет семьдесят или близ того.
28 «Возьми, юный, жизнь мою, ради неба!» —
Молвит старец, в гневе и горе.
Но как рвется он отдать жизнь,
Так она противится отнять ее.
А желает она узнать:
Кто он? и зачем он воздвиг
Здесь, в глуши, свой оплот? и зачем
В целом мире сеет он погибель?

Но Атлант любит Руджьера и хочет укрыть его от опасностей

29 «Ах, не по недоброму умыслу[87]
Взнес я замок на высь утеса, —
Простонал к ней старый чародей, —
И не из корысти стал я хищником,
А подвигла меня любовь
Уберечь от рокового пути
Славного рыцаря, обреченного от звезд
Стать крещеным и пасть от измены.
30 Cвет не видел меж севером и югом[88]
Такого удальца, такого красавца.
Имя ему Руджьер;
Я, Атлант, с пелен его вскармливал и вспаивал.
Жажда славы и жадный рок
Его бросили вслед царю Аграманту;
А мне он был, как сын, и искал я
Вызволить его из беды и из Франции.
31 Чудный замок я воздвиг лишь на то,
Чтоб замкнуть в безопасном Руджьера,
Когда взял я его,
Как хотел я нынче взять и тебя.
А рыцарей, дам и прочую знать,
Которую сам ты увидишь,
Я увел сюда затем, чтоб Руджьеру
С ними легче была долгая неволя.
32 Выхода им отсюда нет,
Но иные их радости мне в радость:
Все, что можно собрать с целого мира,
То и собрано за этими стенами —
Звоны, песни, игры, наряды, сласти —
Все, что сердце просит и губы молвят.
Славно я сеял, славно пожинал,
Но ты пришел, и всему конец.
33 Ах, если душой ты хорош, как видом, —
Не препятствуй доброму моему умыслу!
Вот тебе щит — дарю,
Вот тебе конь, летящий в ветре;
Но не посягай на мой замок!
Уведи двух, трех друзей, а больше не трогай;
Уведи хоть всех, не заспорю,
Лишь оставь мне моего Руджьера.
34 Если ж и его ты хочешь отнять —
О, тогда, унося во Францию,
Прежде вырви мое разбитое сердце
Из развалины этого тела!»
Но девица ему в ответ:
«Его-то от тебя я и вызволю!
А ты плачь, сколько хочешь, но не сули мне даров:
И конь твой и щит и без того уже не твои.
35 Да хоть будь они и в твоей власти —
Недостаточна такая мена:
Ты сказал, что заточил Руджьера
От дурного знака его созвездий?
Но что предназначено ему небом,
То или неведомо или неизбежимо!
И тебе ли, не видев собственной беды,
Прозирать судьбу твоего ближнего?
36 Не проси умереть: я не слышу просьб.
А ежели впрямь ты ищешь смерти,
То, будь целый мир наперекор,
Сильный духом всегда в ней властен.
Но пока ты жив —
Раствори темницу твоим невольникам!»
Так молвила героиня
И с пленным волхвом двинулась к скале.

Он освобождает пленников замка,

37 Собственною скованный цепью,
Шел Атлант, и она за ним,
Все еще ему не веря,
Хоть и был он подавлен и убог.
Немного прошли они шагов,
Как явилась в подножии расщелина,
А за ней — ступени винтом
Вверх до самого входа в замок.
38 Подымает Атлант с порога камень,
Весь в странных чертах и тайных знаках,
А под ним сосуды, имя им — урны,
Из них шел дым, а внутри был огонь.
Вдребезги дробит их колдун — и вмиг
Кругом пустыня, безлюдье, глушь,
Ни стен, ни башен,
Словно замка на скале и не бывало.
39 Исчез волшебник,
Как дрозд из сетки,
Замка — нет,
Узники его — на воле.
Дамы и паладины
Из хором очутились в чистом поле,
И вздохнул не один,
Что на воле уж нет того довольства.
40 Здесь Градасс, и здесь Сакрипант,[89]
Здесь Прасильд, благородный витязь,
За Ринальдом шедший из Леванта,
С ним Ирольд, верный его друг;
И вот видит прекрасная Брадаманта
Желанного своего Руджьера,
И он ее узнает,
И идет к ней с приветным ликованием, —
41 Ибо любит ее Руджьер[90]
Больше света, больше сердца, больше жизни
С того самого дня, как пред ним скинула она шлем,
И ранили ее в открытую голову.
Кто и как — об этом долго рассказывать,
Но искали они друг друга день и ночь
В том лесу, дремучем и диком,
А нашли только здесь и теперь.

но Руджьера он заманивает на гиппогрифа,

42 И вот видит он ее, и вот видит он в ней
Единую свою избавительницу,
И таким он полон ликованием,
Что никто его на свете не блаженней.
Вдвоем сходят они в тот дол,
Где красавица венчалась победою,
И глядят: перед ними — гиппогриф,
А на боку его — щит в покрове шелка.
43 Брадаманта идет к его узде;
Конь помедлил, пока она приблизилась,
А потом расширяет крылья
И опять опускается невдали.
А она за ним, а он опять
В воздух, и опять неподалеку —
Как ворона вокруг собаки
То взлетит, то сядет, то тут, то там.
44 Руджьер, Градасс, Сакрипант
И все рыцари, шедшие следом,
Рассеялись по склонам холмов,
Выше, ниже, куда держал крылатый, —
А он,
Не раз и не два погоняв их между скал
По сырым низинам и голым кручам,
Наконец, направил свой шаг к Руджьеру.
45 А и это устроил седой Атлант,
Неустанный в любящем желании
Уберечь Руджьера от грозящей беды —
Лишь об этом мысль его и боль его,
Лишь за этим подослал он гиппогрифа
Вымчать героя из Европы.
Вот Руджьер его тянет за узду,
А тот не хочет идти и упирается.
46 Тогда сходит храбрец с Фронтина[91]
(Так звали его коня)
И садится на ветробежца,
И, пришпорив, бодрит в нем дух.
Разбегается гиппогриф, отталкивается
И — ввысь,
Легче сокола, с которого снят шлычок,
И он взмоет, взвидев добычу.
47 Брадаманта, глядя на любезного[92]
В такой выси и в такой беде,
Цепенеет
И долго, долго не в силах опомниться.
Слышала она, как Ганимед
Был похищен в небо из отчего царства,
И не знает, не то же ли с Руджьером —
Он ведь краше и милей Ганимеда.
48 Другу вслед
Ведет она взглядом, пока хватает взгляда,
А когда он исчезает из виду,
Все летит за ним ее душа.
Вздохи, стоны, слезы
Изливаются без конца и без отдыха, —
Но Руджьера уже не видать,
И глядит она на коня его Фронтина,

и тот уносит его на запад

49 И не хочет его покинуть
В добычу первому встречному,
А хочет забрать с собою,
Чтобы рано или поздно воротить хозяину…
Между тем крылатый летит без удержу,
Руджьер видит под собою горы,
Но в такой дали, что не может разглядеть,
Где там ровно, а где отвесно;
50 Так он высоко, что взглянуть с земли — [93]
И увидишь в небе лишь точку,
И скользит легко, как смоленая ладья,
Вслед которой попутный ветер,
А дорога ему — на запад солнце,
Когда Рак его держит на кругах его.
Пусть летит, далеко ему лететь;
А мы воротимся к удалому Ринальду.

Между тем Ринальд пристает к Шотландии

51 И день Ринальд, и другой Ринальд[94]
По простору несшись бурного моря
Под полуденным ветром и полуночным
То к закату, то к полярным звездам,
Наконец, доспешил до Шотландии,
И открылся ему тот Каледонский лес,
Где под сенью древних дубов
Столько слышано битвенного звона.
52 Странствующие рыцари, прославленные в боях,[95]
Сходились сюда со всей Британии,
И из ближних мест, и из дальних,
Из Норвегии, Швабии, Франции,
А кто робок, тот сюда не смел:
Где ищешь честь, там встречаешь смерть.
Это здесь гремели подвигами
Тристан, Ланселот, Галасс, Артур и Гальван
53 И другие лучшие рыцари[96]
Старшего и Младшего Круглого Стола,
Чьих поныне многие высятся
Памятники славных побед.
Наш Ринальд, на коне и при оружии,
Сходит с борта на тенистый берег
И приказывает кормчему
Поспешить и ждать его в Бервикской гавани.
54 Без спутника, без оруженосца
Едет рыцарь по бескрайнему лесу
То одною тропой, то другою,
Где маячат ему чудные нечаянности,
И к исходу дня приспевает в монастырь,
Из честного своего именья
Оказывавший приют и почет
Рыцарям и дамам, попавшим в тот край.
55 Игумен и чернецы
Приняли Ринальда на славу,
И насытив утробу щедрым ужином,
Он спросил:
Как в этих краях найти
Доброму рыцарю побольше сручных случаев,
И на чем себя показать,
Стоит он хулы или хвалы?
56 А они в ответ ему: «В этих чащах
Приключений много, и самых чудных,
Но места здесь глухие и дела глухие,
Мало о них кто слышит.
Поищи лучше, — говорят, —
Где будут твои подвиги у всех на виду,
Чтоб за труд и риск
Встала слава воздать тебе должное.

Здесь нуждается в защите от клеветы королевна Гиневра,

57 А чтоб доказать твою доблесть,
Есть тебе и достойное дело,
Какое ни встарь, ни вновь
Ни единому не выпадало рыцарю.
Дочери нашего короля
Нынче надобна защита и подмога
На барона по имени Лурканий,
Рвущегося отнять у нее и честь и жизнь.
58 Этот Лурканий
Знать, по злобе, а не по правде
Донес ее отцу, что застиг, как в полночь
Вела она любовника к себе на балкон.
По закону королевства
Ей сгореть на костре, ежели за месяц
(А месяц на исходе) не объявится поборник —
Неправого обвинителя обличить во лжи.
59 Безбожно суров шотландский закон:[97]
Всякая женщина из всякой семьи,
Если сходится с тем, кто ей не муж,
И обвинена, —
То казнь ей — смерть, и ее не спасти,
Если не встанет за нее сильный боец —
Доказать,
Что она невинна и вправе жить.
60 В горести о прекрасной своей Гиневре
(Так ее зовут)
Повестил король по градам и замкам:
Кто встанет ей в оборону,
Кто сотрет клеймо клеветы, —
Будь лишь доброго рода,
Он возьмет ее в жены,
И с ней столько именья, сколько вместно от короля.
61 Если канет месяц,
И никто не придет, а придя, не победит, —
Она умрет.
Это ли не дело для тебя,
Чем рыскать наугад по нашим дебрям?
Будет тебе честь и слава, неделимая вовек,
И лучшая из красавиц
От Инда до Атлантических столпов,
62 И вволю золота, и столько именья,
Сколько хватит на весь твой век,
И королевская милость
За восставленную честь его рода.
А и рыцарское твое звание велит
Оберечь от срама
Ту, которая в общей молве —
Истинный образ целомудрий».
63 Подумал Ринальд и молвит:
«Как! должна умереть красавица
Лишь за то, что в нежных объятьях
Утолила мучения любовника?
Проклят будь, кто издал такой закон,
И проклят, кто его терпит!
Если уж казнить — то казнить немилостивую,
А не ту, что в верного вдыхает жизнь!

и Ринальд пускается ей на помощь

64 Правда ли, нет ли, что был у Гиневры милый, —
Это мне равно;
Если правда — я сказал бы «добро!»,
Кабы не было из этого столько шума.
Ничего я не хочу, а лишь спасти ее:
Дайте мне вожака
В тот конец, где ждет обвинитель,
И как бог свят, я вызволю Гиневру!
65 Не хочу сказать, что она неповинна, —
Я в том несведом и боюсь солгать;
А скажу одно: по такому делу
Не за что ее казнить;
И скажу другое: сумасброден бйл и зол,
Кто писал такие лютые законы.
Отменить бы вам их за неправедность,
А издать бы новые, получше.
66 Если общий жар, если равная жажда
Клонит и гнет и девицу и молодца
К сладкому тому концу,
Что укорен только невежеству, —
То зачем казнить и зачем хулить,
Коли дастся даме с одним и с другим,
Что дается мужчине в охоту и без счета,
И за то ему хвала, а не кара?
67 Истинно говорю: нечестив закон
И для дам очевиднейше обиден.
Так не ясно ли, как бог свят, что не дело
Томиться под ним так долго?!»
И никто не спорил с Ринальдом,
Что предки были неправы,
Заведя столь недобрые законы,
И напрасно-де король их не выправил.
68 А когда просиял небосвод
Чистым румянцем нового рассвета,
Уж Ринальд — в доспехе, и верхом на Баярде,
И при нем — щитоносец из обители
В дорогу на много верст,
Все лесом, густым и диким,
Туда, где решит королевнину участь
Новый оружный суд.

По пути он спасает от разбойников Далинду

69 Сокращая путь,
Свернули они с дороги на тропу,
Как вдруг слышат изблизи крик и плач
На всю лесную окрестность.
Шпорит он Баярда, а спутник — клячу,
В ту лощину, откуда крик,
И видят: меж двух мерзавцев —
Девушка, издали недурна собой,
70 Но в слезах, но в муках,
Как никто никогда из женщин,
А двое при ней — с ножами,
Чтобы ею окровавить траву;
Она жалостно молит
Не милости — хотя бы отсрочки, —
Но является Ринальд, озирается Ринальд
И с грозным криком мчится на них.
71 Мигом злодей поворотили тыл,
Дальнюю завидев ей подмогу,
И пластаются в глубокой низине.
Герой погнушался погоней —
Он подходит к даме, он хочет слышать,
От какой беды ей такая мука;
А для сбереженья времени велит щитоносцу
Принять ее в седло и держать свой путь.
72 Они едут обок, и он видит, что она
И лицом хороша и повадкою учтива,
Но вся в перепуге
От миновавшей смерти.
Спрашивает он ее вновь,
Кто завлек ее в такую беду, —
И она покорно начинает сказ,
А какой, — о том в следующей песни.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ (ГИНЕВРА)

Песнь V

Далинда рассказывает Ринальду историю Гиневры и свою

Вступление

1 Все земные твари
Или живут в мире и покое,
Или, если уж ссорятся и враждуют,
То мужской пол с женским — никогда.
Медведица с медведем безопасна в лесу,
Львица льва не боится в логове,
И волчица спокойно бродит с волком,
И корова со своим быком.
2 Какая же напасть, какая Мегера
Так переворотила людские души,
Что мы видим и слышим: мужья и жены
Бранят друг друга злою бранью,
Синяками и кровью метят лица,
Обливают слезами брачные ложа,
И кабы только слезами! —
Кровью не раз их пятнал слепой раздор.
3 Вот и говорю я: не просто зло, а грех
Против естества и против Господа —
Бить красавицу по щекам,
Терзать красавицу за волосы;
А уж кто ей хочет вынуть душу
Удавкой, ножом или зельем, —
Не поверю, чтоб он был человек:
Это черный дух в людском обличий!
4 Верно, таковы были и те
Два разбойника, что умыкнули девушку
В темную ту лощину,
Чтоб о ней уже никто и не слышал.
Отчего случилось такое горе, —
О том будет она теперь рассказывать
Рыцарю Ринальду, спасителю своему.
Здесь я их покинул, отселе и продолжаю.

Далинда рассказывает,

5 Дама начинает: «Вот повесть[98]
Ужасов, страшнее и громче,
Чем в Микенах, Аргосе, Фивах,
Или где еще злей были злодейства.
Если светлое солнце в своем кругу
Дальше держится от нас, чем от южных стран, —
То не оттого ль, что мерзит ему глядеть
На наше безжалостное племя?
6 Люди беспощадны к врагам —
Это видано во все времена;
Но губить того, кто не жалеет сил и чувств
Для тебя же — это злейшее несчастье.
Чтобы лучше обнажить вам правду,
Почему эти люди, рассудку вопреки,
Рвались смять нерасцветшую мою жизнь, —
Расскажу я вам с самого начала.

как она любила Полинесса,

7 Ведайте, добрый сударь: с юных лет[99]
Я была в услужении королевны,
С ней росла
И была при дворе в чести и милости.
Но жестокий Амор мне позавидовал —
И велел на мою беду,
Чтоб меж всеми юношами и рыцарями
Краше всех мне стал Альбанский герцог
8 Он являл мне такую любовь,
Что ответною дрогнуло мое сердце.
Мило нам слышать речи и видеть очи,
Трудно знать, что таится на душе.
Веря и любя,
Приняла я его на ложе,
Не подумав, что я была
В тайной той светлице королевны,
9 Где хранила она самое дорогое,
Где не раз почивала сама.
Вход туда был с балкона,
Балкон нависал над стеною,
Этот путь и указала я любовнику,
А веревочную лестницу
Я сама спускала ему с балкона
Всякий раз, как желала его к себе;
10 А бывало это так почасту,
Как была мне воля от королевны —
А она охотна была менять свои спальни,
От жары укрываясь или зимней стужи.
Как взбирался мой друг, никто не видел,
Потому что с той стороны
За дворцом были разваленные хижины,
Где никто не хаживал ни днем, ни ночью.
11 Много длилась дней и много месяцев
Наша тайная любовная игра;
Все сильнее была любовь,
Все внутри у меня горело,
И была я так слепа, что не видела,
Что любил он мало, а лгал много,
Хоть могла бы угадать его обманы
По тысяче самых верных признаков.

а он — Гиневру,

12 Но вот сам он вдруг сказал мне, что влюблен
В прекрасную Гиневру. Я не знаю,
Новая ли эта была любовь,
Или ко мне пришел он уже с раненым сердцем.
Но как он ни во что меня не ставил,
Но как знал он свою власть надо мною,
Что сам открылся и сам не устыдился
Просить о помощи — в такой любви!
13 Он сказал, что любовь его к принцессе —
Совсем не то, что ко мне,
А пылает он к ней лишь притворно,
Чтобы справить с ней законную свадьбу:
Будь на это ее согласие —
И король уж верно не станет спорить,
Потому что и родом и саном
Только короля он ниже.
14 Он меня уверил, что если я
Помогу ему стать королевским зятем, —
А вестимо, что никакой тщеславец
Выше этого не взмостится к королю, —
То он вспомнит меня на добром деле,
Не сотрет мою услугу из сердца
И пуще жены и всякой женщины
Вечно будет любить меня.
15 Я была на все для него готова,
Не хотела и не знала ни слова против,
Только я и видела света,
Когда что-то могла ему в угоду;
Каждый ловила я случай
О нем говорить и его выхвалять,
Все заботы мои были о том лишь,
Чтоб любовник мой полюбился Гиневре.

а она — Ариоданта

16 Всей силой и всей охотой,
Видит бог, я делала, что могла,
Но напрасно:
Не склонялась Гиневра к моему герцогу.
А все потому, что ее любовь
Всею думой и всею жаждой
Была в ясном милом рыцаре, который
Приплыл в наш край из заморских стран.
17 Из Италии к нашему двору
Он явился с юным своим братом,
И таким показал себя в оружии,
Что отважней никто не слыл в Британии.
А король от большой любви
Лучшие ему дарил
Замки, города и уделы,
Величая его вровень с большою знатью.
18 Таков был Ариодант,
Чудесами рыцарской доблести
Любезный королю, а пуще — королевне.
Но превыше того был он сам в нее влюблен:
Ни Везувий, ни Этна, ни Троя
Не пылали в небо стольким пламенем,
Сколько страстью радел Ариодант,
И Гиневре это было заведомо.
19 И с того, что она его любила
Искренне так и верно, —
Не желала она и слышать герцога,
Не было надежд в ее ответах.
Я ли за него не просила,
Я ли не молила ему о милости, —
Но она к нему делалась все хуже
И все круче и суровей говорила о нем.
20 Я не раз побуждала друга
Отрешиться от тщетных покушений, —
Нет надежды переломить душу,
Где крепка другая любовь.
Я показывала ему яснее дня,
Как она горит по Ариоданту,
И что всеми водами океана
Не залить ни искорки этого огня.
21 Много раз это слышав от меня,
Полинесс (так прозывался герцог)
Понял, наконец, и увидел,
Что любовь его на ложном пути.
Но в своей гордыне
Пред лицом предпочтенного соперника
Он не выветрил любви из сердца,
А оборотил ее в ненависть и месть.
22 Меж Гиневрою и ее влюбленным
Он затеял посеять
Рознь, раздор
И вражду, какой они не вынесут,
А Гиневру ввергнуть в такой позор,
Какового не избыть ни живой, ни мертвой.
Черным этим замыслом не делился он
Ни со мной и ни с кем, а таил про себя.

Оскорбленный Полинесс подговаривает Далинду

23 Так порешив, говорит он мне: «Далинда,
(Это я — Далинда), пойми меня:
Как, трижды и четырежды срубленное,
Снова дерево пускает побег,
Так злосчастное мое упорство
Хоть подрублено неуспехом,
Но не вырвано с корнем
И все тянется к цели своих желаний.

переодеться Гиневрою

24 Не столько мне наслаждение,
Сколько дорога победа:
Непосильная въяве,
Она радует и в воображенье.
И прошу я тебя: когда Гиневра
Отойдет, раздетая, ко сну,
Ты меня встреть,
Одевшись ее одеждою,
25 Разубравшись ее уборами,
Уложивши кудри, как она,
Изощрившись стать ее подобием, —
И тогда явись на балконе с лестницею.
Я увижу мысленною мечтою
В платье — ту, что носила платье,
Обману себя сам
И, быть может, угашу мое желание».
26 Так сказал он. А я,
Вне себя и сама не своя,
Не сумев угадать в его мольбе
Очевидимого обмана,
В одеянье госпожи взошла на балкон,
Сбросила ему привычную лестницу,
А коварство угадала не ранее,
Чем обрушилась беда.

и, поспорив с Ариодантом,

27 Случилось в ту пору герцогу
Собеседовать с Ариодантом
(А они были добрые друзья,
Пока их не развела Гиневра),
И сказал ему мой любовник: «Не странно ли —
Я тебя и чту и люблю
Предо всеми моими сверстными,
А в тебе не обретаю ответа?
28 Я ведь знаю, что тебе небезведома
Меж Гиневрою и мною долгая любовь,
И что я ее добиваюсь в жены
От господина моего, короля.
Отчего же ты мутишь нас? отчего
Тщетно на нее полагаешь сердце?
Видит бог, я не так бы тебя уважил,
Будь я в твоей доле, а ты в моей».
29 «А мне, — отвечал Ариодант, —
От тебя еще и более странно,
Ибо я ее любил много прежде,
Чем ты только ее увидел,
И я знаю, что тебе небезведомо,
Какова между нами горит любовь,
И как жаждет она мне стать женою,
Небезведомо и что тебя она не любит.
30 Отчего же ты мне сам не окажешь
Ради нашей дружбы
То, чего ты ждешь, и что я сделал бы,
Если б ты ей больше был, чем я?
Я ведь тоже жду ее в жены,
Хоть и нет у меня таких богатств,
И для короля я не меньше, чем ты,
А для королевны — и много больше».
31 «Ах, — сказал ему герцог, —
Как слепит тебя безумная любовь!
Ты говоришь — ты любим; и я
Говорю — я любим; посмотрим же на деле.
Открой мне все, что у тебя за душой,
И я открою тебе мои тайны;
Кто из нас увидит, что он — слабее,
Тот уступит и уйдет к другому поиску.
32 Если хочешь клятвы — поклянусь
Никому не сказать того, что скажешь;
Дай залог и ты,
Что мои слова останутся в скрытности!»
Так они согласились о присяге,
Положили ладони на Евангелие,
Поклялись молчать о том, что доверено,
И тогда заговорил Ариодант.
33 Он поведал по чести и по правде
Все, что было меж ним и Гиневрою,
Как она изустно и заручно
Поклялась не быть ни за кем другим, —
Если же король воспрекословит,
То навек остаться затворницею
И на всякое искательство
Отвечать: «нет».
34 И поведал, что он в надежде
Битвенною своею доблестью,
Явленною и явимою много крат
В славу, честь и благо царя и царства,
Так возвыситься в милости государя,
Что почтется от него достойным
Принять его дочь в супруги,
Как откроется, что он ей угоден.
35 «Вот рубеж мой, — сказал Ариодант, —
Кто иной на нем меня настигнет?
Большего мне не надобно,
Лучших знаков любви ее не ищу я,
Пока господь
Не сведет нас в законном браке.
Да иное бы желание и тщетно,
Ибо знаю: нет девиц ее целомудренней».
36 Когда молвил Ариодант по сущей правде,
Какой ждет он награды за труды,
То упорствуя Полинесс
Развести влюбленного с возлюбленною,
Начал так: «До моего рубежа
Далеко тебе: ты сам это скажешь
И, увидев, в чем завязь моего счастья,
Сам признаешь, что нет меня блаженней.
37 Лжет тебе Гиневра: не любит тебя, не ценит
И пасет лишь словами обещаний,
И сама мне говорит,
Что любовь твоя ей в потеху.
Для меня же залог ее приязни —
Не посулы и не обманы:
Под присягой я поведаю мою тайну,
Хоть и лучше бы ей быть скрытой.
38 Что ни месяц, то три или четыре
Или шесть или десять ночей
Я лежу нагой в ее объятиях,
Жар любви растворяя в сладострастье.
Суди сам, сравнить ли
Твою и мою усладу?
Уступи же и ищи себе другую,
Ибо нынче я тебя перевысил».
39 «Не желаю тебе верить, — ответил
Ариодант, — я знаю, ты лжейь,
Ты сам это измыслил
В устрашенье моему намеренью.
Но твой измысел — позорен даме,
Встань же к ответу за твои слова:
Ты — лжец,
И тебе я докажу, что вероломец».
40 Отвечает герцог: «Не пристало
Затевать нам бой:
Если хочешь —
О чем спор, я представлю тебе воочию».
Помутился Ариодант,
Хладный трепет проницает его кости,
И поверь он коварному вполне,
Жизнь по вздоху отлетела бы от тела.
41 С бледным лицом, с пронзенным сердцем,
С дрожью в горле, с горечью в устах
Он сказал: «Если дашь ты мне увидеть
Небывалое это дело —
Я клянусь сойти с следов ее,
Столь щедрой к тебе, столь скупой ко мне.
Но не жди, чтобы я поверил
Иначе, как собственному взору!» —

выдает себя за любовника Гиневры

42 «Час придет — и я тебя вызову», —
Отвечает и уходит Полинесс.
А ночь или две спустя
Когда был уговор ему прийти ко мне,
Порешил герцог захлестнуть тайную свою сеть,
И пришел к сопернику,
И сказал: «Спрячься
Нынче ночью в тех безлюдных хижинах», —
43 И показал напротив
Привычного своего балкона.
Затревожился Ариодант,
Не затем ли его заманивают,
Чтоб в условном месте
Засадить засаду и отнять его жизнь,
Посулив обманно
Показать невозможное от Гиневры.
44 Он решил прийти,
Но прийти не слабей врага:
Случись засада —
Чтоб суметь отбиться от смерти.
Был у него брат, горячий и хитрый,
В битвах лучший меж всех, кто при дворе,
Звали его Лурканий,
И в спутниках был надежней десятерых.
45 Ариодант его кличет, и велит ему быть
С мечом, и ведет с собою,
Но тайны своей не открывает
И ввек не открыл бы ни ему и никому.
Он ставит его от себя в перебросе камня:
«Услышишь крик — беги ко мне, —
Говорит он, — но пока не слышно крика,
Ежели ты любишь меня — ни с места». —
46 «Ступай, не тревожься», — отвечает брат;
И вот во тьме
Идет и укрывается Ариодант
В пустой хижине против тайного балкона.
А с другой стороны уже спешит злой лжец,
Радуясь опозорить Гиневру,
И условный подает меж нами знак
Мне, не чающей этого обмана.
47 В белом платье,
В золотом поясе вкруг стана,
В золотой фате,
Алыми расшитой цветами
(У одной Гиневры такой наряд) —
Заслышав знак,
Выступила я на балкон,
Видная и спереди и сбоку.
48 А Лурканий,
В тревоге ли за участь брата,
В общем ли человеческом желании
Досмотреть, что приключается с ближним,
Тихо тронулся вслед за ним,
В темной улице держась темных мест,
И прокравшись, укрылся в той же хижине,
В десяти от него шагах.
49 Всего этого я не зная,
В сказанном наряде вышла на балкон,
Как не раз и не два
В добрый час выходила навстречу другу.
Платье мое светлелось при луне,
Видом и осанкою
Я довольно сходствовала с Гиневрой,
И принять нас друг за друга было просто.
50 А еще и расстояли не на мало
Тот балкон и те глухие хижины,
Где в тени таились двое братьев, —
И легко внушил обманщик сопернику
Свою ложь.
Представьте же, добрый рыцарь,
Весь ужас Ариоданта, всю муку!
А герцог идет, и лестница ему спущена,
И он подтягивается и вскидывается на балкон.
51 Я встречаю его и обнимаю —
Ведь не знала я, что за мною следят!
Я целую его в лицо и в губы,
Как всегда, когда он со мной;
Он ласкает в ответ, и еще живей,
Чем всегда, это тоже для обмана.
А тот, другой, зритель злого зрелища,
Страждет поодаль и видит все.

Это видит Лурканий, брат Ариоданта

52 Таково его горе,
Что он рвется тотчас умереть.
Он вонзает меч рукоятью в землю,
Чтобы сердцем броситься на острие;
Но Лурканий, глядевший с изумлением,
Как взбирался любовник на балкон,
Но не знавший, кто он, —
Замечает беду, бросается к брату
53 И своей рукою
Бешеного спасает от удара в грудь:
Мигом позже или шагом дальше
Он бы не поспел и он бы не помог.
«Брат, несчастный! брат, безумный! —
Он кричит, — до того ли ты сбрел с ума,
Что загубишь себя за женщину?
Всем бы им сгинуть, как тучам в ветре!
54 Если смерть — поделом, то ей, а не тебе;
А себе дождись случая достойнее!
Было тебе любить ее до обмана,
А теперь твое дело — ненавидеть:
Не своими ли ты видел глазами,
Какая и что она за шлюха!
Сбереги свой меч не на себя,
А на уличенье зла пред царским взором!»
55 Увидев себя застигнутым,
Оставляет попытку Ариодант,
Но воля, подвигнувшая его к смерти,
Не уходит из его души.
Он встает, с пронзенным и растерзанным
От безмерного горя сердцем,
Но притворно уверяет брата,
Будто бешеный жар уже погас.
56 Но на следующее утро,
Не сказавши слова ни брату и никому,
Он покинул двор путем отчаяния,
И никто ничего о нем не знал:
Кроме брата и герцога, никто
Не угадывал, что его встревожило,
И при короле, и по всей Шотландии
Разные о нем ходили толки.

Ариодант в тоске бросается в море,

57 А на восьмой или девятый день
Ко двору предстал пред Гиневру странник
С недоброй вестью,
Что Ариодант в морской пучине
Принял вольную смерть:
Не борей и не левант его обрушил,
А сам он с приморского утеса
Ринулся головою вниз
58 «А пред этим, — поведал странник, —
Повстречав в пути нечаянного меня,
Он велел мне: «Следуй за мной
И поведай мою участь Гиневре,
И скажи: всему, что ты увидишь,
Единая была причина —
Что сам я слишком многое видел.
Ах, век бы мне лучше быть незрячим!»
59 Были мы на нижнем мысу,
Что глядит в ирландское море;
Он стоял на гребне утеса,
И с этими самыми словами,
Видел я, как пал он в море головой, —
И на этом поспешил к тебе с вестью».
Пораженная, искаженная,
Слушала его Гиневра, едва жива.
60 Боже правый, что она молвила и делала,
Как осталась одна на верном ложе!
Била в грудь, рвала одеянье,
Терзала золотые кудри
И все твердила
Последние слова Ариоданта,
Что причина злой и горькой его гибели —
В том, что слишком многое он видел.
61 Разбегается молва:
Лучший рыцарь казнил себя от горя!
Не просыхают очи
Ни у короля, ни у рыцарей, ни у дам;
Но более всех терзается Лурканий,
И в такой он страсти,
Что готов, как брат,
На себя наложить смертную руку.
62 Вновь и вновь твердит он,
Что Гиневра была брату губительницею,
Что лишь взвидевши ее вероломство,
Тот рванулся в смерть, —
И в такой слепоте он жаждет мести,
Так гнетут его боль и гнев,
Что ему — ничто
И немилость и ненависть царя и царства.

а Лурканий обвиняет Гиневру в распутстве

63 Он пришел к государю
В час, когда пред ним был в сборе весь двор,
И сказал: «Государь, узнайте,
Кто свел брата с ума и ввел в погибель:
Это ваша дочь — она одна,
Изъявивши свое нецеломудрие,
Такой болью пронзила его сердце,
Что ему милее стала смерть, чем жизнь.
64 Он любил ее, говорю об этом вслух,
Ибо благороден был его помысел:
Был он в надежде заслужить ее в жены
Доблестью пред вами и верностью.
Но меж тем, как лишь издали вдыхал он аромат,
Он увидел: на хранимое дерево
Взлез другой
И похитил плод, желанный и сладкий».
65 И повел он повесть,
Как увидел он Гиневру на балконе,
И спустила она лестницу, и взошел
К ней любовник, а кто — ему не ведомо,
Ибо тот, чтоб не дать себя узнать,
Сменил платье и скрыл свои волосы.
А что сказанное — не ложь,
Он готов подтвердить оружием.
66 Ах, сударь, представьте себе муки отца
При этом обвинении дочери!
Он слышит о ней такое, о чем
Никогда не думал, и не может опомниться,
И он видит, что принужден
(Ежели не явится защитник
Мечом обличить Луркания во лжи)
Осудить ее и казнить ее смертью.
67 Господин мой, вам уже не новость,
Что закон наш обрекает на казнь
Всякую девицу и даму,
Что не своему далась супругу.
Через месяц уличенную ждет смерть,
Если за нее не встанет поборник,
Сильный доказать лжеобвинителю,
Что она невинна и достойна жить.
68 Чтобы вызволить неправо обвиненную,
Велит король огласить,
Что он выдаст ее, и с большим приданым,
За того, кто с ее имени смоет позор.
Но не слышно пока о таком поборнике,
Все кивают один на другого,
Потому что так силен в оружии
Был Лурканий, что всякому страшно.
69 Не по-доброму рассудила судьба,
Чтоб Зербин, королевнин брат,
Был не здесь, а в рыцарском странствии,
Где он кажет себя славными подвигами.
Будь он ближе, юный удалец,
И доспей к нему тревожная новость,
Он не минул бы на помощь сестре.

Далинда, опасаясь за себя, бежит к Полинессу,

70 Но король, взыскуя узнать
Не единым оружным испытанием,
Правда в обвиненье или ложь,
Достойна дочь казни или нет,
Приказал схватить ее служительниц,
Должных знать, что было и чего не было.
И понятно стало: как возьмут и меня —
Худо будет и мне, и герцогу.
71 В ту же ночь я прокралась из дворца
Прямо к герцогу
И открыла, как опасно нам обоим,
Ежели возьмут и меня.
Он сказал «спасибо», он сказал «не бойся»,
И присоветовал
Мне укрыться в ближнем своем замке,
И послал со мной двух своих людей.
72 Теперь вы слышали, сударь,
Доказала ли я любовь мою к Полинессу,
Теперь видите въяве,
Заслужила я его приязнь или нет.
Послушайте ж, как отслужена услуга,
Посудите, можно ли за такую любовь
Женщине чаять быть любимой?

но он велит ее убить,

73 Вероломный, неблагодарный, подлый,
Он посмел не верить моей верности,
Испугался, что наконец
Я открою лисьи его хитрости,
Притворился, будто он хочет
Удалить и скрыть меня в своем замке,
Пока минет в короле гнев и ярость, —
А сам меня отправил на прямую смерть:

и ее спасло лишь появление Ринальда

74 Провожатым моим тайно велел он,
Заведя меня в эту дебрь,
За всю верность мою меня зарезать, —
И так бы оно и сделалось,
Не явись сюда ты на мой крик.
О Амор, вот награда твоим искренним!»
Так Далинда рассказывала рыцарю,
Между тем как кони их шли да шли.
75 А Ринальду радостью из радостей
Было встретить такую спутницу,
От которой он услышал всю повесть
О невинности прекрасной Гиневры.
Он и прежде, он и не уверенный
В чистоте ее, шел ее спасти,
А теперь пылал еще отважней,
Видя въяве, что наговоры — клевета.
76 Ко граду святого Андрея,[100]
Где король и королевский дом,
И где было быть единоборству
За честь дочери того короля,
Поспешил Ринальд всею спешью,
И уже недолог оставался переход,
Как на крайнем привале
Он узнал от щитоносца новые новости:

Тем временем на защиту Гиневры является рыцарь под забралом

77 Объявился на защиту Гиневры
Никому не ведомый рыцарь,
Пришелец, с незнакомым гербом,
Всегда под стальным забралом —
И с самого его явленья
Никто его не видел в лицо:
Даже собственный его щитоносец
Клялся, что не знает, кто он такой.
78 Вот немного они проехали и доехали
До столичных стен и ворот;
Дальше страшно стало Далинде,
Но при ней опорою был Ринальд.
Оказались ворота на запоре;
«В чем дело?» — кричит Ринальд,
А ему отвечают: весь народ
Побежал смотреть на поединок

и вступает в поединок с Лурканием

79 Меж Лурканием и неведомым рыцарем
На другом городском конце,
Где есть луг просторный и ровный,
Где они уже затевают бой.
Отворяют ворота монтальбанскому витязю
И тотчас запирают за его спиною.
Вот едет Ринальд по пустому городу,
А Далинду оставляет в гостинице
80 И наказывает ей сидеть и ждать,
Очень скоро он к ней вернется.
А покуда он скачет к битвенному полю,
Где разит и отражает всадник всадника,
И ратной распре не видать конца:
Всей злобою сердца стоит Лурканий
Против королевны, — и так же тверд,
За нее поборая, его соперник.
81 А на страже стоят стеной
Шесть рыцарей, пеших и в броне,
А над ними, верхом, альбанский герцог
На могучем коне первейших кровей.
Как начальный воевода,
Надзирал он над городом и станом,
И смотрел на Гиневрину беду,
Вскинув лоб и ликуя сердцем.

Ринальд прерывает их бой,

82 Ринальд на лихом Баярде
Прорезается меж людом и людом;
Слыша бурю его явленья,
Все спешат распахнуть ему дорогу:
Он воочию превосходней всех,
В нем сияет цвет рыцарственной удали.
Вот он встал перед царским местом,
И все прихлынули слышать его слова.
83 Он сказал: «Благородный государь,
Прерви бой!
Знай: кто бы из двух ни пал,
Ты его погубишь безвинно.
Один хочет правды, но не видит,
Молвит ложь и не ведает, что ложь:
Под одним и тем же обманом
Брат его погиб, а сам он встал губить.
84 А другой и не знает, правда с ним или нет, —
Из единого веледушия
Он готов на смерть,
Чтоб такой красоте спастись от смерти.
Я пришел с избавленьем для невинности
И с расправой для низкого коварства —
Но сначала во имя Господа,
Разними сраженье, а после выслушай меня!»

обличает Полинесса

85 Важность и достоинство,
Зримые в властном облике Ринальда,
Внушили королю
Подать слово и знак к пресеченью боя.
И тогда пред королем и баронами
И многим рыцарством и несчетным народом
Раскрывает Ринальд всю кознь,
На Гиневру замышленную Полинессом,
86 Вызывается доказать
Правду слов своих бранной сталью, —
Полинесс принимает вызов
И выходит с сумрачным лицом
Но вину отрицая последней наглостью.
«Поглядим!» — говорит Ринальд.
Оба в седлах, поле открыто,
Без помехи зачинается бой.
87 О, как жаждет король и с ним народ,
Чтоб Гиневра предстала невинною!
Вес надежды — что Божий суд
Обнаружит мнимость ее позора.
Слыл Полинесс злым, надменным, скаредным,
Вероломным, неправосудным,
И не в диво было никому,
Что такие им ковались ковы.

и на Божьем суде убивает его

88 Стоит Полинесс —
Мрачен вид, бледен лик, трепет в сердце;
С третьей трубой
Вздымает он копье наперевес.
Мчит Ринальд, чтоб кончить одним ударом,
Метит в грудь, чтоб копье прошло насквозь.
По желанному был исход —
Вбилось в грудь копье до полкопья.
89 Вздетого на древко швыряет он наземь —
На шесть локтей в сторону от коня.
Соскакивает Ринальд и срывает с него шлем,
Не давая ему встать и опомниться.
Не в силах биться,
Тот покорно просит пощады
И вслух пред королем и пред всем двором
Кается в обмане, за который погиб.
90 Он не кончил: на полуслове
Оставляют его и голос и вздох.
А король, чья дочь
Вызволена из смерти и недоброй славы,
Утешается, радуется, ликует
Больше, чем если бы
Потерял и вернул себе корону, —
И за это Ринальду — особенная честь.

Неведомый рыцарь открывает лицо…

91 А когда Ринальд снял шишак,
И увидел король знакомое лицо —
Вскинув руки, он благодарит
Небеса за такого вспомогателя.
Между тем другой паладин,
В трудный час представший за Гиневру
И принявший оружный бой,
Стоит в стороне и глядит на все.
92 Просит его король
Открыть имя или хоть лицо,
Чтобы тоже принять награду
По достоинству его доброго помысла.
После долгих просьб вот и он снимает шлем,
И видят все
То, о чем скажу я в другой песне,
Если вам благоугодно послушать.

ПЕСНЬ ШЕСТАЯ (ОСТРОВ АЛЬЦИНЫ)

Песнь VI

Внизу — Ариодант открывается перед королем. Вверху — Руджьер опускается на остров Альцины

(Вступление)

1 Беда злодею,[101]
Что мечтает схоронить злодеяние,
Пусть все молчат — но кричит сам воздух
И кричит земля, где оно схоронено.
А нередко бог попускает грешнику,
Чтобы, незаподозренный,
Но и неосмотрительный,
Грех раскрыл себя сам.
2 Беда была Полинессу
Полагать, что он скроет преступленье,
Удалив Далинду, которая
Знала и могла бы рассказать:
Громоздя злодейство на другое,
Он ускорил беду, что мог бы оттянуть,
Мог бы оттянуть и даже обойти, —
Но он шпорил себя и мчался к гибели,
3 И лишился жизни, и сана, и друзей,
И того, что всего дороже — чести.
Но уже я сказал, как все
Умоляли открыться неведомого рыцаря;
И вот снял он шлем
И явил знакомое милое лицо,
Ибо это был Ариодант,
Столь оплаканный уже по всей Шотландии.

…и оказывается уцелевшим Ариодантом

4 Это был Ариодант,
О котором рыдали, как о мертвом,
И Гиневра, и брат, и король, и двор, и люд —
Так он был хорош и светел доблестью.
Тут-то и открылось,
Сколько правды и неправды поведал странник.
Подлинно он видел своими глазами,
Как низвергся рыцарь в море со скалы, —
5 Но в отчаянии так ведь бывает:
Кто издали жаждет смерти,
Тому рядом она противна,
И груба, и крута, и тяжела;
Вот и Ариодант, случившись в море,
Расхотел умирать,
А как был он ловок, силен и быстр,
То пустился вплавь и выплыл к берегу.
6 Разбранив сумасбродством
Ту охоту свою покончить с жизнью,
Весь измокший, он тронулся в путь
И набрел на хижину пустынника.
Здесь втайне решил он выждать,
Какие послышатся слухи —
Обрадуется Гиневра его гибели
Или будет печальна и верна.
7 И сперва он слышит: Гиневра
Чуть жива от великой горести
(Лишь о том по сей стране и твердили —
Так шумела о том молва).
Это было совсем не то,
О чем думал он, терзаясь отчаяньем.
А потом он слышит: Лурканий
Обличает Гиневру пред отцом.
8 Горит гневом Ариодант на брата,
Как горел любовью к королевне, —
Понимает, эта месть — за него,
Но не в меру она страшна и нещадна.
А потом он слышит: никто из храбрых
Не решается в защиту Гиневры,
Потому что Лурканий силен и смел,
И идти на него надобно подумавши;
9 А кто знал его, тот знал, что в нем —
Острый ум, здравый смысл и осторожность;
Значит, верно, в словах его — правда,
Коли он за них идет на жизнь и смерть.
Оттого-то бойцы и сомневались,
Вдруг защита обернется им бедой?
И поразмышляв, Ариодант
Сам решил предстать на вызов брата.
10 «Горе мне! — сказал он — нет сил
Видеть, как она за меня страждет!
Мне и смерть не в смерть,
Если прежде меня умрет Пгаевра.
Она — моя дама, она — моя богиня,
Она моим очам — как небесный свет;
Виновна она или не виновна,
Долг мой — спасти ее или пасть в бою.
11 Я знаю, она виновна. Пусть!
Я умру. Но и это мне не в тягость,
А лишь то, что вслед моей смерти
И она, прекрасная, должна умереть.
Только мне и утешенье в кончине,
Что хваленый ее Полинесс
У нее на глазах
И не шевельнется ей на помощь,
12 А я, столько вынесши обид,
Пред ней паду за ее спасенье.
Заодно я накажу и брата,
Запалившего такой пожар:
Ему станет больно,
Как узнает он, что жестоким своим подвигом
Он хотел отомстить за родного,
А сгубил его собственною рукой».
13 Додумав такую думу,
Добывает он новый доспех и коня,
Черное покрывало и черный щит
В узоре горчичного цвета
И счастливо приискивает оруженосца,
Никому не знакомого в тех местах;
А потом я уже рассказал,
Как, неузнанный, он вышел на брата,

Гиневру выдают за Ариоданта,

14 И что приключилось потом,
И как в нем признали Ариоданта.
И не меньше был рад ему король,
Чем освобождению дочери;
Рассудил он, что нет на свете
Любовника искреннее и вернее,
Чтобы после таких обид
Встал за обидчицу на родного брата;
15 И по собственной душевной приязни
И по просьбам всего двора,
А пуще того — Ринальда,
Выдает он дочь за Ариоданта,
Герцогство же Альбанское,
Выморочное за Полинессом,
Чтобы больше ему не пустеть,
Отдает он за королевною в приданое.

а Далинда уходит в монастырь

16 А Ринальд упросил за Далинду,
Чтобы ей простить, в чем виновата;
И она, уставши от мира,
Обратила душу к господу богу,
По обету приняла пострижение
И черницей скрылась в Датскую землю.
Но пора нам воротиться к Руджьеру,
Мчащемуся в небе на крылатом коне.

Тем временем Руджьер на гиппогрифе

17 Духом Руджьер тверд,
Ликом не побледнел,
Но уж верно, сердце
Трепетало в нем, как лист на ветру,
Далеко позади
Осталась Европа,
Далеко позади —
Геркулесов рубеж, заветный кораблям.
18 Гиппогриф, пернатый исполин,
Мчит его стремглав
Быстрей орла,
Держателя огненных стрел;
Ни одна из птиц
Не проворнее его в выси,
И ни молния, ни гром
Не мгновенней меж небом и землей.
19 По прямой черте, не свернув,[102]
Неоглядный покрыв простор,
Начинает, наконец, летун,
Утомленный ветром,
Снижаться широкими кругами
Над островом,
Подобным тому, куда дева Аретуза
Тщетно сквозь пучину спасалась от любви.

прилетает на остров феи Альцины

20 Во всем своем перелете
Ничего Руджьер не видел краше и милей;
Облети он весь свет,
Он нигде бы не нашел приюта сладостней,
Чем остров, куда, кружа,
Опускался его летун:
Пахотные долы, покатые холмы,
Светлые воды, прибрежные рощи, нежные луга.
21 Привольные дубравы, где дышат
Лавры, пальмы, ласковые мирты,
Кедры, померанцы, чьи цветы и плоды
Все прекрасны и все по-разному,
Лиственными ветвями сплетали сень
От полуденного летнего зноя,
А в ветвях с бестревожным пением
Перепархивали соловьи.
22 Меж белых лилий и алых роз,
Вечно свежих под лелеющим зефиром,
Безмятежные виднелись зайцы и кролики,
Горделивые высились олени
И щипали или жевали травку,
Не боясь ни стрел, ни сетей,
И с луга на луг
Быстрые и проворные скакали лани.
23 Как спустился гиппогриф до земли,
И способно стало сойти с крылатого,
Соскакивает Руджьер с седла
И оказывается на цветистой траве,
Но узду не выпускает из рук,
Чтобы вновь скакун не пустился в лет,
И на берегу его привязывает
К зеленому мирту меж сосны и лавра.
24 Здесь, где бил источник
Под сенью кедров и плодовых пальм,
Он слагает щит, он снимает шлем,
Вынимает руки из железных рукавиц,
И глядит то в море, то в горы,
Подставляя лицо живительному ветру,
Добрым шелестом
В высях колеблющему и бук и ель.
25 Он остужает в светлой свежей струе
Высохшие губы, он окунает
Руки, чтобы выстыл их жар,
Натружденный железными доспехами.
Не дивитесь, что ему тяжело:
Не было ему передышек, —
Без оглядки, не снимая брони,
Он пронесся три тысячи миль.

Здесь Астольф, обращенный в мирт,

26 А тем временем привязанный конь
Над густою травой, под густою сенью
Рвется прочь, перепуганный
Из тенистой рощи неведомо чем:
Сотрясает привязью мирт,
Осыпает зелень к его корням,
И колеблется ствол, и падают листья,
Но порвать поводья ему не в мочь.
27 Как древесный сук,[103]
Рассевшийся и дуплистый,
В очаге, где огненный жар
Выест в его порах влажный воздух,
Лопается с треском,
Выпуская на волю кипящие пары, —
Так скрипит и ворчит и корежится
Страдный мирт, а потом разевается корой,
28 И из щели раздаются стонуще и жалобно
Внятные слова:
«Если есть в тебе почтение и вежество,
Зримые в твоем облике, —
Отвяжи крылатого от моего ствола!
Довольно мне и моей беды,
Без новых, без лишних мук,
Налетающих на меня из-за моря!»
29 Как заслышал Руджьер этот стон —
Дрогнул лицом и вскочил с земли;
Как он понял, что этот стон — из дерева, —
Оцепенев, застыл,
Щеки его горят стыдом,
Торопливо он отвязывает скакуна,
«Прости меня, — говорит, — кто бы ты ни был —
Дух людской или нимфа лесная:
30 Не знал я, что под шершавою корою
Человечья живет душа,
Оттого и обидел твой дышащий мирт,
Оттого и встревожил чудные листья.
Но ответь: кто ты?
В кривом и колючем теле
Как ты жив и разумом и словом?
Да хранит тебя небо от градов и бурь!
31 Если же нынче или после
Я смогу обиду сгладить услугой, —
То клянусь тебе той прекраснейшей,
В чьем владычестве все лучшее во мне:
Словом и делом
Заслужу я твою благодарность!»
Так закончил Руджьер, — и в ответ
Дрогнул мирт от корня до вершины,

рассказывает ему,

32 А потом кора его увлажнилась,
Как потеет комель, только что из лесу,
Долго тщетно споря с огнем,
А затем поддавшись его мощи, —
И повел он повесть:
«За твою любезность расскажу тебе сразу,
Кем я был и от кого я стал миртом
На пленительном этом берегу.
33 Звали меня Астольф,[104]
Слыл я во Франции грозным паладином,
Был родней и Роланду и Ринальду,
Слава которых не знает рубежей,
А по родителе моем Оттоне
Ожидало меня владычество над Англией.
Был я строен, пригож, и пылала обо мне
Не одна красавица; а кончилось худо.
34 Держа путь домой с крайних островов[105]
На восходе в Индийском океане,
Где с Ринальдом и другими храбрыми
Я томился в темных подземельях,
Пока не распахнула нам волю
Необорная мощь паладина Бравы, —
Шли мы вдоль песчаной пустыни,
Легшей грудью под бури аквилона,
35 И тогда-то судьбина, суровая и злая,[106]
Завела нас на нашем пути
К утреннему берегу, где над морем
Взнесся замок могучей Альцины.
А владетельница, выйдя из ворот,
Стояла одна на взморье
И без невода и уды
Завлекала к суше всякую рыбу:
36 Быстрые сплывались к ней дельфины,
Толстые тунцы с открытыми ртами,
Кашалоты, тюлени,
Потревоженные из ленивого их сна,
Краснобородки, лососи, сальпы,
Толпами, быстрей, чем могли,
Плоскоглавы, пилоносы, киты
Выгибали из волн чудовищные спины.

как попал он на этот остров,

37 Видели такого мы кита,
Больше которого не ведано в целом море:
На одиннадцать с лишним шагов
Простирался над хлябью тучный его хребет.
Стоял он в воде, не движась,
И глядели мы на него, и думали,
Что не рыба это, а островок —
Таков он был от конца до конца.
38 Так стояла Альцина, закликая рыб[107]
Только словом, только заклятьем.
Была она сестрою самой Моргане —
То ли младшею, то ли старшею, то ли ровнею.
Посмотрела она, и по лицу стало видно,
Что понравился я ей с первого взгляда.
И задумала она хитро меня отбить
От товарищей, — и так оно и вышло.
39 Подошла она любезно и милостиво
И с приветливым лицом говорит:
«Добрый рыцарь, если вы соизволите
Нынче дать себе отдых у меня,
То увидите вы
Все породы рыб моего улова,
И чешуйчатых, и кожистых, и колючих, —
А их столько, сколько в небе звезд.
40 Если же почтете вы угодным
Здесь отъехать на другую отмель,
То туда всплывает сирена,
Сладкой песней утишающая море».
И указывает на того кита,
Что виделся нам за островок;
А я на беду мою всегда был горяч,
И вот — всхожу на чудовищную спину.
41 И Ринальд и Дудон[108]
Подают мне знаки: не езди!
Все напрасно. С улыбкою Альцина,
Покидая их, всходит вслед за мной,
И послушливый кит
Мчится вплавь сквозь соленую волну.
Пожалел я о своем неразумии,
Но до берега уже было далеко.
42 Ринальд вслед мне бросается вплавь
И едва не тонет,
Потому что с юга налетает буря
Черной тенью на небо и на море.
Что с ним было потом, не знаю.
«Смелей!» — говорит мне Альцина
И весь тот день и всю ту ночь
В бурном море не спускает меня с чудища,

где Альцина враждует с доброй Логистиллой,

43 Так приплыли мы на этот чудный остров,
Где почти везде царит Альцина,
Потому что она его отбила
У сестры, которую отец
По себе одну оставил наследницею,
Потому что та была законной дочерью,
А другие две (так знающие говорят)
Родились от кровосмешения.
44 И как те были неправедные и злые,
Черных мерзких полные пороков,
Так эта обреталась в чистоте
И лелеяла сердце в добродетели.
Две сестры на нее сплотились сговором,
Чтоб изгнать ее из острова,
И воздвигли за ратью рать,
И отбили сто с лишним замков;
45 Не осталось бы Логистилле ни клочка земли[109]
(Логистилла — так ее звали),
Если б не были ей оградою
Слева — море, справа — голые горы,
Как меж Англией и Шотландией,
Где лежат рубежом река и хребет.
Но и тут Альцина и Моргана
Все рвались отнять и эту малость:

и какова судьба Альцининых любовников

46 Так ярилась чета порочной злобы
На святейшую чистоту.
Но вернусь к рассказу,
Как стал я деревом.
У Альцины я купался в усладах,
Все в ней обо мне пылало,
И не меньше пылал я сам
О ее красе и любезности.
47 Нежное тело ее было мне восторгом —
Все в нем были прелести.
Каковы смертным даны порознь,
Кому больше, кому меньше, и никому много.
Я забыл о Франции и обо всем,
Я смотрел лишь в ее лицо,
Каждый помысел мой и умысел
Был лишь к ней и кончался в ней.
48 И Альцина меня любила вровень:
Больше никто ей был не нужен, —
Она бросила всех прежних любовников,
А их было до меня предовольно,
Я при ней был ночью и днем,
Как поставленный надо всеми,
Мне она верила, у меня просила совета,
А ни с кем другим не молвила и слова.
49 Но увы! зачем я трогаю раны,
Для которых нет у меня целенья?
Зачем поминаю счастье,
Злейшую терпя за него казнь?
Пока льстился я блаженством, пока чаял,
Что любовь Альцины будет вечною, —
Вырвала она у меня свое сердце,
Бросившись в новую страсть.
50 Поздно понял я, как она переменчива,
Как мгновенна ее любовь и нелюбовь.
Я не пробыл при дворе ее и двух месяцев,
А меня отменил уже другой.
В милости мне было отказано,
Я с гнушением выгнан вон.
А потом я узнал, что не иначе
Было с тысячью таких до меня.
51 А чтобы не разнесли они по свету
Славу о ее распутстве,
Обращает она на здешних тучных почвах
Кого сосной, а кого оливой,
Кого пальмой, кого кедром, а кого
Вот таким, каков я на этом взморье,
Кого светлым ручьем, кого диким зверем —
Как придет на ум надменной фее.
52 Добрый рыцарь, с небывалых небес
Ты предстал в роковую эту землю,
Чтоб и из-за тебя
Кто-то сделался волной или камнем.
Будет тебе царство Альцины,
Будет тебе радость превыше радости,
Но знай: и тебе невдолге стать
Скалой, зверем, ручьем или деревом.
53 Я не скрыл от тебя ничего
Не в надежде быть тебе помощью,
А чтоб встретил ты судьбу предостереженным
И знал, каков здесь обычай.
Но, быть может, как отличен ты обликом,
Так отличен и умом и наукой, —
И тогда, быть может, ты сладишь,
С чем не сладили тысячи других».
54 Слыхано было Руджьеру
Об Астольфе, двоюродном его дамы,
И досадно было, что скрыта
Его рыцарская стать в бесплодном дереве.
Ради той, кого он так любил
Лишь бы ведать, как, —
Он бы рад оказать ему услугу —
Но какую, кроме слов утешенья?

Руджьер собирается на помощь Логистилле

55 Он утешил его, как умел,[110]
И спросил его, нет ли здесь дороги
В царство Логистиллы, —
Ровной или горной, но минуя Альцину?
Есть и такая, — ответил ему мирт, —
Крутая она и каменистая:
Как пойти вперед и направо,
Там и всход от равнины к горным гребням.
56 Но не след надеяться, что легко
Ляжет его путь по той дороге, —
Будет там поперечное племя,
Ражее, горячее, разнузданное:
Для Альцины они — как вал и ров
Тем, кто хочет прочь из ее плена.
Руджьер мирту на всем сказал спасибо
И отходит прочь умнее, чем был.
57 Он отвязывает скакуна
И ведет его в поводу,
А всходить на него не хочет,
Чтобы тот не понес, куда не надо.
Одна у него мысль — пройти
Невредимо в царство Логистиллы,
И он тверд на все,
Чтоб не даться под руку Альцине.
58 Он и рад бы в седло
И пришпорить вновь коня по воздуху,
Но колеблется попасть в худшую беду,
Ибо тот недолжно слушается повода.
«Не беда, возьму дорогу силою!» —
Так сказал он, но сказал слишком рано.
Не прошел он по берегу и двух миль,
Как завиделся чудный город Альцины.
59 Издали вставала в глаза
Длинная стена вкруг немалого простора.
Высотой она казалась до неба,
И вся снизу доверху золотая.
Иные меня оспорят
И скажут: это алхимия;
Может, им и видней, а может, нет,
Но по мне, коли блестит, значит, золото.
60 Невдали от драгоценных этих стен,[111]
Каким нет подобных в целом свете,
Свернул рыцарь со столбовой дороги,
Прямо лившейся с равнины в их ворота,
И взял вправо
По скрытой тропе меж гор,
Как вдруг вырвалось ему поперек тропы
Буйное неравное полчище.

По пути он бьется с чудовищами

61 В мире не видано удивительней гурьбы,[112]
Лиц уродливей, туш чудовищней!
Одни — по шею совсем как люди,
А головами — то кошки, то мартышки;
Иной бьет оземь копытом козьим,
Иные — как кентавры, легки и ловки;
Там бесстыдные юнцы, тут бессмысленные старцы,
То голые, то в шкурах неведомых зверей.
62 Кто гарцует на разнузданном коне,
Кто плетется на осле или буйволе,
Кто вскочил к кентавру на круп,
Кто на страуса, орла, журавля;
У кого в губах рог, у кого чаша,
Кто самец, кто самка, кто двуполый,
Кто с крюком, кто с арканом,
Кто с кистенем, кто с тупою пилой.
63 Во главе был вождь — [113]
Тучный брюхом, жирный лицом.
Верхом на черепахе,
Медленно переставлявшей лапы,
Сам хмельной, с набыченным лбом;
А ближние его поддерживали под бока,
Утирали ему бороду и темя,
Повевали на него покрывалами.
64 Некто с песьей пастью, мордой, шеей[114]
Над людским туловом и статью,
Взлаял на Руджьера, чтобы тот
Повернул и вошел в манящий город.
Отвечает рыцарь: «Никогда,
Пока хватит сил держать вот это!»
И острием меча
Поиграл у того перед глазами.
65 Псоглавец замахнулся копьем,
Но Руджьер на него — в упор,
Клинок вонзается ему в брюхо
И выходит из спины на целую пядь.
Щит на руке, меч направо, меч налево,
А враги всею грудой со всех сторон:
Тот рвется убить, этот рвется изловить,
А Руджьер один на всех в жестокой сече.
66 Одного раскроит до зубов,
Другого рассечет по грудь,
Под мечом его не крепок ни шлем,
Ни щит, ни кольчуга, ни броня,
А враги на него — вплотную,
И чтоб злобный сброд
Отстранить хоть на взмах меча,
Надобен сторукий Бриарей.
67 Догадайся Руджьер раскрыть
Щит, оружие старого волшебника,
Тот, что был на луке седла,
Тот, перед которым слеп взор, —
Пала бы безглазая нечисть
И была бы перед ним без сил;
Но должно быть, погнушался он, привыкнув
Доблестью побеждать, а не хитростью.

Две дамы его выручают

68 Но так или нет, а скорее он умрет,
Чем дастся мерзавцам в плен, —
Как вдруг из ворот того города,
Что сиял золотою стеною,
Выезжают две юные девицы.
По виду и платью не простого рода,
Не в пастушьем вскормленные убожестве,
А в усладах королевских чертогов,
69 Обе верхом на единорогах
Белее чистейшего горностая,
Обе красавицы,
Обе разубраны так ярко и затейливо,
Что глядящему на таких
Надобны глаза, как у бога,
Чтоб решить, которая краше:
В них сама во плоти Красота и Прелесть

но сбивают с пути

70 Обе подъезжают к поляне,
Где теснит Руджьера гнусное толпище,
И вмиг вся нечисть сторонится,
А они помавают ему рукою,
А Руджьер розовеет лицом,
Благодарствует прекрасных за услугу,
И в угоду им соглашается
Поворотить свой путь к тем золотым вратам
71 Над дивным входом
Изгибалась пышная сень,
На каждом сиявшая выступе
Самоцветными диковинами Востока,
Четырьмя углами покоясь
На столпах чистейшего алмаза, —
Мнимость это или не мнимость,
Но очам нет вида краше и радостней.
72 На пороге и вокруг столпов
Бегали, резвясь, игривые девушки —
Верно, были бы они еще милей,
Будь в них больше женственной пристойности:
Все в зеленом,
Все в венках из свежей листвы,
Нежно глядя, с приветливой речью,
Они вводят Руджьера в этот рай.

Руджьер в царстве Альцины

73 Истинно мнилось, это рай,
Где сама рождена Любовь:
Здесь только игры, здесь только пляски,
И каждый час здесь праздничный час.
Ни надолго, ни на недолго
Здесь седая забота не живет в душе,
Здесь нет места бедности и скудости,
Здесь царит Изобилие с полным рогом.
74 Здесь, где ясно и весело,
Словно вечно смеется милый апрель,
Юные цветут кавалеры и дамы.
Иные у фонтана ласкательно и сладко
Поют; иные в тени холмов и рощ
Пляшут, играют и красиво резвятся;
А иные в стороне верному наперснику
Изливают любовную свою тоску.
75 По вершинам сосен и лавров,
Стройных буков и мохнатых елей
Весело порхали малютки-амуры:
Те — ликуя о потешных победах,
Те — готовя стрелы для новых сердец,
Эти — расставляя тенета,
Кто в ручье студил каленые острия,
Кто оттачивал на катком камне.
76 Здесь Руджьеру дали жеребца,
Каурого, лихого и крепкого,
В отменной сбруе,
С золотом и каменьями на очелке;
А крылатого гиппогрифа,
Неизменного мавританскому колдуну,
Доверяют отроку под уздцы
Не спеша вести вслед паладину.
77 И тогда-то две красавицы-заступницы
Славного рыцаря от нечистой черни,
От нечистой черни, преградившей ему путь
По правой тропе от дороги,
Говорят: «Любезный паладин,
Ваши подвиги, о которых нам ведомо,
Обнадежили и нас просить
О доблестном вашем благодеянии.

Он должен сразиться с Эрифилой

78 Поперек равнины[115]
Скоро ляжет перед нами топь,
А мост на ней стережет,
Грабя, муча и мороча путников,
Лютая Эрифила,
Видом великанша,
Зубья длинные, укус ядовитый,
Когти острые, и рвут, как медвежьи.
79 И она не только
Сеет страх на вольной дороге,
Но и в наши налетает сады
То по ту, то по другую добычу.
Знай и то, что в убийственном племени,
На тебя насевшем у ворот,
Иные — сыны ей, и все — приспешники,
Такие же неистовцы, хищники и зловерцы».
80 Руджьер в ответ: «Не в одну, а в сотню
Битв готов я, спасая вас.
Ежели чем я хорош —
Все это в вашей воле!
Ибо вздел я кольчугу и панцирь
Не искать земель и добыч,
Но творить добро для всех страждущих,
А тем паче — для таких прекрасных дам».
81 Красавицы рассыпаются в благодарностях,
Пристойных такому рыцарю,
И в таких беседах
Вот увидели они реку и мост,
А над ним, в изумрудах и сапфирах
По золоту оружия, — великаншу.
Но отложим до следующей песни,
Как отважился на нее Руджьер.

ПЕСНЬ СЕДЬМАЯ (ИСКУШЕНИЕ)

Песнь VII

На первом плане — Руджьер побивает Эрифилу. На втором — Альцина принимает Руджьера перед своим дворцом

Вступление

1 Кто странствовал далеко от дома,
Видел непривычные виды,
И рассказывает, и ему не верят, —
Тот надолго ославится именем лжеца.
Глупому народу понятно
Только то, что можно видеть и трогать:
И конечно, неискушенный,
К моей песне он будет маловерен.
2 Маловерен или многоверен — неважно,
Что мне нужды до незнающих и глупых?
Зато вам, кому ясен свет разумности,
Эта повесть не покажется ложью.
А ведь только о вас моя забота —
Чтобы плод трудов моих был вам сладок.
А бросил я вас у реки и у моста,
Где на страже — великанша Эрифила.

Руджьер побеждает Эрифилу

3 На ней панцирь из лучшего металла,
На нем блещут пестрые самоцветы —
Ал лал, зелен изумруд,
Золот хризолит и рыжий яхонт.
А верхом она не на коне —
Ехала она на волке,
Ехала она пред самой переправой
На седле, что богаче нет.
4 А волков таких не бывало и в Апулии — [116]
Толст, как бык, и высок, как бык.
Пасть его не пенилась удилами:
Как вела его наездница — не знаю сам.
Покров песчаного цвета
У проклятой был поверх доспеха,
И такого кроя, под каким при дворах
Выступают епископы и прелаты.
5 На щите ее и на шишаке ее
Раздувалась ядовитая жаба.
Такова-то, на виду у дам и рыцаря,
Встала она перед мостом
Поиграть мечом, посрамить и бросить вспять
За несчетными единоборцами и этого.
«Прочь отсюда!» — кричит она Руджьеру;
А он грозит копьем и летит наперехват.
6 Быстро великанша в отпор
Шпорит волка, прямится в стременах,
На скаку выставляет копье,
Под ее разбегом дрожит земля, —
Но вот сшиблись, — и она во прахе:
Сильный Руджьер ударил ее под шлем
И с такой яростью сбил с седла,
Что она отлетела за шесть локтей.
7 Меч в руке, он бежит
Снять с плеч надменную голову,
И снял бы, потому что как мертвая,
Эрифила лежала меж цветов и трав.
Но крикнули ему дамы: «Полно,
Не мрачи победу жестокой местью,
Добрый рыцарь, опусти свой меч:
В путь! чрез мост и вперед по дороге».
8 Вот едут они по чаще леса
Неторным путем и неладным —
Узким он был, каменистым
И вел как будто все в гору.
Но когда поднялись до перевала,
Вдруг открылась им просторная равнина,
А на ней дворец, такой светлый и отрадный,
Что подобного не сыщется на земле.

Его принимает Альцина

9 Из передних ворот его к Руджьеру
Выступает прекрасная Альцина
С пригожею достойною свитою
И державно привечает рыцаря.
А за нею и все остальные —
С такой честью, с таким благоговеньем,
Что ниже нельзя склониться, даже
Снизойди сам Господь с небесной сферы.
10 А дворец не тем был прекрасен,
Что над всеми сиял великолепием,
А что жил в нем люд,
Несравненный изяществом и прелестью.
Ни один ни одного был не ниже
Цветом лет и блеском красоты,
Но прекраснее меж всех была Альцина,
Как пресветлое солнце меж светил.
11 Так она была сложена,[117]
Как усерднейшему не вымыслить художнику.
Кудри длинные, золотые, завитые —
Само золото не светлей и не ярче.
По нежным ее ланитам
Слились цветом лилии и розы.
Ясный лоб как чистая слоновья кость
Встал навершьем, венчав обличье.
12 А под черными, под тонкими выгибами —
Два черных ока, два светлых солнца,
Милостивых взором, но бережных на взоры:
А вокруг витает веселый Эрот.
Этими он взорами набивает колчан,
Этими он взорами прилучает сердца.
А под ними встал меж щекою и щекою
Безупречный нос, неуязвимый зависти.
13 Еще ниже легли меж двух ложбин
Нежные уста в природной алости,
Где две нити скатного жемчуга
То являлись, то скрывались в тонких губах.
Отселе излетают речи,
Умягчающие жесточайшие души,
Родятся улыбки,
Обращающие юдоль в эдем.
14 Белоснежная шея, беломлечная грудь,
Шея круглая, грудь просторная,
Два точеные плода молодой белизной
Всходят и сходят, как волна у берега
В час, как милый ветер играет с морем.
Остального в теле не прозреть и Аргусу,
Но ясно уму,
Что и скрытое достойно явного.
15 Мерно и верно сложенье рук,
Белая ладонь
Удлиненная виднеется и узкая,
И ни складки на ней, ни жилки;
А царственная стать сходит к маленькой стопе,
Узенькой, короткой, округлой.
Ангельскую красу, детище небес,
Никаким не утаить покровам.

Руджьер возгорается любовью

16 Говор, смех, пение, поступь, —
В каждом знаке был раскинут силок.
Мудрено ли, что не выстоял Руджьер
Перед зримою ее благосклонностью?
Что сказал ему мирт, как коварна она и зла, —
То уже ему и немило;
И не верится ему, что предательский обман
За такою кроется улыбкою.
17 Легче ему поверить,
Что Астольф на том песчаном берегу
Обращен был в мирт
За его же неблагодарную злобу,
И поделом, и еще ему мало.
Все, что он сказал, — это ложь, это месть:
Это лишь обида и ненависть
Страждущего толкнули на такую хулу.
18 Та, кого он столько любил,
Вдруг изглажена из любившего сердца —
Это чары Альцины
Стерли шрамы прежних нежных ран
И вчертили Альцину и ее любовь.
И ее лишь образ врезан в душу.
Не осудим же доброго Руджьера,
Что случился он нетверд и неверен.
19 А над знатным пиром
Цитры, лиры, арфы
Звоном зыбили воздух
В сладком согласье и звучном созвучье;
А иные пели
О любовной сласти и страсти,
А иные стихами
Изъясняли милые образы.
20 Ни победная роскошь[118]
Наследников Нина,
Ни славной той Клеопатры
Пиршества с латинским победителем
Не сравнятся с этим, которым
Рыцаря приветила влюбленная фея.
Я не верю в такой пир даже там,
Где чашником Ганимед при Юпитере.
21 А как стал конец тому застолью, — [119]
Сели в круг для милой игры:
Каждый каждому на ушко
Нашептывал любовные тайности,
Это ли не случай влюбленным
Без помехи оказать свою любовь?
И последнее меж ними было слово —
Провести эту ночь в одной постели.
22 Тут кончается игра,
Не дождавшись обычайного часа.
Входят отроки, вносят факелы,
Разгоняют светочами сумраки, —
И меж свиты сзади и спереди
Отправляется Руджьер на покой
В чисто убранную опочивальню,
Избранную ему между лучшими.

Они становятся любовниками

23 Вновь подносят ему по обычаю[120]
И сласти и доброе вино,
И учтиво клонятся, и расходятся
Каждый в назначенный приют.
А Руджьер возлег на душистые полотна,
Тонкие, словно из Арахниных рук,
Но ухо — настороже,
Не послышится ли поступь красавицы
24 На каждый чуемый шорох
Вскидывал он голову — не она ли?
И будто бы слышал, и вновь не слышал,
И опомнясь, вздыхал о своей ошибке,
И вскакивал с ложа, и распахивал дверь,
И выглядывал, а там никого.
И по тысяче он раз проклинал
Так медлительно тянущееся время.
25 Почасту говорил он: вот она вышла;
И принимался отсчитывать шаги
От своей опочивальни до той,
Откуда ждал он выхода Альцины.
И эти, и другие, и разные
Тщетные он считывал счеты
И боялся, не взошла ли помеха
Меж рукой и не дающимся плодом?
26 Альцина же
От долгих благоуханных умащений
Вставши к часу, когда не время медлить,
Потому что все затихло во дворце, —
Вышла из своего покоя,
Молча, одна, по тайному переходу,
Туда, где за Руджьерово сердце
Долго уже бились надежда и страх.
27 Как увидел Астольфов сменник
Вставшую ему улыбчивую звезду, —
Словно сера вспыхнула в его жилах,
Словно в собственной коже не мог он усидеть:
По самые очи
Погрузился в море он нег и услад.
Он взлетает с ложа, он хватает ее в объятья,
Он не в силах ждать, чтоб она себя раздела, —
28 А на ней и так ни платья, ни подплатья,
Только покрывало легкого шелка
Поверх сорочки
Тончайшей и белейшей.
Охватил ее Руджьер, ниспадает покрывало,
И в прозрачном полотне
Явлена она и сзади и спереди,
Как розы и лилии под ясным стеклом.
29 Не так плотно плющ[121]
Оплетается вокруг своего дерева,
Как сплелись наши двое любовников,
Друг у друга впивая с губ
Вздохи, слаще которых нет в посевах
На индийском и савском ароматном берегу.
Два языка в каждых устах
Были красноречьем их услады.
30 Обо всем об этом никто не знал,
А которые и знали, те молчали,
Потому что губы на замке
Редко нам во вред, а часто во благо.
Но догадлив двор,
И в приветной лести стелется пред
Руджьером:
От каждого честь, от каждого поклон —
Так по нраву влюбленной Альцине.
31 Ни одна отрада их не минет —
Всё сошлось в чертоге любви.
По два и по три раза на день
Переменяются платья для веселых забот:
Повседневно — пир, повсечасно — праздник,
Борьба, турнир, театр, купанье, пляска;
А подчас под навесом у фонтана
Читают они про старинную любовь;
32 Или по светлым холмам и темным долам
Гонят гоном пугливых зайцев,
Или шумом вспугивают фазанов
Чуткими псами по кустарникам и жнивью,
Или на дроздов в пахучем можжевельнике
Ставят клейкие прутья и хваткие силки,
Или сетью, или обманчивым силком
Беспокоят затишья рыбных заводей.

Между тем Брадаманта тщетно ищет. Руджьера

33 Так-то праздновал Руджьер, так-то радовался
Между тем, как тягались Карл и Аграмант,
О которых нимало не хочу я забыть,
Ни о Брадаманте,
В великой своей тоске
Плачущей о милом и желанном,
Которого на ее глазах умчало
Небывалым путем неведомо куда
34 Вот о ней и расскажу я раньше прочих.
Много дней она бродила в тщетном поиске
По тенистым лесам и выжженным полям,
Городам и слободам, холмам и долинам,
Но нигде не знали о милом ее друге —
Слишком он был далеко.
В сарацинском стане была она не раз,
Но и там не уследила Руджьера.
35 Сто раз на день она о нем пытает,
А ответа нет.
От стана к стану
Ищет она по шатрам и по палаткам,
Без помех
Пробираясь между конными и пешими,
Ибо чудный перстень,
Взятый в рот, творил ее незримою.
36 Не верит она, что он погиб, —
Сокрушение такого героя
Разнеслось бы в мире
От индийских струй до закатных морей.
Не умея ни сказать, ни придумать,
Где искать его меж небом и землей,
Бродит бедная одна,
И лишь вздохи, слезы, пени ей попутчиками.
37 И решила она пойти к той пещере,
Где почиют мощи Мерлина,
И так всплакаться пред гробницей вещего,
Чтоб и хладный мрамор дрогнул жалостью.
Жив ли Руджьер
Или вышний рок оборвал его ясный день, —
Здесь ей станет ведомо,
И она найдет, что делать далее.

Мелисса приходит ей на помощь

38 С тем она и пустилась в путь[122]
В тот Понтьерский лес,
Где в горном глухом урочище
Крылась вещая Мерлинова могила.
А меж тем волшебница
Та, чьи думы всегда о Брадаманте,
Та, которая в дивном подземелье
Вразумила ее о ее потомках,
39 Та кудесница мудрая и добрая,
Неослабная в попечении своем
О девице, чье племя процветет
Полубожеской необорностью,
Каждодневно следит дела ее и речи,
Каждодневно пытает ее жребий,
И она уже знает, как Руджьер
И спасен, и пропал, и откуда он в Индии,
40 И она видела, как он несся вдаль
Небывалым роковым путем
На том коне,
Что знать не хотел узды,
И видела, как он нежится в томной праздности
И в пирах, и в играх, и в плясках,
И не помнит ни о своем короле,
Ни о своей даме, ни о своей чести.
41 Так грозил увянуть
Цвет лучших рыцарских лет
Доблестного Руджьера,
Так угас бы он и телом и душой,
И дыханье славы,
Которое одно переживает нашу бренность
И за гробом продлевает нам жизнь,
Иссякло бы, не успев разнестись.
42 Добрая однако волхвовательница,
Больше о нем пекшись, чем он сам,
Положила взвести его вновь
На крутую стезю прямой добродетели,
Хочет он того или не хочет:
Так умелый врач
Смел ножом и огнем и зельем,
Зная: боль в начале — благо в конце.
43 Не попустительствовала,
Не была она близорука в любви,
Как Атлант,
Помышлявший лишь продлить его дни, —
Ибо тот ему лучше хотел
Долгой жизни без чести и без славы,
Чем за хор хвалы всего света
Потерять хоть год утешного житья,
44 Ибо тот затем и завел его к Альцине,[123]
Чтоб боец в забавах забыл о бое;
А как знатный чернокнижник,
Всеведец чаровании,
Он в такой любовный силок
Захлестнул волшебницыно сердце,
Что его уж было не распутать,
Проживи Руджьер хоть Несторовы веки.
45 Итак, повторю я,
Держит наша провидица
Прямой путь туда, где застичь
Дочь Амона, ищущую и блуждающую,
Брадаманта, завидевши ее,
Просияла сквозь скорбь свою надеждою;
А вещунья возвещает ей воистину,
Что ее Руджьер — в плену Альцины.
46 Красавица чуть жива,
Слыша, как далек ее милый,
И что быть беде над ее любовью,
Если сильная не приспеет подмога.
А добрая волшебница ее бодрит,
Проливает елей на ее боль
И клянется, что немного минет,
И опять с нею будет ее Руджьер.

Она пускается на остров Альцины,

47 «Дай мне, — говорит она, — твое кольцо,
Сильное против всякой чары, —
И едва я с ним прорвусь туда,
Где Альцина таит твое сокровище,
Как разрушу ее кознь и верну
Милого твоего подопечного.
Я пущусь туда в первом часу вечера,
А в Индии буду на рассвете зари».
48 Слово за слово,
Рассказывает она, что надобно то кольцо,
Чтоб из царства роскоши и неги
Вызволить возлюбленного во Францию.
Брадаманта снимает перстень с перста,
И не только перстень,
А готова отдать и сердце и жизнь
Ради блага милого Руджьера.
49 И вручает ей перстень, и вверяет ей себя,
А пуще того — Руджьера,
И шлет ему тысячу приветов,
А потом поворачивает к себе в Прованс.
У волшебницы же — своя дорога:
Чтоб свершить замышленное,
Вызывает она повечеру коня,
Весь он черный, одна нога красная:
50 Не иначе, это Косокрыл или Кривляка[124]
В таком теле встал к ней из Геенны.
А она на него — верхом,
Необута, неопоясана, кудри по ветру;
Лишь кольцо сняла она с пальца,
Чтоб своим же не поперечить чарам.
И в такой-то скачке
Поутру она уже на Альцинином острове.
51 И вот здесь она чудесно меняет облик:
На пядь прибавляет росту,
Каждым членом становится крупней,
Храня склад и меру,
И теперь у нее вид
Чародея, вскормившего Руджьера, —
Долгая борода одевает подбородок,
И морщинами ложится кожа на лбу;
52 И лицом, и голосом, и повадкою
Так она перенимает образец,
Что мнится, это прямой Атлант.
А потом она укрывается и ждет,
Чтоб в удачный день
Ей застичь Руджьера без Альцины.
А оно не просто — не могла фея без друга
Ни часу прожить, ни шагу ступить.

находит Руджьера

53 И нашла она его, когда один
Радостно встречал он ясное утро
У чистого ручья, который с холма
Падал в милое прозрачное озеро.
Весь наряд его, привольный и распущенный,
Негою дышал и праздностью,
Шелком и золотом
Вышитый искусной рукой Альцины.
54 Ожерелье из блещущих каменьев
С шеи ложилось на широкую грудь,
На руках, так недавно мужеских,
Светлые изгибались запястья,
Тонкое золото колечком
Правое пронзало ухо и левое,
Обвисая скатными перлами,
Каких нет ни в Аравии, ни в Индии.
55 Кудри его вились, увлажненные
Благовоньем, которому нет цены;
В каждом повороте была истома,
Как у валенсийского женолюба;
Все в нем выгнило,
Богатырским оставалось только имя.
Вот каков был Руджьер,
Сам себя потерявший в нежных чарах.

и в образе Атланта обличает его

56 Ему-то она и предстает,
Храня принятый образ Атланта,
С тем же ликом, важным и почтенным,
Пред которым всегда склонялся Руджьер,
С тем же взором, полным грозного гнева,
Пред которым трепетал он еще юнцом, —
И гласит:
«Это ли тот плод,
Для которого проливал я пот?
57 Мозговиною медведей и львов[125]
Вскармливал я тебя с малолетства,
По пещерам и дремучим ущельям
Я учил тебя удушать драконов,
Вырывать когти тиграм и барсам,
Выворачивать клыки кабанам, —
Лишь затем ли, чтоб ты стал с такой наукой
Аттисом и Адонисом при Альцине?
58 Об этом ли
Следимые звезды, священные потроха, черты на земле,
Птичьи взлеты, вещания, сновидения, все
Голоса судьбы, над которыми жив мой труд,
Мне гласили с младых твоих ногтей,
Что в нынешние годы
Равных в славе
Бранным твоим не грянет подвигов?
59 По такому ли в тебе началу
Угадается
Скорый Цезарь, Сципион, Александр? увы!
Кто бы верил,
Что ты станешь Альцининым холопом?
А это зримо,
Ибо вот на руках твоих и шее
Цепь, на коей тебя водит ее воля.
60 Если собственный блеск,[126]
Собственные подвиги, веленные небом,
Для тебя ничто — не кради
Хоть у внуков многообещанное им благо!
Ах, зачем ты хочешь замкнуть навеки
Чрево, осененное судьбами
Для посева твоего, что взойдет
В полубожеской славе, ярчайшей солнца!
61 Не препятствуй же доблестнейшим душам,[127]
Выкованным меж вечных идей,
От поры до поры обременяться плотью
От стебля, чей корень — в тебе!
Не препятствуй же тысячам триумфов, чьими
Лаврами твои наследники и внуки
После тяжких ущербов и злых обид
Поворотят Италию к верховной славе!
62 Но пусть дух твой подвигнется примером[128]
Даже не всех благородных душ,
В силе, славе, чести, блеске и святости
Процветущих от плодного твоего ствола,
А единой лишь четы —
Ипполита с братом,
Ибо мало таких доселе видано
На крутых ступенях добродетели.
63 Я недаром больше тебе сказывал
Об этих двух, чем о всех других, —
Потому что пред иными твоими
Больше доля их в верховном достоинстве,
Потому что и ты на мои о них слова
Чутче был, чем об ином твоем семени,
Зримо радуясь, что столь светлые герои
Меж твоими явятся правнуками.
64 А твоя царица — что она сделала
Больше, чем любая из блудниц?
Со столькими делила она ложе,
А были ль они счастливы — знаешь сам.
Но чтобы уведал ты ее вполне,
Свеяв ее чары и козни,
Вот тебе перстень, надень и оберни,
И увидишь, хороша ли твоя Альцина!»

С Руджьера спадают чары,

65 Посрамленный, онемелый,
Глядя в землю, стоял Руджьер,
А волшебница на мизинный его палец
Надела кольцо и огнула его вмиг.
И обрел богатырь себя,
И такое встало в нем гнушение,
Что хоть в землю бы провалиться
И не видеть никого из-под тысячи локтей.
66 А кудесница меж этих слов
Предстает ему в истинном обличий —
Достигши цели,
Не надобны ей Атлантовы черты.
Такова явилась названная Мелисса
(В первый раз мне пришлось ее назвать!)
И открыла себя Руджьеру,
И сказала, зачем она здесь:
67 Она — от той, чья любовь не знает меры,[129]
И томится о нем, и не может без него;
Она — затем, чтобы сбросить эти ковы,
Кованные ему насильным колдовством.
С тем одним, чтобы встретить в нем доверие,
Приняла она вид Каренского Атланта,
Но теперь, когда вновь он здрав,
И себя и все она ему откроет.
68 «Благородная дама, которая тебя любит
И сама достойна твоей любви,
Та, которой, ты помнишь,
Сколь обязан ты своею волею,
Шлет тебе перстень, сильный против чар,
А послала бы и сердце,
Если бы то сердце, чем тот перстень,
Стало бы тебе во спасение».
69 И потом повела рассказ,
Как любила его и любит Брадаманта,
Возносила ей высочайшие хвалы
Со всей страстью и со всею правдою,
Говорила все лучшие слова,
Что к лицу заботливой вестнице, —
И вздымает в Руджьере ненависть к Альцине
Такую, что подстать гнуснейшему из зол,

он видит Альцину в ее настоящем виде

70 Такую ненависть, какова была любовь, —
И не диво,
Ибо та любовь была чародейная
И пред перстнем его развеялась в ничто.
Открывается перстнем,
Что и вся краса Альцины — заемная,
Не своя, а заемная, от косы до пят, —
И вот сладкое схлынуло, а в осадке — дрянь,
71 Как малыш припрячет спелый плод,
А потом забудет, куда,
А потом через много дней
Набредет случайно на припрятанный,
И дивится, что он не такой, как был,
А насквозь гнилой и вонючий,
И гнушается прежним милым лакомством,
Брезгует, кривится и швыряет прочь, —
72 Так Руджьер,
Когда велела ему Мелисса обратиться к своей фее
С тем перстнем на персте,
Над которым немощны все заклятия, —
Вдруг видит перед собой
Вместо давешней своей красавицы
Урода из уродов,
Такую старуху, что мерзей не выдумать:
73 Лицо бледное, кривое, в морщинах,[130]
Волос сед и редок,
Росту пядей шесть, а то и меньше,
Во рту ни единого зуба, —
Ибо старше была Альцина,
Чем Ккуба и Кумекая Сивилла,
Но неведомые были у ней средства
Видеться юной и красивой.
74 Юной и красивой она коварно
Многим являлась, как Руджьеру,
Но вот перстень разоблачил покров,
Столько лет облекавший правду, —
Так не диво,
Что с души Руджьеровой свеялись вмиг
Помыслы об Альцининой любви,
Как застиг он ее в необманном ее облике.

Руджьер пускается прочь из Альцининого царства

75 Но по умному совету Мелиссы
Он не выказал своей перемены.
Пока с ног до головы
Не оделся в давнее свое оружие.
А чтоб не было у Альцины подозрений,
Он сказал, будто хочет испытать себя,
Попрежнему ли он ловок, не слишком ли ожирел,
Столько дней не взмеривая доспеха?
76 Вот уже при бедре его — Бализарда[131]
(Это имя его меча),
Вот уже в руках его — чудный щит,
Тот, перед которым слепли очи,
Обмирала душа
И едва не испарялась из тела, —
Весь под шелком, как был:
Рыцарь взял его и вешает на шею.
77 Он идет в конюшню, уздает и седлает[132]
Жеребца, вороного, как смоль,
И на этого навела его Мелисса,
Зная, как он легок на скаку.
Сведущие кликали его Рабиканом —
Это он
Был под витязем, ныне клонимым по ветру,
В час, как тот примчал их к тому взморью.
78 Мог бы наш герой отвязать и гиппогрифа —
Он стоял в стойле с Рабиканом;
Но сказала волшебница: «Ты ведь знаешь сам —
Он не свычен твоей узде»,
И обещала: завтра
Сама уведет его отсюда
В такое место, где не в труд его выездить,
Чтоб слушался поводьев на всех путях.
79 А к тому же, не тронув крылатого,
Легче скрыть от подозрений побег.
Что сказала Мелисса, то и сделал Руджьер,
Чуткий слухом к словам невидимой.
С тем покинул он
Сладострастный двор старой распутницы
И пустил коня к тем воротам,
От которых — дорога к Логистилле.
80 Грянув врасплох,
Он мечом пробивается сквозь стражу,
Кого ранил, кого убил,
И вперед, через мост;
А когда о том дошло до Альцины,
Был Руджьер уже далеко.
В следующей песне расскажу я,
Как он ехал и как достиг Логистиллы.

ПЕСНЬ ВОСЬМАЯ (ОТШЕЛЬНИК)

Песнь VIII

Слева — тревога во дворце Альцины; на первом плане — Руджьер поражает Альцининого ловчего. Вдалеке — Анджелика и отшельник на пустынном берегу; в небе — Мелисса уносит Астольфа к Логистилле

Вступление

1 Ах, сколько колдуний, ах, сколько колдунов
Ходят между нами неузнанные,
И ловко меняют лица,
И влюбляют в них те мужчин, а эти дам!
Чары они деют
Не следя светил, не заклиная духов —
Притворство, лесть и обман
Вяжут им путы для сердец.
2 Лишь тот, у кого на пальце
Перстень Анджелики, перстень разума,
Может видеть в людях лицо —
Под личиной лукавства и притворства.
Иной хорош и пригож,
А сотри румяна — зол и мерзок.
Хорошо Руджьеру, что при нем —
Умный перстень, раскрыватель истины!
3 Вот и говорю я: Руджьер,
В латах, верхом на Рабикане,
Словно невзначай, у тех ворот
Вторгся в стражу, меч из ножон,
Позади него кто мертв, а кто при смерти,
Он уже за мостом, крушит решетку,
Мчится к лесу, но тут
Вдруг навстречу ему Альцинин ловчий.

Руджьер побеждает Альцининого ловчего

4 У него на рукавице — хваткий сокол,[133]
Каждый день которому ученье
То в лугу, то над ближним озером,
Где всегда довольно добычи;
Обок — верный пес,
Под незнатным седлом — незнатный конь;
Он и понял по Руджьеровой скачке,
Что затеял рыцарь побег.
5 Он берет ему наперерез,
Вопрошает свысока: «Куда так спешно?»
Наш Руджьер на это ни слова.
Тот, еще уверенный в победе,
Замышляет его перехватить,
И вытягивает левую, и спрашивает:
«А далече ли ты наметился?
От такого сокола нет спасенья!»
6 Сокол спущен, сокол плещет крыльями,
Рабикану его не опередить;
Ловчий спрыгивает с коня,
Срывает с него узду,
Конь мчит стрелой,
Страшный зубом, страшный копытом,
А ловец — вслед,
Словно ветр и огонь за ним погоня.
7 Не отстает и пес —
Он несется вслед Рабикану
Поворотливей, чем барс за зайцем.
Непристойно Руджьеру их не встретить:
Повернул он к лихому бегуну,
Видит: тот без оружья, только палка,
Чтобы свору держать в острастке;
И стыдно Руджьеру обнажить клинок.
8 Подбежавший — к нему, удары сыплются,
Пес вгрызается в левую ступню,
Жеребец, взметнувшись крупом,
Вновь и вновь бьет витязя справа,
Сокол ходит над ним кругами,
Острым когтем метя в лицо;
И страшимый шумом Рабикан
Уж не слышит ни повода, ни шпоры.
9 От такой напасти
Привелось Руджьеру выхватить меч;
То холопу, то тварям
Он грозит лезвием и острием;
А негодные напирают
Справа, слева, шагу не ступить;
Видит Руджьер: промедлить доле —
И великий будет срам и ущерб.
10 Знает: минет малая малость —
И Альцина доспеет по пятам:
Уж по долам катятся гулы —
Трубы, барабаны, набат.
Не дело стоять с Бализардою
На холопа с палкою и на пса:
Лучше и быстрее —
Раскрыть щит, дело чар Атланта.
11 И он вскинул красную ткань,
Столько дней отенявшую щит,
И как прежде тысячу раз,
Ударил по глазам свет,
Ловчий пал без чувств,
С ним пес, с ним конь,
Пали крылья сокола на лету,
А Руджьер бессильных бросил и скачет дальше.

Альцина гонится за Руджьером,

12 Альцина впрямь,
Сведав, что Руджьер разбил ворота,
И побил немалую стражу,
Стала от горя ни жива ни мертва,
Рвала платье, полосовала лицо
И кляла свою неопасливую глупость;
И вот кличет она: «К оружию!»
И сзывает всех своих людей;
13 Разделяет их на две ватаги,
Одну — по суху вслед Руджьеру,
А другую — скорее к пристани,
На суда и в море —
Так, что волн не видать за парусами;
И с ними, в отчаянии, она сама —
В такой тоске по любовнику,
Что оставила свой город без охраны:

а Мелисса оживляет Астольфа и других ее пленников

14 Некому сторожить дворец.
А Мелисса была наготове —
И чтоб из-под злобного владычества
Вызволить тех, кто попал в беду,
Ловит она случай и спешит
Обойти, кто где есть и что где есть,
Жжет болванов, взламывает печати,
Рубит каждый узел, виток и знак.
15 А потом — в поля,
Где томилась толпа былых любовников,
Кто ручьем, кто зверем, кто скалой, кто деревом,
И вернула каждому прежний лик.
А они, лишь почуя под собой ноги,
Тотчас — вслед за нашим добрым Руджьером
К Логистилле, в спасительный приют, а потом
Кто куда: к скифам, персам, грекам, индам.
16 Отпускает их Мелисса по родинам,
Нескончаемо ее благодарящих;
Но прежде всех
Стал меж них человеком британский Астольф —
Он родня Брадаманте, за него
Кроткими словами просил Руджьер,
И не только просил,
А и дал ему в помощь свой чудный перстень.
17 Так обрел себя вновь[134]
Славный витязь по Руджьерову слову,
Но Мелиссе и того было мало,
Пока не было у рыцаря оружия —
Золотого того копья,
Одним касаньем сбивающего с седла:
Было то копье у Аргалия и у Астольфа,
У того и у этого с превеликою славою.
18 Отыскала Мелисса золотое копье
У Альцины в недоброй палате,
Где был весь доспех,
Ею снятый с британского паладина;
Села на черного чародеева коня,
За седлом взмостила Астольфа,
И доспела с ним до Логистиллы
Часом раньше, чем сам Руджьер.

Руджьер продолжает путь к Логистилле

19 А Руджьер держал свой путь к мудрой фее[135]
По колючим кустам и крутым камням
Из оврага в овраг, с тропы на тропу,
Трудную, безлюдную, дикую, —
И в великой истоме
К знойному девятому часу
Он пришел в пески меж гор и моря,
Обнаженные, пустынные, выжженные.
20 Cолнце бьет в холм,
Отраженный жар
Накаляет воздух и песок —
Здесь бы даже и стекло заплавилось.
Стихли птицы, кроясь в тени, —
Лишь цикада докучным звоном
Из густой листвы
Полнит холм и дол, море и небо.
21 И жара, и жажда,
И усталая поступь по сыпучему —
Тяжкими Руджьеру были спутниками
Под солнцем в пустой степи…
Но опять я скажу: нельзя мне
Все рассказывать об одном да об одном
Так оставлю я Руджьера на этой жаре,
А пущусь в Шотландию навстречу
Ринальду.

Между тем Ринальд собирает войска в Шотландии и Англии

22 Очень там Ринальд был в почете
И у короля, и у королевны, и у всех.
А когда он им открыл,
Для каких причин приплыл он в Шотландию,
И от своего государя
Просил помощи английской и шотландской,
И все Карловы просьбы
Основательнейше обосновал и сам, —
23 Не колеблясь, отозвался король,
Что сколько ни есть у него силы,
Всю он отдает
В часть и пользу Карла и империи,
И что в несколько дней
Выступят для Карла все его рыцари;
И не будь он нынче стар,
Встал бы сам водителем воинства;
24 Да и старцем
Не коснел бы в неподобной праздности,
Не будь у него сына, достойнейшего в вождях
Силою, а пуще умом.
Нынче он на чужой стороне.
Но надежда есть, что воротится,
Пока рать собирается в поход,
И в главе собравшихся станет сам.
25 С тем и повестил он по всему краю
Блюстителям своим скликать пеших и конных,
Снаряжать суда, готовить добро,
Припасать припасы и не жалеть денег.
А Ринальду меж тем дорога в Англию;
И король любовно
Сопроводил его в Бервик
И прощаясь, проливал слезы.
26 Ветер бьет в корму.
Ринальд всходит, говорит «С богом!»,
Кормчий велит отчаливать,
И вот вплыли они в соленое море,
Где прекрасная растворяется Темза,
И с высокою водою
Веслом и парусом
Достигают города Лондона.
27 У Ринальда от Карла и Оттона,[136]
Вместе с Карлом сидевшего в осаде,
Были своеручные их грамоты
К князю Валлийскому.
Чтобы сколько было в том краю
Конных и пеших,
Всех созвать к приморскому Кале
На подмогу Франции и Карлу.
28 Названный тот князь,
Местоблюститель державного Оттона,
Принял сына Амона с такою почестью,
Что подобных не воздавалось и царю.
Все вершится по его прошению,
Весь ратный род
Из Британии и окрестных островов
Созван к морю на урочную пору.
29 Но, государь мой,
Я, как знатный игрец на ладных струнах,
Должен нового искать вновь и вновь
То высокого, то низкого звона, —
И пока я говорил о Ринальде,
Мне припомнилась милая Анджелика:
Как она от него пустилась в бегство
И в том бегстве повстречала отшельника.
30 Вот о ней я теперь и продолжу.
Спрашивала она тогда и расспрашивала
Лишь о том, где дорога к морю, —
Ибо так она боялась Ринальда,
Что по сю сторону пучины
Все ей было смерти подобно.
Но отшельник с нею медлил и медлил,
Потому что ему было приятно:
31 Редкая ее красота
Разогрела в нем охладелую кровь.
Хоть и видит он, что мало ей до него дела,
И быть ей с ним не в охоту,
Но шпорит он осла в сто шпор,
А тот кой-как в шаг или еле-еле в рысь,
И куда уж там вскачь —
Так упрям он в природной непоспешности.

В коня Анджелики сердце, вселяется бес,

32 Ускакала дама далеко и еще дальше,
Потерялся ее след.
И тогда глядит отшельник в черную дыру,
Вызывает демонов целый легион,
Выбирает одного,
Говорит ему, какая в нем надоба,
И велит ему залезть в нутро скакуну,
Вместе с дамой унесшему отшельниково
33 И как чуткий пес,
Гончий по холмам за лисами и зайцами,
Видя зверя справа, заходит слева
И как будто теряет след,
А потом в теснине
Хвать, и жертву в пасть, и клыками в бок, —
Так отшельник окольными дорогами
Обстигает красавицу со всех сторон.
34 А зачем это он, мне небезведомо,
И скажу это вам, но не теперь.
Анджелика же, ничего не ведая,
Долго ли, коротко ли, скачет день за днем,
А в коне ее бес,
Как огонь под пеплом,
Ждущий вспыхнуть пожаром,
И его не унять, и от него не уйти.
35 Отыскала она свой путь
К гасконскому берегу, к большому морю;
Держит коня вдоль самой кромки,
Где от влаги тверже песок копытам,
И вот тут-то бес
Гонит его в воду, пускает вплавь,
А она в перепуге
Не знает, что делать, и чуть держится в седле.
36 Тянет повод, а конь не сворачивает,
Дальше и дальше забирает в глубь.
Девушка поджимает ноги,
Подбирает юбку над мокрой пеной,
По плечам распустились кудри,
Резвый ветер заигрывает с ними;
Затихают вихри и волны,
Очарованы такою красотою.

который уносит ее на необитаемый берег

37 Озирается она прекрасными очами,
Плачем орошая лик и перси,
Видит: берег уходит и уходит,
Он все меньше, меньше;
А конь на плаву забирает вправо
И, выкружив, выносит ее на сушу
Меж грозных гротов и черных скал,
И уже нависает ночь.
38 Как увидела она себя в пустоте,
Где и оглянуться — страх,
А солнце окунается, в море,
А на земле и над землею темно, —
Так и оцепенела:
Посмотреть — и не скажешь,
Женщина ли это, живая и во плоти,
Или камень, крашеный под женщину.
39 Застывши, недвижная, на неведомом берегу,
Волосы разметаны и спутаны,
Руки сцеплены, губы сжаты,
Истомленный взгляд вперен в небеса,
Словно к Вышнему Движителю с укором,
Что все судьбы двинуты ей во зло, —
Так она стояла, обеспамятев,
А потом — речи в взрыд и очи в плач.
40 «Ах, судьбина, тебе ли меня домучивать,
Мною уж насытясь вдоволь и вдосталь?
Что еще отнимешь ты? только жалкую
Мою жизнь? Но ты сама ее не хочешь:
Я могла бы кончить дни в этом море,
А ты вытащила меня из погребальных волн.
Видно, я еще не все отстрадала,
Чтобы встретить смерть?
41 Но есть ли
Еще злее зло, чем я знала от тебя?
Ты гнала меня из царского дома,
И нет мне пути назад;
Ты взяла мою честь, и это горше:
Нет на мне греха,
Но каждый недобрый скажет:
Я бездомна, а стало быть, бесстыдна.
42 А дороже чистого имени[137]
Есть ли что у женщин на свете?
Молода я? тем хуже. Красива я?
(Так ведь люди говорят) — тем хуже.
Мне и этот дар не на радость,
От него пошла моя погибель:
За него пал брат мой Аргалий —
Не спасли его волшебные доспехи;
43 За него Агрикан Татарский[138]
Обездолил отца моего Галафрона,
Катайского великого хана;
И мой удел —
Засыпать, не зная, где проснусь.
Отняв дом, отняв честь, отняв ближних —
Для каких еще мук
Бережешь ты меня в живых?
44 Ежели несытая твоя жестокость
Не дала мне захлебнуться морем —
Вышли дикого зверя
Растерзать меня, и я не побоюсь:
Нет таких мучений (лишь бы насмерть!),
Чтобы я не сказала: «благодарствуй!»
Так, рыдая, говорила красавица,
Когда вдруг явился пред ней отшельник.

Здесь на нее покушается отшельник, но тщетно

45 С верхнего гребня[139]
Каменной кручи
Видел отшельник Анджелику внизу,
Страждущую, истерзанную.
Шесть дней здесь он ждал,
Примчав на демоне по неторному пути,
И вот предстал ей, по виду
Набожней Илариона и фивейского Павла.
46 Лишь завидев и еще не узнав,
Ожила красавица духом,
Оттек понемногу страх,
Но лицо еще было, как мертвое.
Подошел он, а она ему: «Сжалуйся,
Добрый отче, ибо я в беде!» —
И прерывистым от рыданий голосом
Все рассказывает, что он знал и так.
47 Говорит ей старец утешные слова,
Благолепные и добрые,
А повадливой рукой
То ей тронет грудь, то влажные щеки,
А потом забирает смелей,
А она осторожно негодует,
Кулачком колотит ему в грудь, отбивается,
И в лице ее — честный румянец.
48 У него на поясе — сума,
Достает он из нее сосудец зелья,
И красавице в властительные очи,
Где лучится жгучий факел любви,
Брызжет самую малую каплю,
Но и в той — усыпляющая сила.
И она уже навзничь на песке
Перед хищным вожделением старца.
49 Он ее обнимает, гладит всласть,
Она спит и не в силах противиться;
Он целует ее в рот, целует в грудь —
Их в укромном месте никто не видит.
Но споткнулся его конек,
Был он телом слабей желания,
Неспособно много было ему лет,
И чем больше он храпел, тем хуже.
50 Cедок пробует и так и сяк —
Все не вскинуть ему ленивца:
Тщетно он затягивает узду —
Тот не вздымет понурую голову.
Наконец, без сил
Рядом с сонною он падает в сон —
Как вдруг встало на них новое бедствие.
Ах, судьба! ты, начав играть, не выпустишь!

С острова Эбуды, где казнят девиц,

51 Но чтобы сказать вам, что случилось,[140]
Надобно мне сперва свернуть с пути.
В северном море, в западной стороне
По ту сторону Ирландии
Лежит остров, называется Эбуда,
Малолюдный,
Ибо разорил его морской зверь со своим стадом,
А привел их, мстя, морской Протей.
52 Правда ли, неправда ли,
Но рассказывают старинные повести,
Будто был на том острове могучий царь,
А у него дочь, такая красивая и милая,
Что лишь выйдя на соленый песок,
Так она разожгла в воде Протея,
Что однажды он ее застиг,
И схватил, и оставил брюхатою.
53 Тяжким это было горем и обидой
Для сурово безжалостного отца.
Ни любовью, ни оправданьями
Не склонился к прощенью ярый его гнев.
На нее, беременную,
Скор свершеньем крутой его приказ,
И царский внук,
Хоть невинен, обречен до рождения.
54 Но морской Протей,
Пастырь буйных стад всеводного Нептуна,
Сведав злую казнь своей дамы,
В ярости крушит закон и устав
И из вод на сушу
Кличет стаи чуд морских и гад морских
На погибель не только быкам и овцам,
А и градам, и селам, и насельникам.
55 И не раз подступали они к столице,
И вставали осадою со всех сторон;
Днем и ночью стража
Не слагала оружия, в страхе и тоске;
В полях — ни души;
И вот, чтоб сыскать какое средство,
Посылают послов к прорицалищу,
А ответ прорицалища был таков:
56 Найти девицу,
Красотой подобную погибшей,
И взамен ей на морском берегу
Предложить ее гневному Протею:
Если будет она ему хороша,
Он возьмет ее, и кончится смута;
Если нет — то пусть ему дадут
И другую, и третью, пока не вдоволь.
57 Вот с того-то и пошла напасть
На девиц, пригожих собою;
Каждый день по одной ведут Протею,
Чтобы выбрал себе в угоду,
И одна за другою гибнут —
Всех глотает тот зверь морской,
Что один остался на страже,
Кргда прочие гады расплылись.
58 Правда это о Протее или выдумка,
Я знаю лишь то, что слышал;
Но с тех самых пор в той земле —
Злой закон против женского пола:
Чтоб кормить им то морское чудище,
Что всплывает к берегу всякий день.
Всюду несладко быть женщиною,
А здесь — подавно.

приплывают пираты

59 Ах, бедные, бедные девицы,
Злой судьбой привеянные к злым местам,
Где чуткий дозор над морем
Чужеземкам ладит жертвенный костер!
Ведь чем больше погибнет пришлых —
Тем меньше убыль в своих.
Но не с каждым ветром идет добыча,
И народ на розыск пускается сам:
60 Шлет во все моря
И челны, и струги, и парусники,
Чтобы с дальних и ближних берегов
Раздобыть облегченье своей казни.
Берут женщин силой, берут захватом,
А иных золотом, а иных лестью,
Но всегда из всех мест
Полны пленниц башни и подземелья.
61 Вот одна такая ладья
От берега к берегу доплыла и туда,
Где на мягкой траве меж жестких кустов
Злополучная спала Анджелика.
Сходят пловцы на сушу
За дровами и сладкой водой,
И прекрасную из прекрасных, прелестную из прелестных
Они видят в объятиях святого отца.
62 Ах, слишком дорога, слишком хороша
Такая добыча для таких злодеев!
Ах, жестокая судьбина, поверить ли,
Что по тяжкой над нами воле твоей
Будет брошена гаду в снедь
Та краса, для которой сам Агрикан
С половиной Скифии из кавказских ворот
Хлынул на Индию и нашел нам смерть?

и увозят Анджелику в жертву морскому чудовищу

63 Та краса, что была для Сакрипанта
Больше чести и больше царства;
Та краса, что и Роланду легла пятном
На громкое имя и светлый ум;
Та краса, на чье мановение
Встал бы и пал бы целый Левант, —
Ныне брошена от всех,
И никто не поможет ей даже словом?
64 Красавица, одурманенная сном,
Вмиг в цепях, не успев проснуться;
Следом лег монах-чародей
В полный челн удрученного полона;
Парус взвит,
Мчит ладью к погребальному острову,
Где замкнули даму в крепкий замок,
Пока жребий не скажет ее час.
65 Но и здешний жестокий люд
Так был тронут такою красотою,
Что на много дней отлагали ее смерть,
Сберегая ее до крайней крайности.
И пока другие были чужеземки,
Ангельской Анджелике не делалось беды.
А как вывели ее наконец,
Весь народ за нею шел и плакал.
66 Кто опишет
Слезы, стоны, крики, вопль до небес?
Как не вышли моря из берегов,
Когда дева простерлась на хладном камне
Беспомощная, в цепях,
Перед страшною черною погибелью?
Я смолкаю: таково мое горе,
Что к иному обращается лира
67 И утешнейших ищет песен,[141]
Чтобы ожил мой изнемогший дух.
Ибо ни черная ехидна,
Ни тигрица в яри, лишась тигрят,
Ни кищащие змеи по смертным пескам
От Атласа до Красного берега
Не сдержали бы дрожи сердца,
Взвидев скованную Анджелику на голой скале.
68 Знал бы о том Роланд,[142]
За красавицей мчавшийся в Париж,
Или двое, которых хитрый старец
Обманул изветом адского вестника!
Они в тысячу бы смертей
Ринулись на помощь по ангельским стопам —
Но что пользы?
Даже зная, это слишком далеко.

Между тем в осажденном Париже

69 А меж тем Париж осажден[143]
Славным сыном ливийского Трояна,
И был крайний день,
Что едва он не подпал под неприятеля;
И когда бы небо, вняв моленьям,
Не разверзлось долу темными хлябями —
Сверглись бы от черного копья
Слава Франции и святость Империи.
70 Но склонился вышний Творец
Правым сетованьем седого Карла,
И внезапный ливень
Смял огонь, непосильный человеку.
Каждый знай: спасение — в Господе,
А ничто иное не подмога,
Спасши себя божеским споспешеством.

тоскующий Роланд

71 Ночью Роланд[144]
Мечется умом на докучном ложе,
Бродит мыслями вблизь и вдаль,
Собирает их и удержать не может.
Так от светлой влаги трепетный луч
Отраженного солнца или месяца
Рыщет дальним броском по крутым кровлям
Вправо и влево, вверх и вниз.
72 Возлюбленная дама приходит ему на ум,
Откуда никогда и не выходила,
Жжет ему сердце, и все яростнее горит
Белым днем приутихшее пламя.
Из дальнего Катая
Он примчал ее на запад, а здесь
Потерял ее след
С той поры, как Карл разбит у Гаронны.
73 Это ему и горько, и вот[145]
Он страдает о своем неразумии.
«Сердце мое! — он тоскует, — на беду
Ты похитилась! это ли не досада,
Что по добру твоему я мог
Быть и день и ночь с тобою рядом,
Ах, и отдал тебя в Наимовы руки,
Не нашедшись воспротивиться обиде!
74 Я ли не был вправе сказать: «Нет!»?
Государь бы мне не поперечил.
А и поперечь он, кто меня принудил бы?
Кто бы взял тебя, не сведавшись со мной?
Прежде бы дошло до мечей,
Прежде душу бы мне вырвали из тела,
Но ни Карл, ни все его племя
Не сумели бы отбить тебя силой!
75 Добро б ей под верною охраною
Быть в Париже иль в ином крепком месте!
Но что дали ее Наиму, это
Лишь затем, чтобы я ее лишился!
Кто ее уберег бы надежнее,
Чем я? Не по гроб ли я хранитель ей?
Пуще сердца, пуще зеницы
Мог и должен я был, а не устерег!
76 Ах, жизнь моя, ах, любезная моя,
Где ты нынче, так юна и так прекрасна?
Как в лесу на закате
Заблудившаяся овечка,
Чтоб услышал ее пасущий,
Бродит, блея, взад и вперед,
Пока волк, далекий и чуткий,
Не оставит пастуха тщетно плакаться, —
77 Так и ты — где же нынче, где
Бродишь, одинокая, блуждая?
Иль без верного твоего Роланда
Злые волки уже тебя настигли,
И цветок твой, залог небесного счастья,
Цветок, невредимо мною хранимый
Из тревоги помутить чистоту твою,
Горе мне! кем-то смят и сорван?
78 Если сорван — беда моя! страда моя! что мне
Остается? только умереть!
Господи в небеси, да будет
Мне любая рана в сердце, но не эта!
Если ж эта — оборву своею рукою
Жизнь, отпущу на покаяние душу!»
Так плача, так рыдая,
Говорил себе страждущий Роланд.

видит вещий сон об Анджелике

79 Все живое в ночном покое[146]
Усталые лелеяло души:
Кто на ложе, кто на жестких каменьях,
Кто спал в травах, кто под миртом и буком;
Но едва лишь рыцарь смежил ресницы,
Колючей думой тревожимый в дреме,
То и этот сон, мгновенный и летучий,
Не порадовал перемирием с горем.
80 Видит Роланд зеленый берег,
Пестрый душистыми цветами,
Видит белизну слоновой кости,
Розово расписанную Любовью,
Видит светлые звезды, из которых
Любовь сети закидывает в души:
Это очи на милом лике,
У него похитившие сердце.
81 Он пирует высочайшим блаженством,
Каким награждается любовник, —
Вдруг злой вихрь
Гнет стволы, сметает цветы,
Словно сшиблись в ветровом бою
Север, юг и восток.
Ища крова,
Тщетно рыщет рыцарь по пустыне,
82 И сам не понимает, несчастный,
Где красавица потерялась в тумане.
Вправо, влево сладким ее именем
Оглашает он лес и луг,
А потом бессильно молвит: «Горе!»
Кто мне сладость обернул ядом?»
Он слышит, она плачет о помощи
И вверяет ему себя;
83 Бежит на крик,
Изнемогает в поиске, —
О, мука из мук:
Больше не видеть родного света! —
И вот издали звучит чужой голос:
«Нет тебе отныне сей радости на земле!»
И на этот грозный крик он проснулся,
И лицо его было в слезах.

и бросается на поиски ее

84 Он не думает, что во сне[147]
Страх и страсть рождают ложные образы, —
Примнилось ему в жару,
Что красавица его в беде иль стыде,
И он молниею взлетает с одра,
Кольчугу на плечи, сталь на грудь,
Отвязал коня Златоузда, —
Все сам, щитоносец ему не надобен.
85 А чтобы ни на каком пути[148]
Не легло пятно на славное имя,
Отлагает он щит в четыре четверти,
Красный с белым, знак доброго рода,
А берет черный,
Во всю меру своей тоски,
С своеручно убитого эмира
Снятый несколько лет тому назад.
86 Выезжает он в полночь, неслышимый,[149]
Без привета державному своему дяде,
Ни верному и любимому
Не сказав «прости» Брандимарту.
Лишь когда златокудрое вышло
Солнце из сияющих кущ Тифона,
Разгоняя влажный сумрак ночи, —
Государь хватился богатыря.
87 В великом Карл недовольстве,
Что в ночи отъехал его племянник,
Должный быть при нем на подмоге, —
Не умея осилить гнев,
Он сетует, он укоряет,
В голосе его хула, он грозит,
Что ежели Роланд не воротится, —
По заслуге будет ему кара.
88 Между тем, любя Роланда, как себя,[150]
Брандимарт не медлил —
И в надежде ли скоро воротить его,
В обиде ли на ропот и брань, в
Он не выждал и дня,
А засветло выехал на поиск,
Не сказавши ни слова Флорделизе,
Чтоб она ему не помешала.
89 Это была дама, которую
Он любил и с ней не расставался —
Красотою одаренная, прелестью,
Добрым нравом, зорким умом,
И что друг уехал, не сказавшись ей, —
Это лишь в надежде к ней вернуться
В тот же день; но случилось так,
Что промедлил он куда как дольше.
90 А она, прождав понапрасну
Целый месяц, и его не видя,
Так о нем встосковалась,
Что пустилась одна, без провожатого,
Искать его по чужим краям,
Как о том будет вовремя поведано;
А сейчас я о них двоих — ни слова:
Рассказ мой — о паладине Англантском,
91 Который, сняв с себя славные
Родовые знаки Альмона,
Подъехал к воротам, шепотом
Сказал сотнику: «Я — Роланд», —
И перед ним опускается мост,
И он едет прямою дорогою
В вражий стан, —
А что дальше, о том скажу я дальше.

ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ (ОЛИМПИЯ)

Песнь IX

Роланд проезжает по спящему лагерю Аграманта. На дальнем плане — встреча Роланда с Олимпией

Вступление

1 Кто же убережется от власти
Жестокого предателя Амора,
Если даже в Роланде заглушил он
Великую верность государю?
Разумнейший, почтительный к высшим,
Поборатель за Христову церковь,
Он забыл за сердечною тщетою
И себя, и Карла, а пуще — Господа!

Роланд ищет Анджелику во вражьем стане,

2 Но его я легко прощаю: рад
Я делить с таким собственные слабости —
Я ведь тоже на благое ленив,
А к дурному пылок и прыток.
Вот Роланд, весь в черном,
О покинутых друзьях не жалея,
Едет в стан, где готова к бою
Стоит Африка и стоит Испания.
3 И готова к бою и не готова —
Дождь попрятал под кронами и кровами
Кого ближе, кого дальше, по пять
Человек, и по двадцать, и по десять.
Все спят, изможденные, усталые,
Лоб на локте, тело врастяжку,
Спят; Роланд легко бы перебил их,
Но ни разу не обнажил меча.
4 У графа благородное сердце —
Он гнушается нападать на спящих.
Не затем он здесь,
А затем, чтобы найти следы красавицы.
Встретит кого неспящего — и со вздохом
Скажет, какое у ней лицо и платье,
И попросит во имя неба
Показать, куда такая скрылась.
5 День настал, солнечный и светлый,
А он все обыскивал вражий стан —
Без опаски,
Потому что одет был по-арабски,
И без труда,
Потому что не только свой
Знал он язык, но знал и африканский,
Словно родился и вырос в самом Триполи.

а потом по всей Франции

6 За три дня
Все он здесь обыскал,
А потом пошел по городам и слободам;
И окрестную Францию,
И даже Овернь, и даже Гасконь
Перевидел он до малейшего посада,
От Прованса рыскав до Бретани,
От Пикардии до испанских границ.
7 Между октябрем и ноябрем,
Когда лиственный наряд
Облетает, и дрожащие рощи
Открываются взору в наготе,
И в отлете стайные птицы, —
Начал Роланд любовный поиск,
И не оставлял его всю зиму,
И не оставил по весне.
8 Странствуя своим обычаем
Из края в край, дошел он однажды
До реки, что меж Бретанью и Нормандией
Мирно падала в ближнее море,
Но теперь вся вздулась и вспенилась
От талых снегов и горных дождей,
Сбила и унесла напором
Мост, и не было переправы.

Он узнает про казнь девушек на Эбуде

9 Рыцарь не рыба, рыцарь не птица —
Ищет он глазами
Вправо и влево по отмели,
Где б ему занесть ногу на ту сторону?
И вдруг видит: плывет кораблик,
На корме его сидит девица,
Подает ему знак приблизиться,
Но сама не причаливает к берегу,
10 Не врезается челноком в песок — боится,
Чтоб герой не взошел к ней насильно.
Роланд просит взять его с собою
Через реку, а она в ответ:
«Не взойдет сюда никакой рыцарь,
Не поклявшись честью
Встать на бой, на какой я укажу,
Самый честный и самый правый.
11 Ежели, рыцарь, вам угодна[151]
Моя помощь для вашей переправы —
Обещайте:
Прежде, чем иссякнет ближний месяц,
Выступить к королю Ивернии,
Где сбирается доспешная дружина
К усмирению острова Эбуды,
Самого злодейского в целом море.
12 По ту сторону большой Ирландии
В океане есть много островов,
И меж них Эбуда, где закон,
Чтобы люд промышлял разбоем,
И сколько ни похитит женщин,
Вел их в снедь подводному гаду,
Каждый день всплывающему к берегу
Каждый раз за новой девой или дамой,
13 Которых, самых красивых,
Туда свозят торговцы и пираты:
По единой на день —
Сочтите же, сколько их погибло!
Если есть в вашем сердце жалость,
Если вы не мятежник на Амора, —
Будьте рады, что избраны и вы
В подвижники благодетельного подвига».

и бросается туда,

14 Роланд, не успев дослушать,
Клянется быть первым в деле, —
Неправедная жестокость
Не по сердцу ему и не по слуху,
И страшно подумать —
Вдруг и Анджелика у них в полону,
Если, столько искав,
До сих пор он ее не выследил?
15 Смущенный такой картиной,[152]
Забывает он все, к чему стремился;
Вмиг
Он хватается плыть в то злое царство.
Не успело дважды погаснуть солнце,
Как сыскал он челн при Святом Мало,
Велит вскинуть парус,
За ночь гору Михаила минует,
16 Правит обок бретонских круч,[153]
Оставляет влево Бреак и Ладрильер,
Держит путь к тем белым пескам,
Давшим Англии имя Альбиона;
Но полуденный ветер сник,
Встал другой, меж севером и западом,
И ударил с такою силой,
Что без паруса гнал в корму.

но его относит во Фландрию

17 Сколько проплыли туда за четыре дня,[154]
Столько вспять — за один.
Умный кормчий тянет в большое море,
Чтоб не разбиться о берег в хрупкие дребезги.
Четыре дня отсвирепствовав,
На пятый — ветер утих,
И ладья без помехи входит
В пасть реки у города Антверпена.
18 И едва в том устье бросил причал
Битого корабля измученный кормщик,
Как из города на правом берегу
Сходит старец,
Весь седой от преклонных лет,
И с учтивым вещественным приветом
Держит речь к Роланду,
В нем признав военачального человека.
19 От имени некоторой девицы
Попросил он не почесть за труд
Навестить ее, убедившись,
Как она прекрасна, любезна и мила,
Или же помедлить,
Чтоб она сама была на корабль;
Но едва ли граф ленивей, чем все
Прежние здесь странствующие рыцари:
20 Ни один, представ в этот край,
По суху ли, по морю ли,
Не отказывал даме в собеседованье,
Утешительном в тяжкой ее доле.
На такие слова Роланд,
Не ждав мига, взбежал по берегу —
В рыцарственной готовности
Идти, куда вел старик.

Здесь Олимпия рассказывает ему,

21 А привелся паладин во дворец,
Где над всходом лестниц
Ждала дама,
Лик которой был знак глубокой скорби,
И черный покров
Выстилал вокруг покои, палаты и горницы.
Усадивши гостя с честью и любезностью,
Повела она печальную повесть:
22 «Пусть вам будет ведомо,
Что я дочь правителя Голландии,
Меж двух моих братьев
Не единственная ему, но любимая,
И о чем бы я ни просила,
Не было от него поперечного слова.
Так жила я на радость,
И вот приехал к нам некоторый герцог.

как любила она Бирена,

23 Был он герцог Зеландии,[155]
А ехал в Бискайю биться с маврами,
И пред цветом его красы и юности
Пало мое сердце без большой борьбы
В плен любви, дотоле мне неведомой,
Тем вернее, что по виду его
Верила я, верю, и верю, что верю верному —
Что и он любил меня и любит.
24 Остановленный противными ветрами —
Противными присным, попутными мне, —
Все те дни, а дней было сорок,
Но они промчались, быстрокрылые, как миг, —
Он со мною вновь и вновь беседуя,
Поклялся мне, и я поклялась,
Что когда он воротится —
Быть меж нами святому чину брака.
25 Но едва покинул нас Бирен[156]
(Бирен — звали моего верного),
Как владыка Фризии,
Что лежит от нас через морской рукав,
Порешив мне в мужья своего сына
Единственного, по имени Арбант,
Шлет по мою руку знатнейших вельмож
К родителю моему в Голландию.
26 А как я не могла преступить клятвы
Милому моему возлюбленному,
А и могла бы — Любовь
Не дала бы мне вероломной воли, —
То чтобы порушить
Сговор, быстрым шагом шедший к цели,
Я сказала отцу: чем быть за фризом,
Пусть он лучше сам меня убьет.

как фризский Кимосх, владетель пищали,

27 Добрый мой отец, не имея
Иных желаний, кроме моих,
В утешенье мне и в унятье плачу
Порвал сговор, —
А прегордый фризский король
За такую это почел себе обиду,
Что, вскипев, вступил войной в Голландию
И сгубил всех моих единокровных.
28 Он не только могуч и владычествен,[157]
Как немногие в наши дни,
И в злодействах столь искушен,
Что ничто ему — отвага, сила, хитрость, —
Но еще у него есть и оружие,
Небывалое встарь, неведомое днесь:
Сверленое железо с огненным боем,
Два локтя длины; а в нем порох и свинец.
29 В том конце, где оно закрыто, —
Маленькая скважинка, ее трогают огнем,
Осторожно,
Как врач открытую жилу;
И оттуда с громом и блеском
Вылетает пуля
И, как молния, на своем пути
Жжет, бьет, ломит и крушит, чего коснется.
30 Два раза
Этой пагубой он рассеял наше войско
И убил моих обоих братьев —
Одного на приступе, сквозь панцирь в сердце,
А другого в рассыпном бегу,
Издали уметив между плеч,
Чтобы пуля вышла насквозь
И вынесла душу из тела.
31 И отец мой,
Потерявший все, что имел,
Отбиваясь в последнем своем замке,
От такого же пал удара:
Он шагал по стене вперед и обратно,
Те и эти отдавая приказы,
И в лоб меж глаз
Был сражен злодейским прицелом.

хотел выдать Олимпию за своего сына,

32 Погибли отец и братья, осталась
Я одна наследницею Голландии,
И тогда-то фризский король,
Крепко встать желая в нашем острове,
Вновь гласит и мне и моим людям,
Что объявит мир,
Если я приму, что отвергла, —
Руку сына его, Арбанта.
33 А я,
Не из ненависти даже к нему и его своре,
Мне убившим отца и братьев,
Выжегшим и разграбившим край, —
А из того, чтобы не обидеть
Друга, которому поклялась
Ни за кем не быть,
Пока не воротится из Испании, —
34 Отвечаю: «Впятеро и всотеро
Пусть помножится беда на беду,
Пусть меня убьют, сожгут, развеют по ветру,
Но чего хотите, того не будет».
Мой народ меня отговаривает,
Кто просит, а кто кричит,
Чтобы выдать и меня и Голландию
Прежде, чем мой норов погубит всех;
35 А увидев, что ни просьбы, ни крики
Против воли моей — ничто,
Они впрямь столковываются с фризом
И меня в моем замке выдают ему головой.
Он не делает мне дурного,
Обещает жизнь, обещает власть,
Лишь бы я смягчилась в своем упорстве
И пошла за его Арбанта.
36 Я, увидевшись в таком утесйении,
Чтоб спастись, готова умереть,
Но мне горше всех обид,
Что тогда умру я неотмщенною.
Много я передумав, вижу:
Без притворства горю не помочь.
И тогда я мнимо жажду и рвусь,
Чтоб простили меня и взяли замуж.

как она убила жениха,

37 Между многими присными отца своего
Избираю я двух братьев
Славного ума, славного сердца,
А пуще того, славной преданности,
Ибо выросли они при нашем дворе,
Воспитывались при нас от младых ногтей,
И столь были мои,
Что жизнь бы положили за меня.
38 Я им рассказала мой умысел,
Они мне обещали помочь.
Первый едет снастить корабль во Фландрию,
Второй остается при мне.
Вот уж званы на свадьбу и свои и чужие, —
Вдруг приходит весть,
Что Бирен в Бискайе собрал дружину
И идет походом на Голландию.
39 Еще после первого ратоборства,
Где побит и погиб мой брат,
Я послала в Бискайю скорохода
Отнести Бирену злую весть;
Но пока Бирен сбирался и снаряжался,
Все подпало под фризского короля,
А он не знал
И вел корабли мне на помощь.
40, Проведав такую весть,
Фриз позабывает свадьбу сына,
Спускает в море армаду,
Встречает герцога, бьет, жжет, крушит
И по воле судьбы уводит пленником.
Весть об этом медлит,
А меж тем королевич правит свадьбу
И хочет меня, как хочет супруг.
41 Но укрыла я в ложнице за занавесью
Того верного слугу. Он стоял, не движась,
До явленья моего новобрачного,
И еще тот не успел возлечь,
Как обрушенный мощною десницею
Поражает топор его в затылок,
И он падает без слова и вздоха,
А тут я с ножом, и по горлу навзрез.
42 Как перед мясником — бык,
Так злосчастный пал
Вероломному на горе Кимосху —
Это имя фризского короля,
Что убил мне и брата, и другого брата,
И убил отца, и хотел владенья,
И меня приданницею к нему —
Не затем ли, чтобы так же зарезать?
43 Но пока иное что на пути не встало,
Я хватаю, что дороже и легче,
Мой пособник меня спускает к морю
По канату из нависшего окна,
А уж там настороже его брат
На ладье, снаряженной во Фландрии;
Парус в ветер, весла в воду,
Бог помог, и все мы спасены.

и должна погибнуть, чтобы спасти Бирена

44 Горестью ли о сыне,
Яростью ли на меня
Жарче вспыхнул фризский король,
Поутру представ к раззору, — не знаю!
Шел он и вел свой полк,
Горд победой и взятым Биреном,
Ждал прийти на свадьбу и пир,
А пришел йа черное погребение.
45 Любовь к сыну, ненависть ко мне
Вровень рвут его днем и ночью;
Но как плачем мертвых не поднять,
А отмщеньем утоляется ненависть,
То и та доля души,
Где любовь исходит стонами и вздохами,
В нем свивается с ненавистью в одно —
В мысль, как взять меня и как казнить меня.
46 Кого знал он за ближних моих друзей,
Кто мне были помощны в делах, —
Всех
Он убил, он пожег, он засудил;
Он хотел зарезать и Бирена,
Зная, что нет мне большей боли,
Но решил: живым
Будет он ловцу как силок на меня.
47 Он такое ему назначил
Грозное условие: через год
Ждет его кромешная казнь,
Ежели он силою или хитростью
С друзьями и родичами
Всем их знанием и умением
Не заманит меня в плен:
Спасет ему жизнь одна моя смерть.
48 Ничего я не жалела,
Чтобы вызволить его, не губя себя:
Шесть осталось мне замков во Фландрии, —
Я их продала подорогу и подешеву,
А из их цены через дошлых гонцов
То Биреновых подкупала стражников,
То вздымала на безбожного короля
С моря англов, а с суши саксов.
49 Но наемные мои, хоть и вызвались, —
То ли не взялись, то ли не сладили,
Много было посулов, мало проку,
Взяли деньги и забыли обо всем.
А уже подходит тот срок,
За которым ни золото, ни сталь
Ни на миг не отринет
От милого моего терзание и смерть.

Она просит рыцаря о помощи

50 Что ж! для него погиб отец, для него
Пали братья, для него я лишилась
Княжества, последнее для него
Именье, убогая опора,
Расточилась на вызволенье из беды, —
Что ж осталось,
Как не даться самой в руки злобному врагу,
А его — на волю?
51 Если больше нечего делать,
Если нет другого пути,
Как жизнь положить, —
В радость мне и жизнь положить!
Лишь один мутит меня страх:
Что не тверд уговор,
Так, чтоб залучивший меня злодей
Уж не мог потешиться обманом.
52 Когда буду я за железными прутьями
И встанут на меня все пытки и муки,
То отпустит ли он Бирена,
Чтобы спасшийся помянул меня добром?
Вероломный, яростный,
Мало ему будет убить меня:
Сколько мне,
Столько выметит он и бедному Бирену.
53 Для того я о себе и рассказываю
Вам и стольким другим заезжим рыцарям,
Чтоб за этими разговорами
Хоть один меня научил:
Есть ли какой залог,
Чтоб злодей, пред которым я предстану,
Уж не мог удержать Бирена
И умножить мою казнь его казнью?
54 Я просила воителя за воителем
Встать при мне,
Когда дамся я в фризский плен,
И поклясться мне честью,
Что обмен будет — голову за голову,
Я в темницу, Бирен на волю,
И тогда умру я, светла,
Что мне смерть, а милому жить.
55 Но до нынешнего дня
Ни единый не поклялся мне честью,
Что когда я выйду, и король
Меня схватит, а Бирена не выдаст, —
Клятвенник не даст
Увести меня в вероломный плен:
Всех страшит то убоище, которому
Не помеха сталь никакой толщины.
56 Если в вас мне, рыцарь, не обманчивы
Гордый вид и геркулесова стать,
Если в силе вы дать меня и отбить меня,
Коли силою сломится уговор, —
Будьте рады быть со мной и выдать
Меня недругу: если я при вас —
Мне не в страх,
Что за мной умрет мой повелитель».

Роланд тотчас спешит в Голландию и бросает вызов Кимосху,

57 Кончила девица свою речь,
Вздохами перебитую и слезами.
Лишь замкнула она уста, — Роланд,
Никогда не медленный на доброе дело,
Не тратя слов —
На это он был не мастер, —
Честью клянется
Быть ей в помощь превыше просьб.
58 Он не выдаст ее врагу,
Чтобы ею спасти Бирена,
Он спасет обоих,
Если прежние при нем мощь и меч.
В тот же день они оба в путь,
Ветер дует свежий и попутный,
Граф спешит —
Ведь ему еще плыть к морскому гаду.
59 К одному, другому, третьему острову[158]
Умный кормщик правит через хлябь,
Чередой проходит мимо вся Зеландия,
Берег спереди, берег сзади,
И на третий день
Сходит Роланд на голландском взморье,
Но не сходит с ним гонимая фризом:
Пусть дождется погибели гонителя.
60 Едет паладин по твердой земле,
Под ним конь, вороной с серою помесью,
Датской крови, фландрского вскорма,
Что дороже мощью, чем прытью, —
Потому что, всходя в ладью,
Граф оставил в Бретани своего скакуна
Златоузда, лихого красавца,
Меж коней сравнимого лишь с Баярдом.
61 Приезжает Роланд в город Дордрехт,
Глядь, в воротах латники, целый полк, —
Потому что где тиранство, там и страх,
А когда оно внове — тем более;
И как раз в тот город приспела весть,
Что идет из Зеландии
С многим флотом и доспешным людом
Пленного герцога двоюродный брат.
62 Посылает одного Роланд к королю
Объявить: хочет странствующий рыцарь
Переведаться с ним копьем и мечом,
Но с таким уговором:
Ежели король побьет зачинщика,
Будет ему дама, убийца его Арбанта, —
В недальнем она месте,
И выдать ее не в труд;
63 А король пусть даст обещание:
Ежели он будет побит,
То отпустит на все четыре стороны
Невольного своего Бирена.
Пеший поспешает с вестью
К королю, но король, несвычный
Ни с честью, ни с благородством,
Ум вперяет в обман, коварство, ложь.

сокрушает его засаду,

64 Он раскидывает: взяв паладина,
Он возьмет и даму,
Если пеший вестник не ошибся,
И обидчица подлинно вблизи.
И он шлет из других ворот
Тридцать латных,
Чтоб окольною дальнею тропою
Они вышли у витязя за спиной;
65 А пока они, пешие и конные,[159]
Не приспели к назначенному месту,
Он лукаво затягивает беседу,
А потом — навстречу, с другими тридцатью.
Как ловкий ловчий
Оцепляет с круга чашу и зверя,
Или как в Волане
Длинный невод заводит на рыбу рыболов, —
66 Так фризский король
Перенял нашему витязю все выходы:
Он затеял взять его живым,
И настолько без труда,
Что и ту свою рукодельную молнию,
От которой нет счета мертвецам,
Он с собой не взял: она не надобна,
Если травля — на улов, а не на убой.
67 Умный птицелов
Сохранит свою первую добычу,
Чтоб на пленный плеск и клик
Пуще слеталась пернатая стая, —
Так хотелось и королю Кимосху.
Но Роланд не из тех,
Кто дается в первую же петлю, —:
Вмиг прорвал он стиснутый круг.
68 Где больше мужей и больше мечей,
Туда ударяет англантское копье
И пронзает одного, другого, третьего,
И четвертого, и пятого, как тесто, —
Шестеро их нанизано, седьмому
Нет уже места на древке,
И ему лишь гремит удар по панцирю,
Но такой, что дух вон.
69 Точно так на песчаной кромке
Канала или канавы
Меткий самострельщик
В бок и в спину бьет лягушку за лягушкой,
Не давая себе покоя,
Пока вся не унизана стрела.
Бросает Роланд отяжелелое копье
И с нагим мечом устремляется в бой.
70 Копье пополам, блещет клинок,
Никогда не знавший оплошки;
На каждый взмах острия и лезвия
Испускает дух то пеший, то конный;
Где коснется он, там окрасится в багрец
Белизна, и синь, и чернь, и желть, и зелень.
Жаль Кимосху, что в самый нужный миг
Нет при нем огневого боя,
71 Грозным криком он велит его подать,
Но никто не слушает:
Кто уж скроется за спасительные стены,
Тот обратно в поле ни ногой.
Видя, кто как ищет спасения,
Помышляет фризский царь и о своем —
Мчит в ворота, велит вскинуть мост, —
Но уж витязь у него за плечами.

врывается в город

72 Тот прочь от ворот,
Бросив их и мост во власть Роланда;
За конем его никто не угонится,
Он летит, бойцы отстают,
Но Роланду не до всякого сброда,
Лишь злодею несет он смерть.
Только конь его не для этой скачки:
Он как вкопан, а вражий — как крылат.
73 С улицы в улицу кроется король
Из взгляда рыцаря, но чуть промедлив,
Является вновь, по-новому оружный:
С ним полое железо и с ним огонь.
Он встал за углом,
Он ждет, как ловец в засаде
С копьем и псами в шипастых ошейниках
Ждет, чтоб грянул рьяный кабан,
74 Чей издали крутой напор[160]
Крушит сучья, рушит каменья
С таким шумом,
Словно ломится лес и дробится гора.
Так встал Кимосх
Взять расплату с ретивого Роланда,
И едва тот показался, — вмиг
Пламя к скважине, и грянул взрыв.
75 От затравки пыхнула молния,
Из раструба в воздух грохнул гром,
Дрогнули стены, затряслась земля,
Отгрянуло небо на грозный звук.
Огненная стрела,
Нещадная на пути,
Свищет, скрежещет, бьет, — но бьет
Не туда, куда желал злой губитель.
76 Спешка ли, смертная ли злоба
На Роланда сбила его с пути,
Или сердце дрогнуло, как лист,
А за ним — рука,
Или божие милосердие
Охранило верного поборника, —
Но пришелся удар под грудь скакуну,
И он рухнул наземь и не встал,
77 Рухнули наземь и конь и конник,[161]
Один всею тяжестью, другой — слегка,
Так вскочив проворно и быстро,
Словно в нем прибавилось прыти и сил.
Как ливийский Антей
Лишь грозней воздвигался с сотрясенной земли
Так земным касаньем прирастает
Мощь Роланда.
78 Кто видел, как небесный перун,[162]
С грозным грохотом рушимый Юпитером,
Бьет в затвор,
Где селитра, сера и уголь,
И едва их тронет —
Полыхнет прах, полыхнет твердь,
Стены взвержены, глыбы всколоты,
И каменья взлетают выше звезд, —

и сражает Кимосха

79 Тот представь, каков,
Павши и вставши, наш воитель:
Он возносится, яр и крут,
В страх и Марсу на небесных кругах;
Помутился фризский король,
Вспять уздой бросает коня,
Но Роланд — за ним,
Быстролетней, чем стрела из лука,
80 Не мог вскачь — настигает впешь,
Молниеносный, —
Кто не видел, тот не поверит.
В несколько шагов он достал врага,
Вскинул меч над железным гребнем,
И ударил,
Раздвоив ему голову до шеи
И швырнув его в прах в последней корче.

Бирен спасен,

81 А меж тем по городу летит
Новый шум, новый шпажный звон —
Это двоюродный Бирена,
Подступив своим доспешным людом,
Увидел растворенные ворота,
И вошел в город,
В город, столь смятенный Роландом,
Что вошедшему не было препоны.
82 Народ, врассыпную,
Не умеет понять, кто это и зачем;
Но сперва один, потом другой
По платью и говору узнают зеландцев,
Просят мира, выносят белый знак,
И спешат под начало к их начальнику,
И рвутся за ним на фризов,
Мстить за князя, томимого в темнице.
83 Издавна здешний люд
Не любил короля с его фризами —
И не только за смерть старого графа,
А и за нечестье, неправду и разор.
Наш Роланд, встав меж здешними и пришлыми,
Друг обоим, учиняет мир,
И они заодно в целом городе
Не оставили ни фриза живым и вольным.
84 Сорваны двери тюрем —
Некогда искать ключей.
Бирен бросается к графу,
Изливаясь словами благодарности;
И вдвоем, а за ними — толпы,
Поспешают к кораблю, где ждет Олимпия —
Та дама,
Чья по праву власть над этим островом,
85 Та, что привела с собой Роланда
Не в надежде таких побед,
Но лишь с тем, чтобы пасть самой,
Вызволяя из муки нареченного своего.
А теперь ей плещет народ
А теперь нет места мне рассказывать,
Как ласкает ее Бирен, она — Бирена,
И как оба благодарствуют графа.
86 Народ взводит ее на отчий трон,
Присягает присягою на верность,
А она вверяет и себя и землю
Бирену,
Неразрывному с ней в цепи Амора.
Но влекомый новою заботою,
И твердыни свои и власть
Поручает он своему двоюродному,
87 Сам затеяв с верной женой
Воротиться в Зеландию
И пытать судьбу на царство фризов,
А к успеху
Был немалый при нем залог,
Дорого им ценимый, —
Королевская дочь,
Взятая меж несчитанными пленными,

Пищаль Роланд топит в море

88 И которую он назначил[163]
В жены младшему своему брату.
А Роланд, а римский сенатор
В тот же день, как спасся Бирен,
Отплывает от голландского берега,
Ничего не взявши из больших добыч,
Кроме той смертной пагубы, которая,
Как сказал я, небесной подобна молнии.
89 Не с тем он ее взял,
Чтоб была она ему обороной —
Лишь малым душам
Он вменял борьбу не- на равных.
Нет: хотел он ее похоронить,
Чтобы впредь от нее не было обиды,
А при ней
Вез он порох, пули и все причастное.
90 И когда миновалось мелководье
И открылась бездонная пучина,
Где ни справа берега, ни слева, —
Он взметнул ее над собой
И сказал: «Вовек
Пусть тобой не растлится доблесть рыцарства,
Пусть тобой не станет злой больше доброго, —
Где легло, там лежи.

и продолжает путь к Эбуде

91 Ты, проклятое, ты, зловещее,
В преисподних недрах
Кованое ковами Вельзевула
На погибель белому свету, —
Вышедши из ада, вернись во ад!»
Так сказав, он швырнул ее в пучину.
Ветер вздул паруса,
Мчит его к мучительскому острову.
92 Жжет героя жажда
Знать, не там ли его красавица,
Что дороже ему целого света,
Без которой нет ему жизни:
Он не хочет вступить в Ивернию,
Чтоб за новым отлучным приключением
После не всплакаться: «Увы!
Для чего я не был чуть поспешнее!»
93 Так плывет он, не высадясь ни в Англии,
Ни в Ирландии, ни насупротив:
Пусть же и плывет, куда гонит
Бьющий в сердце нагой стрелок!
А я вновь ворочусь в Голландию,
И с собою зову и вас —
Ведь и вам неохота упустить,
Чтоб без вас Бирен сыграл свою свадьбу.
94 Пышная была свадьба и богатая,
Но не так еще богатая и пышная,
Как готовилась в Зеландии впереди.
Но туда, прошу, не спешите,
Ибо ей в отмену
Должно сбыться новым событиям,
О которых — новая песня,
Если новая песня вам в угоду.

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ (ОСТРОВ ЛОГИСТИЛЛЫ)

Песнь X

Бирен сводит Олимпию с корабля и оставляет спящей в шатре. На дальнем плане — плач Олимпии на берегу моря

Вступление

1 Меж всеми, кто любит, меж всеми, кто верен,
Меж всеми, кто тверд и неизменчив сердцем,
Меж всеми, кто в радости или в горе
Явили славнейшие примеры страсти,
Первою, а не второю
Назову я мою Олимпию:
Ежели она в любви не больше всех,
То уж и ее не больше ни древние, ни новые.
2 Таково несомнительны знаки
Любви, ею явленные Бирену,
Что никакая никоторому не явит ярче,
Хотя бы и сердце распахнула из груди.
И ежели такая преданность и верность
Достойны венца ответной любви, —
Заслужила Олимпия,
Чтоб не меньше, а пуще любил ее Бирен,
3 И чтоб никогда ее не покинул — [164]
Ни ради той, за которую Европа
И Азия вверглись в старинную беду,
Ни ради иной, если есть еще прекраснее.
Чтоб отречься от нее, — пусть сперва
Отречется он от света, слуха, вкуса, слова,
Жизни, славы
И всего, что можно вздумать драгоценнее.
4 А любил ли ее Бирен,
Как она его, был ли предан,
Как она ему, не направил ли парус
Не за нею, а по иному морю, —
Или был к ее служению глух,
К ее верности и любви безжалостен, —
Я об этом расскажу вам такое,
Что кусать вам губы и хмурить бровь.
5 И уведав, как не по-доброму[165]
Отплатил он за столькое добро,
Пусть меж вами, добрые дамы, ни единая
Не вверяется бездумно любовным речам!
Любовник, рвущийся к цели,
Забывает, что бог все видит и слышит,
Рассыпает клятвы и обеты
На волю летучего ветра,
6 И летучий ветер[166]
Разметает его клятвы и обеты
В тот же миг, как жадный
Утолит сжигавшую жажду.
Научась примером, милые мои дамы,
Скупо верьте слезам и жалобам:
Благо тому,
Кто за чужой счет набирается ума!
7 Берегитесь тех, кто в юном цвету[167]
Льстится взору нежным лицом, —
Как огонь в соломе,
Вспыхнет и сгаснет всякая их страсть.
Как ловчий летит вслед зайцу
В горах и долах, сквозь жар, сквозь стужу,
А затравит — и смотреть не хочет:
Только то, что не дается, ему любо, —
8 Так и эти юнцы: пока
Вы суровы и неприступны,
Они дышат чувством и покорством,
Словно впрямь нет вам преданнее чтителей.
Но едва такой дотщеславится
До победы — всему конец:
Вмиг богиня обернется рабыней,
И обманная любовь отворотится к другим.
9 Не хочу я сказать, избави боже,[168]
Чтоб, вы вовсе позабросили любить:
Без любовника женшцна — как забытая лоза,
У которой ни кола, ни ствола.
Только помните: первый юношеский пух
Переменчив, увертлив, миг — и нету;
Право, слаще — плод не кислый и не жесткий,
А доспелый без переспелости.

Бирен влюблен в дочь Кимосха

10 Cтало быть, сказал я, меж пленниц
Там была дочь фризского короля,
И ее-то сулил Бирен
В жены брату,
А по правде и сам разевал на нее рот,
Потому что кусок был лакомый,
И отдать кому-то, что сам закусил,
Было бы дурацкой обходительностью.
11 Было девице едва четырнадцать лет,[169]
Красотою она была и свежестью —
Словно роза в роспуске,
Что брызжет из завязи в божий свет.
Вот и вспыхнул о ней Бирен, да так,
Как не полыхнет и пожар,
Злобными руками завистника
Зароненный в зрелые колосья:
12 Вспыхнул во мгновение ока,
Пронялся до мозга костей,
А все с того, как над телом отца
Он увидел в слезах ее нежное лицо.
И как от капли холода
Замирает вода, клокотавшая в котле,
Так огонь, его сжигавший по Олимпии,
Перед новым огнем стал мертв.
13 Уж она докучна, уж она постыла,
Уж ему на нее и глядеть не в мочь, —
А по той, другой
Так горит, что вот умрет от ожидания.
Но пока не приспел назначенный
К исполнению желания день, —
Он в узде, он живет лишь для Олимпии,
И любит ее, и обожает ее.
14 А что он приласкивает другую,
И пожалуй, чаще, чем надо бы, —
То никто не скажет о. нем худого,
Это он лишь по добру и из жалости:
Ведь утешить, кто страждет, ободрить,
Кто попал под колесо Фортуны, —
Это дело не охульное, а похвальное,
А она еще девочка, невинное дитя.
15 Господи праведный! как часто людские[170]
Сужденья окутаны слепою мглой!
Бирен творит грехи и нечестье,
А кажется благ и едва не свят!
Однако гребцы берутся за весла,
Налегают прочь от верного берега,
И весело мчат через соленые заводи
В Зеландию и герцога и всех, кто с ним;
16 Уходит вдаль, скрывается из виду
Голландский край;
Чтобы минуть Фризию, они правят,
Держа Шотландию по левой стороне, —
Как вдруг перестиг их вихрь,
И два дня кружил в открытом море,
А на третий к вечеру
Вынесло их к острову, дикому и пустому.

Он бросает Олимпию на попутном острове

17 Как втянулись они в залив,
Соступает Олимпия на берег:
Тут ей, радостной, не чающей беды,
Вечеря с неверным Биреном,
Тут ей ложе с мужем вдвоем
Под раскинутым шатром в пригожем месте;
А попутные люди их оставили
И вернулись ночевать на корабль.
18 От морской тоски,
От страха стольких дней,
Оттого, что земля тверда,
А дубрава далека от шума,
Оттого, что ни дума, ни забота
Ей не в тягость, коли милый рядом, —
Такой сон напал на Олимпию,
Что медведи и сони не крепче спят.
19 А изменник, в недобром бденье,[171]
Чуть почуял ее сон, —
Тихо, тихо встает с одра,
Платье в узел, одеться некогда,
И вон из шатра, и словно
На крыльях, летит к своим,
Будит спавших и без лишнего крика
Велит прочь от берега и прямо в море.
20 А на берегу[172]
Бедная Олимпия лежала во сне.
Лишь когда с золотых колес Авроры
Пал на землю студеный иней,
И морская завела альциона
Долгий стон о своем старинном горе, —
Потянулась красавица, ни во сне, ни наяву,
Обнять милого своего, — и не может.
21 Его нет: рука вернулась праздно.
Снова тянется, и снова никого.
Ищет справа, слева, рукой, ногой —
Напрасно.
Страх снял сон: раскрывает очи, смотрит —
Ни души. На вдовьей перине
Ни тепла, ни неги:
Она мигом на ноги, и прочь из шатра,
22 Бегом к морю, ногтями в щеки,
Предвидя и видя свою судьбу,
И рвет волосы, и колотит в грудь,
И глядит, а луна ей светит,
Нет ли кого на берегу, —
Но ничего не берегу, кроме берега;
И зовет Бирена, и на имя Бирена
Лишь бесчувственным гулом отзывается грот.
23 Был на берегу утес,
Выклеванный волнами,
Выгнувшийся сводом над пустотой, —
Он стоял, нависая над морем,
На него крутыми шагами
(Властный дух дал ей сил)
Всходит Олимпия и видит вдали
Беглый парус безжалостного мужа.
24 Видит ли, видится ли он
В воздухе, еще не просветлевшем,
Но упала она ниц,
И белее и холоднее снега,
А как встала из крайних сил —
Закричала вслед кораблю
И кричала, пока могла кричать,
Вновь и вновь к безжалостному Бирену.
25 А когда не стало голоса —
Билась в муке и ломала руки
С плачем: «Куда торопишься, злорадный?
Не тот груз у тебя на борту:
Я — твой груз! Ты увозишь мою душу —
Увези же и тело, оно — легче!» —
И руками своими и одеждами
Помавала ему вернуться.
26 Но ветры, уносившие в море
Вздутый парус неверного повесы,
Уносили и мольбы и жалобы
Бедной Олимпии, и плач, и стон.
Трижды, не жалея себя,
Порывалась она с утеса в море, —
А потом покидает морской простор
И назад в шатер.

Стенания Олимпии

27 Припавши лицом к постели,
Увлажняя ее рыданьем,
«Не вчера ли здесь, — молвит, — заснули вместе,
Почему не вместе мы проснулись?
Вероломный Бирен! злосчастен
День, когда родилась я жить!
Что мне делать? что могу я одна?
Кто поможет? кто утешит?
28 Не видать ни людей,
Ни следов людских рук,
Ни челна,
Чтоб взойти и пытать спасенья:
Я умру без сил, и мне никто
Не закроет очи, не зароет
Тело, — разве волки этих чащ
Мне дадут злой приют в своих утробах.
29 Мне страшно. Мне видится: из дубрав
Вот выходят львы, тигры, медведи,
Все, кому на зло дала природа
Пронзительный коготь и острый клык.
Но какой самый злобный зверь
Меня сгубит горше, чем злобный ты?
Им довольно с меня одной смерти,
А ты крутишь меня тысячью смертей.
30 Но пусть даже сюда причалит
Перевозчик, и меня пожалеет.
И медведей, тигров, львов
Мне не будет, ни голодной смерти,
Ни кровавой; но куда поплыву?
В Голландию? но там под тобой
Каждый город. В родную землю?
Ты ее оттягал коварством:
31 Все, что я имела,
Ты прибрал себе любовью и браком,
Там уже везде твои клевреты,
Чтоб ничто не ушло из-под руки.
Во Фландрию? но давно распродана
Здесь та малость, которой я жила,
Чтоб подмогой вырвать тебя из плена.
Бедная! Куда мне? не знаю.
32 Не во Фризию ли, где я могла
И из-за тебя не захотела
Королевствовать, и теперь у меня нет
Ни отца, ни братьев, никого, ничего?
Все, что я для тебя сделала, —
Не в угоду тебе, не в прок и не в укор:
Ты сам все видел —
И вот мне твоя отплата.
33 Ах, придут разбойные моряки
И возьмут меня и выставят в рабство!
Лучше б прежде волк, и лев, и тигр,
И медведь, и любой с клыкрм и когтем
Вышли бы заломать и растерзать
И мертвую меня растащить по логовам!»
Так рыдала она и ввивала
Пальцы в кудри, и рвала за прядью прядь.
34 И опять бежит по краю моря,[173]
Водит взором, волосы в ветер,
Как безумная, словно за спиною
И не дьявол, а целый легион,
Или как Гекуба,
Обуянная погибелью Полидора;
А то всходит на камень и смотрит вдаль,
И сама на нем каменней камня.

Тем временем Руджьер минует башню соблазна

35 Но оставлю я ее в ее горе
До поры, и доскажу о Руджьере,
Который в полдневном зное,
Истомленный, усталый, пробирается поберегу.
Солнце бьет в холмы, отдается жаром,
Под копытами кипит белый сыпкий песок.
Латы на его плечах
Все в огне, как только что из горнила.
36 И с докучливыми этими неразлучниками —
Жаждрй, трудным песком и одиночеством —
Держа путь по опаленному прибрежию,
Вдруг он видит:
Из воды стоит старинная башня,
А в ее тени на берегу
Узнает он по платью и повадке
Трех дам от Альцинина двора.
37 Раскинувшись на александрийских коврах,
Наслаждались они свежею тенью,
А вокруг были отборные сласти
И кувшины разного вина.
Играя с морскою зыбью,
Дожидался их у берега челнок,
Чтоб летучий ветер подул в ветрило, —
Но не веяло в воздухе ни вздоха.
38 Эти дамы, заридев Руджьера,
Как он ломит путь по сыпучему песку,
Губы в жажде и лицо в поту, —
Завели к нему уветные речи,
Что не надобно сердечною волею
Столь упорствовать в избранном пути,
Что не лучше ли склониться в тень и свежесть
Сладким отдыхом усталому телу?
39 И одна уже подходит к коню
Поддержать гостю стремя, чтобы слез,
А другая дразнит его жажду
Пенное вино вздымая в хрустале, —
Но Руджьер не дается на эти песни:
Ибо каждая его заминка
На руку настигающей Альцине,
А она за ним по пятам.
40 Ни селитра с серою
Так не вспыхнет на тронувший огонь,
Ни под черным смерчем
Не взревет свивающееся море,
Как при виде Руджьера,
Твердо по песку торящего прежний след
Без вниманья на них, таких красавиц,
Ярым гневом третья вспыхнула дама.
41 «Ты не благородный и ты не рыцарь
(Так кричала она из всех женских сил) —
Краденый у тебя доспех,
И твой конь нипочем не твой!
Истинно говорю:
Смерти тебе, злодею, мало —
Сжечь тебя, удавить тебя, четвертовать тебя,
Мужичина, подлец, наглец, мерзавец!»
42 Но на это и другие обидные
Слова гневливой красавицы
Все так же Руджьер не замедлил шаг,
В такой склоке полагая мало чести.
Тогда девица с сестрицами,
Сев в челнок, ожидающий у берега,
Поспешили веслами,
Следя с моря сухой его путь,

и переправляется в царство Логистиллы

43 Не щадя на него хулы и брани,
Что всегда у обиды на остром языке.
Так добрел Руджьер до той воды,
По которой переправа к лучшей фее.
Здесь он видит: старый перевозчик
С того берега отчаливает к нему,
Словно он заранее здесь
Был на страже Руджьерова прихода.
44 Отчаливает перевозчик и плывет
Перевезть подошедшего на лучший берег,
Потому что, судя по лицу о душе,
Был он, старец, и добр и скромен.
Вот Руджьер заносит ногу через борт
И с благодарением Господу
По спокойному морю плывет с гребцом
Умным и умудренным долгой жизнью.
45 Похваляет гребец Руджьера,
Что он во-время вырвался от Альцины,
А не то бы, как всем былым любовникам,
И ему не минуть чародейной чаши;
И добро, что путь его — к Логистилле,
У которой обычаи святые,
Краса бесконечная, благость вечная,
Сердце пьет ее, а все не сыто.
46 Как откроет она лик (продолжал старик),
Цепенеет душа благоговением;
И чем дольше созерцаешь высокую явь,
Тем ничтожнее все иные блага.
И любовь к ней — особенная любовь:
Ни желанье, ни страх не точит сердце,
Ничего человеку не надо,
Только надо смотреть на нее и видеть.
47 Она учит тому, что милей
Плясок, песен, сласти, бань, благовония, —
Учит, чтоб стройны были мысли
И взносились выше, чем коршун в лёт,
Учит в смертном теле
Приобщаться участи блаженных.
Так рассказывая, гребец
Не достиг еще спасительного берега,
48 Как вдруг видит: по широкому морю
Целый флот кораблей, и все за ними вслед.
Это, изобидясь, Альцина
Ополчилась со всеми, кто при ней,
Погубить ли себя и свое царство,
Воротить ли дорогую потерю.
Двигала ею любовь,
Но не меньше двигала обида —

Погоня Альцины разбита

49 Отроду
Не пылало в ней злее негодованье.
И вот весла гонят волну,
Пена плещет влево и вправо,
Клик встает, и откликается эхо,
И не молкнет ни море, ни бзморье.
«Открой щит, Руджьер: пора!
А не то тебе смерть или стыдный плен»
50 Так сказал Логистиллин кормщик
И сказавши, собственною рукою
Сорвал шелк, открыл щит,
И сверкнул он въяве и въяре,
И волшебный блеск
Так ударил по глазам гонителей,
Что и зоркий стал незряч,
И кто пал с кормы, а кто с носа.
51 Был один на дозорной скале,
Уследивший Альцинину армаду,
Он ударил в колокол билом,
И из гавани грянула подмога:
Камнеметы, стрелометы
Бурец били по врагам за Руджьером,
Помощь мчалась со всех сторон
И спасла ему и волю и жизнь.
52 Вышли на берег четыре дамы,[174]
Верные воле Логистиллы:
Доблестная Андроника, и мудрая
Фронесия, и праведная Дикилла,
И чистая Софросина, больше всех
Пылавшая о представшем деле.
А за ними рать, которой нет равных,
Излилась из ворот и растеклась по волнам.
53 В заводи перед замком
Ждали часа малые и большие
Корабли, на крик и на звон
Днем и ночью готовые к битве.
И настала битва,
Буйная, злая, на земле и море,
Битва, ниспровергшая царство,
Что Альцина отбила у сестры.
54 Ах, как много битв
Кончаются не так, как затевались!
Не только не стяжала Альцина
Беглеца, которого искала,
Но и все суда ее, плотным строем
Только что не вмещавшиеся в море,
Все пылают пожирающим пламенем,
А она спаслась на последнем челноке.
55 Бежит Альцина, а гиблое ее войско —
Под мечом, в огне, в воде, в цепях.
Но горше ей всех напастей,
Что потерян для нее Руджьер —
Днем и ночью о нем она страждет,
Слезы о нем льются из очей,
И не знает, как избыть-злую муку,
И горюет, что нет для нее смерти.
56 Нет для неё смерти,[175]
Пока солнце ходит и небо стоит.
Будь не так — ей стало бы горя
Двигнуть Парку допрясть ее нить,
Или, как Дидона, пресечь сталью стон,
Или смертоносный сон
Вслед за нильской вкусить блистательной царицею —
Но нет: феям не дано умирать.

Руджьер — в садах Логистиллы

57 Оставим же Альцину казниться,
А посмотрим на достославного Руджьера.
Выйдя из челна
И ступив на твердую землю,
Возблагодарил он Господа за удачу,
Повернулся к морю спиною
И поспешными стопами устремился
Вверх по склону, над которым был замок.
58 Крепче того замка и прекраснее
Не видал и не увидит смертный взор.
Стены его драгоценней,
Чем камень-диамант и камень-огнеок.
О таких самоцветах у нас не слыхано —
Кто их хочет прознать, тот сам сюда приди,
А больше такого нигде не сыщешь,
Разве что у Господа в раю.
59 Пуще же всего пред иными каменьями
Превосходно то, что, вглядевшись в такой,
Собственную усмотришь душу,
И пороки и доброты, которые в ней,
И не станешь верить о себе
Ни льстецу, ни лживому хулителю, —
Созерцаясь в светлом зерцале,
Всяк познает себя и станет мудр.
60 Ясный блеск этих; стен, как солнце,
Таким пышет сияньем вблизь и вдаль,
Что, кто хочет, тому в них всюду
Белый день наперекор тебе, Феб!
И не только в каменьях чудеса:
Вещество с искусством
Соревнуют здесь о великолепии,
И чей верх, не скажет никто.
61 А в выси над аркадами,
Словно вставшими подпереть небосвод,
В красоте простирался сад,
Какой трудно рассадить и в низине.
Сквозь зубцы сиявшей стены
Зеленели душистые деревья,
И зимой и летом
В пышном цвете и в зрелых плодах.
62 Нет на свете столь породных деревьев
Вне ограды этих садов,
Ни подобных роз и фиалок,
Амарантов, ясминов и лилей.
Наш цветок, раб изменчивого неба,
За единый солнечный пробег
И родится, и живет, и умирает,
И никнет на сиром стебельке, —
63 А здесь — несвядаемая зелень,
Вечные цветы в длящейся краре,
И не оттого, будто воздух
Благорастворен самой природою, —
Нет: заботное рвение Логистиллы
Невозможное сделало возможным:
Без опеки небесных смен
Здесь стоит незыблемая весна.

Логистилла принимает и отпускает рыцарей

64 Немалую изъявила радость
Логистилла такому паладину
И распорядилась по споспешникам,
Чтоб от всех ему был почет и ласка.
Здесь уже задолго был Астольф,
И Руджьер его приветил чистым сердцем,
А в немного дней приспели и прочие,
Кого Мелисса вернула к бытию.
65 Отдохнувши день и другой,
Вот Руджьер приходит к умной фее,
И с ним Астольф,
Тоже в жажде вновь увидеть Запад.
Мелисса повела за них речь
И смиренно просила у владычицы
Милости, совета и помощи
Им вернуться, откуда пришли.
66 Ответила фея: «Я подумаю,
И в два дня они будут наготове», —
И раскидывает умом,
Как помочь Руджьеру и британцу,
И решает: первого
Отнесет в Аквитанию крылатый скакун,
Но сперва ему надобна узда,
Чтобы сдерживать и чтоб поворачивать.
67 И показывает витязю сама,
Как править вверх, как править вниз,
Как идти по кругу, и как
Встать на крыльях, и как мчать во весь опор.
Что на твердой земле умеет
Хороший всадник с хорошим конем,
То теперь умел и в зыбком воздухе
Обуздавший крылатого Руджьер.
68 Как дошел он в выучке до точки,
Отпустила его любезная фея,
И покинул он ее край,
Унося навек любовь к ней и преданность.
А теперь мой рассказ —
Как он ехал в добрый час,
А потом уж — как долго и как трудно
Добирался до стана Карла англичанин.

Руджьер летит вокруг света

69 Полетел Руджьер,[176]
Но не прежним невольным путем,
Когда нес его гиппогриф
Лишь над морем и так редко над сушею.
Теперь мог герой править его крылья
Вправо, влево, куда хотелось,
И пустил его на окольный путь:
Так волхвы ускользали от Ирода.
70 Он сюда принесся из Испании[177]
Прямо, как стрела,
В край, где плещет индийское море
И раздорят фея против феи.
А теперь он хочет в иные страны,
Чем Эоловы вихревые пастбища,
Чтобы завершить, свое странствие,
Словно солнце, обежав целый свет.
71 Вот сйрава Катай, вот снизу Кинсай[178]
Видит он, пролетая Мангиану,
Миновал Исмайский Рифей,
Оставляет обок Сериканию;
От гипербореев держа к гирканам,
Правит выше Сарматии, а там —
Через шов меж Европою и Азиею,
Глядя сверху в русов, прусов и поморцев.
72 Хоть и очень ему желалось
Поскорей воротиться к Брадаманте,
Но, отведав кругосветной потехи,
Он не раньше утих,
Чем промчал и поляков, и венгров,
И немецкую сторону, и все
Северные косматые страны,
И в далекой, наконец, спустился Англии.
73 Не думайте, государь мой,
Что весь долгий путь не смыкал он крыл, —
Каждый вечер находил он пристанище,
И по мере сил — какое получше.
Так и шли его дни и месяцы
В зрячей радости над землями и морем,
Пока он не соступил однажды утром
Возле Лондона, за рекою Темзой.

В Англии он видит смотр войска, идущего к Карлу

74 И он видит: на загородных лугах
Несметные латники и ратники
С трубами и бубнами
Строятся в полки, а пред всеми впереди
Удалой Ринальд, краса рыцарства,
О котором, помните, я сказал,
Что от Карла-повелителя
В этот край он явился за подмогою.
75 А Руджьер приспел под самый смотр
Этой силы в этом самом месте;
Чтобы все узнать,
Спешась, он подходит к одному рыцарю,
И тот любезно
Говорит ему, что все эти стяги
Сдвинулись сюда из Англии, Шотландии
И Ирландии, и окрестных островов,
76 А как кончится смотр,
Выступят они к морю,
Где уже у пристани
Ждут суда, чтоб подмять волну,
Потому что Париж в осаде,
И вся там надежда — на них.
«А чтоб знал ты все обо всем,
Я тебе перечислю все дружины.
77 Вот, смотри: высокая хоругвь,[179]
На которой лилии и парды, —
Это стяг вождя,
Все знамена веют ему следом.
Имя его, славное в полках, —
Леонет, цвет рыцарской удали,
Мудрый в думе, жаркий в бою,
Королевский племянник, князь Ланкастерский.
78 А за королевским первый прапор,
Что дрожит в ветру над холмом,
На зеленом поле три белые крыла, —
Это герб Рикарда, графа Варвика.
А вот Глостер —
Два оленьих рога и лоб по срез;
Вот Кларенс;
Вот, под знаком дерева, — Йоркский князь;
79 Трижды сломленное копье —
Знак над воинством герцога Норфолька,
Грифон — Пемброк, молния — Кент,
А у Суффолька на стяге — весы;
Где ярмо спрягло двух драконов —
Там Эссекский граф,
А цветочная цепь в лазурном поле —
Нортомберленд
80 Вскинул Арундель
Знак ладьи, стремящейся в море;
Вот маркграф Барклай, и другой
Маркский граф, и с ними граф Рикмондский,
А над ними — расколотая гора на серебре,
И сосна из волн морских, и пальма.
Вот Дорсетский, вот Антонский граф —
С колесницей в гербе и с щитом в гербе;
81 Сокол с крыльями над гнездом
Осенил Раймонда Девонского;
Черный с желтым флаг у Вигора,
Пес у Эрбия, медведь у Оксония,
Кристальный крест —
Над имущим Батским епископом,
А расколотый трон на черном поле —
Это герцог Ариман Сомерсетский.
82 Латников и конных стрелков
Здесь в строю сорок тысяч и две,
А пеших — вдвое,
Или сотней больше или меньше,
И над ними цвета: зеленый, желтый, седой,
И каймленый чернью и лазурью.
Это Готфрид, Генрих, Герман и Эдвард
Правят пеших, каждый своим знаменем:
83 Первый из них — князь Букингамский;[180]
Генрих — он владетель Салисбери;
Над Бургенией сидит старый Герман,
И над Кросбери — граф Эдвард.
Всю ту рать на восточном лугу
Исполчила Англия. А на западном
Встали тридцать тысяч шотландцев,
И в челе их — королевич Зербин.
84 Видишь: лев меж двух единорогов
Потрясает серебряным мечом?
Это — стяг короля Шотландии,
И его здесь вознес Зербин.
Нет красивей рыцаря в целом поле —
Природа отлила его и разбила льяло!
Столькой доблести, приветности, могучести
Нет ни в ком; а удел его — Росс.
85 Золотая решетка в лазурном поле —
Это знамя Отонельского графа;
Рядом вскинул знак герцог Марр —
Барса в кузнечном стояке;
Пестрым цветом чудные птицы
Веют над удальцом Алькабруном —
Он не граф, не маркграф, не герцог,
Но он первый в своем лесном краю.
86 Вот Стаффорд — [181]
Орел смотрит в упор на солнце;
Вот Лурканий Ангусский —
Над ним бык с двумя псами по бокам;
Вот Альбанские цвета —
Синий с белым;
А вот коршун рвет зеленую змею
Над Боканским графом.
87 Правит Форбсом сильный Арман,
Прапор его — черный и белый;
А направо от него — граф Эрольский,
На зеленом поле — светлый светоч.
Рядом на лугу стоит Ирландия,
Посмотри, это два полка:
Один ведет Кильдар, а другой
Привел Десмонд с высоких взгорий,
88 В одном стяге — горящая сосна,[182]
В другом — пояс, червленый по белому.
И не только
Англия, Шотландия, Ирландия
Встали в помощь Карлу, но и шведы,
И Норвегия, и Исландия, и Фула:
Дальние те страны
По природе — ненавистницы мира,
89 Шестнадцать тысяч их люда
Вышли из пущ и пещер,
В зверских космах лицо, и грудь, и руки
И спина, и ноги, и бок;
Белый стяг без знака
И копья вокруг, как лес, —
Это вскинул их вождь Морат,
Чтоб окрасить басурманскою кровью».
90 Пока смотрит Руджьер на этот блеск,
Вставший подмогою для Франции,
И дивится гербам, и вопрошает,
И британские слышит имена, —
То один изумленный, то другой
Подбегает и столбенеет
Пред невиданным зверем под рыцарским седлом,
И уже кольцом вокруг толпа.
91 Тут лихой Руджьер
Им на диво, а себе в забаву
Тронул повод своему крылатому,
Тронул шпорой бок,
Тот взвивается к самому небу,
Оставляя пораженных зевак, —
И вот, перевидев все британские полки,
Наш Руджьер направляется в Ирландию.

Над Эбудою он видит Анджелику на скале,

92 Сказочную он видит Ибернию,[183]
Где колодезь святого старца,
В чьей воде великая благодать
Омывать с грешившего нечестие.
Дальше мчится скакун над морем,
Плещущим о Малую Британию,
И вдруг видит перелетный ездок:
Внизу — скала, и в цепях — Анджелика
93 В цепях, на скале, на Плакучем острове —
На Плакучем,
Ибо я сказал уже в прежней песни:
Здешние живут
Люди не по-людски, а в лютости и злобе,
На хищных ладьях по всем берегам
Рыщучи за добычею красавиц
Чуду морскому в безбожную снедь.
94 В самое это утро
Выставили ее на урочной скале
На потребу неоглядному гаду,
Пютателю страшного живья.
А как впала она в плен,
Спавшая пред ловчими на берегу
Обок с престарелым чарователем, —
Я о том уже сказал в своем месте.
95 Крутонравные, бессердечные,
Выставили они прекраснейшую нещадному хищнику
Нагою,
Как впервые явила ее Природа,
Ни малым не скрывались покровом
Белые лилии и розовые розы,
Нежный цвет девического тела,
Не вянущий ни в декабре, ни в июле.
96 Светломраморным или алавастровым[184]
Показалась бы она Руджьеру
Изваяньем, на вершине скалы
Ставленным искусными камнеделами, —
Если бы не слезы,
Меж тех свежих роз и чистых лилий
Орошавшие два юных ее плода,
И не ветер в золотых ее прядях.
97 И вот пали его взоры в ее очи,
Вспомнил он свою Брадаманту,
Пронизали его жалость и любовь,
И едва он удержался от плача.
Смирив крылья своему скакуну,
Кротким словом он обратился к юной:
«О дама,
Лишь Аморовых достойная оков,
98 А не этих и ни каких гнетущих, — [185]
Какой злодей,
Черножелчный, назло природе метит
Оттиском оков белый снег этих рук?» —
А она на его слова
Стала, как слоновья кость в соку граната,
Видя в теле своем нагим
Все, что стыдно, хотя и так прекрасно.
99 Укрыла бы она лицо руками —
Но вкованы руки в каменный утес;
Лишь слезы ей остались,
И в слезах она кроет поникающий взор.
Источает вздохи, потом слова,
Тихо и томно начинает повесть, —
И оборвала:
По морю разнесся цепенящий шум.

бьется с морским чудовищем,

100 Это было неоглядное чудище,
Вполовину на виду, вполовину под водой.
Как протяжный корабль
Мчится к пристани, веемый бореем,
Так несся завидевший поживу
Пловчий зверь. Миг — и вот он вплоть;
Дама полумертва от страха,
И ни в ком не чает спастись.
101 У Руджьера копье не праздно,
Он разит чудовище вперевес,
А оно — как гора,
Кольцами дыбящаяся в море,
Звериная — только голова,
И в ней клычья наружу, как у вепря;
Руджьер бьет ее в лоб меж глаз, —
Тщетно! как в гранит и как в железо.
102 Как не выдалась первая удача —
Удалец заходит по вторую.
Под его широкими крыльями
Беглый отблеск льется в морской волне;
Видит ярый зверь, забывает верное
Для неверного, берег — для зыбей,
Изгибается вслед призраку,
А Руджьер бьет сверху вниз, и удары его — как град.
103 Так орел с небес,[186]
Высмотрев гадюку, как вьется она в траве
Или на каменьях под солнышком
Золотимую вылизывает чешую,
Налетает на нее не впрямь,
Где шипит и сочится смертный яд,
А когтит с хребта и плещет крыльями,
Не давая извернуться и ужалить, —
104 Так и наш Руджьер
Копьем и мечом
Бьет не в щерящиеся клыки,
А меж ухом и ухом, в хвост и в спину,
То взвиваясь, то рушась вниз, —
Зверь к нему, а он уже не там.
Но удары его — как в мрамор:
Не врубиться в непробойную шкуру.
105 Так наглая муха мучит пса[187]
В пыльном августе
Или месяцем раньше или позже,
В пору жатв или в пору виносбора, —
То куснет его в глаз, то в хваткий нос,
И кружит, и жужжит, и все время рядом, —
А у пса все зубы наголо,
И как схватит, тут все и кончено.
106 Чудище хлещет хлябь хвостом,
Волны дыбом в самое небо;
Не понять Руджьеру, воздух ли под крылом,
Или в море гребет его пернатый;
Лучше бы ему стать на берегу —
Если нет конца плеску и брызгу,
То измокнут гиппогрифовы крылья,
И нужней ему будет пузырь или бревно.

побеждает его волшебным щитом

107 Он решает по-новому, по-лучшему —
Взять крутого гада иным заходом:
Ослепить его блеском,
Что вколдован в подпокровный щит
Вот взлетел он на скалу,
А чтоб не было оплошки,
Надевает узнице на мизинный палец
То кольцо, уберегающее от чар, —
108 То кольцо,
Что отбила Брадаманта у Брунелла,
Чтобы вызволить Руджьера из
Альцининых ков,
И которым на том индийском острове
Столько доброго сделала Мелисса
(Я уже рассказывал, как),
А потом вручила его Руджьеру,
И уже он его не снимал с перста.
109 Ныне отдал он его прикованной,
Чтоб вольнее вспыхнул чудесный щит
И чтоб стали им невредимы
Анджеликины очи, берущие в полон.
А уж исполинский гад у берега,
И под брюхом его — пол-моря.
Встал Руджьер, сдернул ткань —
И как солнце грянуло под солнцем.
110 Бьет в чудовище чудный свет,
Разит взор знакомою чарою;
Как в горах глушимые известью
По реке сплывают лосось и форель,
Так во взбитой пене
Страшным чревом завиднелся гад,
Справа, слева вьется с копьем Руджьер,
Но все ему нет прокола.
111 А красавица его молит
Не толочь твердокожего понапрасну:
«Добрый господин, вызвольте меня, —
Она плачет, — пока зверь не опомнился:
Унесите, утопите хоть в море,
Но не бросьте для утробы зловредного!»
Тронулся Руджьер невинным вскриком,
Высвободил девицу и взвил со скалы.

и уносит Анджелику на гиппогрифе

112 С четырех копыт в упор
Конь под шпорой ввысь и под облако вскачь,
В седле — Руджьер,
За седлом — красавица.
Так осталось чудище без обеда,
Не по чину отборного и сладкого.
Летит Руджьер, а сам, поворотясь,
Целует ее без счету в грудь и в очи.
113 Он уже не хочет,[188]
Как хотел было, долететь до Испании,
Он правит коня на ближайший берег,
Где Малая Британия обрывается в зыбь.
А на том берегу была дубрава,
Где под сенью дуба плачет филомела,
А в дубраве поляна, и там источник,
А справа и слева — безлюдные холмы.
114 Здесь привал для страстного рыцаря:
Скачка кончена, сходит он на травку,
Укрощает пыл жеребца,
А вот собственного пыла — не может.
Только слезши, снова хочет влезть,
Да помеха — железные латы:
Латы — железные, надобно их снять,
Препиная исполнение желаний.
115 Торопливо и вразнобой
Стаскивает он. то шлем, то поножь, —
Никогда он так не путался:
Один узел развяжет, два затянет.
Но не слишком ли затянулась моя песня,
Не в докуку ли моему господину?
Отложу-ка я свое продолжение
До лучших пор.

ПЕСНЬ ОДИННАДЦАТАЯ (ЗМЕЕБОРСТВО)

Песнь XI

На первом плане — Анджелика ускользает от Руджьера и прячется в хижину пастуха. На дальнем — Руджьер видит бой великана с мнимою Брадамантой

Вступление

1 Даже легким шевельнувши поводом,
Мы удержим жеребца на скаку;
Но как редко угрызения разума
Страстную обуздывают похоть,
Когда сласть впереди!
Так медведя не оторвешь от меда,
Если он лишь почуял сладкий запах
Или каплю слизнул с горшка.
2 Так с чего бы и Руджьеру обуздываться,
Если ищет он наслаждения, а пред ним
Милая Анджелика, нагая,
В благостном уединении дубравы!
И он уже не помнит о Брадаманте,
Врезанной в его рыцарское сердце;
А хоть бы и помнил,
Он не слеп, чтобы отвергнуть вот эту,

Анджелика с перстнем-невидимкой

3 Пред которой и сам суровый[189]
Ксенократ не явился бы воздержан!
Отшвырнув Руджьер копье и щит,
Торопливо выпрастывался из доспеха,
Как вдруг красавица,
Стыдливо потупясь на свою наготу,
Видит у себя на пальце дивный
Перстень, отнятый у нее Брунелем.
4 С этим перстнем она когда-то[190]
Впервые явилась к франкам
Вместе с братом, которого копье
После стало добычею Астольфа;
Этим перстнем разбила она чары
Малагиса близ Мерлиновой пещеры;
Этим перстнем она и Роланда
Вызволила из Драгонтинина плена;
5 С этим перстнем она незримой[191]
Вышла из башни злого старца, —
Но к чему нанизывать
Все, что ведомо вам и без меня?
Брунель в Альбракке
Выкрал у ней перстень для царя Аграманта,
И с тех пор судьба на нее нахмурилась,
И она обездолилась отчим царством.

ускользает от Руджьера

6 А теперь, завидев его на пальце,
Чуть от радости не зашлась она умом,
И не знает, не сон ли это,
И еле верит глазу и ощупи.
Сорвав с пальца, единым взмахом
Кольцо — в рот, и быстрей мгновенья
Исчезает она из глаз Руджьера,
Как солнце в туче.
7 Озирается Руджьер,
Рыщет во все стороны, как безумный,
А потом, припомнив про перстень,
Застывает в стыде и бессилии,
И клянет, что он такой разиня,
И корит, что такою неучтивостью
Отнеслась неласковая
На рыцарскую послугу.
8 Восклицает: «Неблагодарная!
Такова-то от тебя мне награда?
Отчего тебе милей украсть кольцо,
Чем принять его честным подношением?
Возьми перстень, возьми щит, возьми коня
И всего меня,
Но яви мне красу твою нескрытою!
Ах, ты слышишь, но ты не отвечаешь».
9 Так он бродит над источником, ропщущий,
Ощупью, как слепой,
Простирает объятья в тщетный воздух,
Ждет в них милую, а ее нет.
А она уже далеко:
Щла и шла, и дошла до пещеры
В горном склоне, емкой и просторной,
А в пещере ей нашлось, что поесть.
10 Там жил старик-пастух,
Выпасая конный табун
Свежей травкой над свежей речкой
Под горой в подолье.
Вкруг пещеры была сень
Кобылицам от полуденного зноя,
И долго там отдыхала в этот день
Анджелика,
Никем не видимая.

и пускается на родину

11 А когда освежил ее вечер,
И решила она: «довольно медлить!» —
Завернулась она в рогожу —
Ах, не то, что ее прежние веселые
Зелень, желть, синь, и огнь, и пурпур,
Столько красок, столько покроев! —
Но и это рубище
В ней не сгладило красоты и знатности.
12 Замолчите, хвалители бегучей[192]
Галатеи, Неэры, Филлиды, Амариллы!
Не в обиду вам, Мелибей и Титир, —
Далеко им до нашей красавицы!
Выбирает Анджелика из табуна
Самую угодную кобылицу
И сбирается с мыслями
Воротиться на свой родной Восток.

Руджьер, лишась и гиппогрифа,

13 А Руджьер,
Тщетно ждавши, не явится ли подруга,
И поняв, наконец, что нет,
Что не рядом она и не слышит, —
Отошел взнуздать
Скакуна своего земного и воздушного —
Хвать, а тот перегрыз узду
И умчал в поднебесье, куда глаза глядят.
14 Налегла беда на беду:
Без копытной птицы остался рыцарь.
Женский обман да конский угон —
Камнем ему на сердце; но еще тяжелей —
Тоска и страх,
Что пропал бесценный его перстень:
И не потому, что великая в нем сила,
А что это — дар его дамы.
15 Что ж! нерадостно вскидывает он
На плечи бронь, а за плечи щит,
И шагает со взморья через травный луг
В просторный дол,
Где дремучий лес,
А тропа в нем протоптанней и шире,
И немного он прошел, — как вдруг
Справа, в самой чаще слышит шум:

идет по лесу и видит Брадаманту жертвой великана

16 Громкий шум, страшный лязг
Меча в меч; рыцарь ломится меж стволов
И видит: двое
В малом месте бьются большим боем,
Без прощенья и без пощады,
Словно это месть, а за что — неведомо.
Один — великан, грозен и свиреп,
Другой — пылкий и отважный витязь.
17 Щитом и клинком, прыжком и скачком
Отбивается витязь,
Чтоб не грянула на него дубина,
Двоеручно вскинутая великаном;
Павший конь его лежит на тропе.
Встал Руджьер и смотрит на битву,
И не ровен душой,
А желает одоления витязю,
18 Но держит себя в стороне,
Только смотрит, а помочь — ни на шаг, —
Как вдруг человек-гора
В две руки глушит палицею по шлему,
Меньшой рушится под ударом,
А большой, чтоб добить,
Сволакивает с простертого шлем,
И видит Руджьер знакомое лицо —
19 Видит Руджьер в открытую
Милый лик возлюбленной своей
Красавицы Брадаманты — вот кого
Гнет под гибель гнусный гигант!
Рыцарь выкликает его на бой,
Рыцарь мчится, грозя нагим клинком, —
Но злодей не хочет новой схватки —
Он хватает полумертвую,
20 Вскидывает на плечи и прочь:[193]
Как волк тащит малую овечку,
Как голубку или прочую птичку
Взносит ястреб в кривых когтях.
Видит Руджьер, без него добра не будет,
И бегом по пятам, — но тот
Мерит лес такими шагами,
Что и взгляду не угнаться вслед.

Тем временем Роланд

21 Так в побеге и так в погоне
Бегут двое по темному лесу,
А тропа все шире и шире,
И вот вывела их на просторный луг, —
А дальше ни слова: пора
Воротиться мне к Роланду, который
Только что Кимосхов перун
Свергнул в хлябь, чтоб никто уж его не видел, —
22 Но напрасно! Враг[194]
Рода человечьего, измыслитель
Этой пагубы, подражатель огня,
Сквозь тучи в землю гремящего с небес,
Как когда-то Еву пронял яблоком,
Так и эту
Вновь явил добычу некоему чернокнижнику
На свежей памяти наших дедов.
23 Адская снасть,
Скрытая в столько вод столько лет,
Выколдовалась из пучин
И явилась поначалу у немцев,
А они, пытая так и так,
Дьяволовым погибельным подсказом
До того изострили ум,
Что доискались ее употребления.
24 А после — Италия и Франция и все[195]
Страны переняли страшную науку:
Иной льет бронзу в полые льяла,
Жидко топленную в печном огне,
Иной сверлит железо, иной тачает
Легкий ствол и тяжелый ствол,
И зовут это пушкою, простою, двойною,
И бомбардою, и единорогом,
25 Мортирой, фальконетом, кулевриной,
И кому еще какое имя нравится.
А с того — и в клочья сталь, и камни в пыль,
И ничто разящему не преграда.
Бедный ратник, брось в кузнечную печь
И доспех и самый меч,
А взвали пищаль или фузею —
Ничего иначе ты не выслужишь.
26 Зверская, злодейская кознь,
Как нашла ты угол в людском сердце?
Чрез тебя ныне рыцарство без славы,
Чрез тебя ныне война без чести,
Чрез тебя храбрость и доблесть без цены,
Ибо худший с тобой сильнее лучшего.
Чрез тебя отваге и удали
Больше нет удела в ратном поле;
27 Чрез тебя[196]
Столько полегло князей и рыцарей
Нынче в недовоеванной войне,
Что весь мир в слезах, а Италия вдвойне!
Оттого-то я сказал, и не лгу,
Что нет некого и не было
Злее, коварнее, зловреднее,
Чем искусник проклятого орудия.
28 И я верю: Господь,[197]
Чтобы вечною была казнь,
Ввергнет его черную душу
В ту слепую бездну, где Иуда.
Но воротимся же к герою,
Рвущемуся к слезной Эбуде,
Где юных и прекрасных
Дам бросают на пожрание чудищу.
29 Спешит Роланд,
Но ветер ему не в помощь —
Справа ли, слева ли,
Сзади ли, но так он слаб,
Что не долго на нем управишь,
А то вовсе стихнет,
А то дунет в лоб, и тогда кружи назад
Или рыскай, перебрасывая парус.

приплывает к острову Эбуде,

30 Но Господу было угодно,[198]
Чтоб приплыл он к острову не прежде
Короля ирландского и успел
Свершить то, о чем я вам поведаю.
Говорит Роланд своему кормщику:
«Стань под берегом,
А челнок дай мне —
Я один поведу его к утесу.
31 И еще мне надобен большой якорь
И при нем его толстый канат, —
А зачем, увидишь сам,
Коли доберусь я сойтись с чудищем».
Взяв задуманное,
Без доспеха, с одним мечом
Оттолкнул он челн
И один гребет к тому утесу:
32 Грудью к веслам, спиною к цели — [199]
Как соленый краб
На песок из заводи или топи.
А уж был тот час,
Как Заря взметнула златые кудри
Перед Солнцем, вставшим
По пояс в море, от пояса в небе,
И ревниво роптал ее Тифон.
33 Как подплыл он на переброс
Камня, сильною пущенного мышцей, — вдруг
То ли слышит, то ли не слышит
Плач, едва долетающий до слуха.
Оборачивается влево,
Скользит взглядом, и над самой водою
Видит: женщина в узах
У столба, нагая, и волны у ног.

вступает в бой с драконом

34 Лица ее он не видит — [200]
Далеко, а она потупилась, —
Но налег и гребет,
Чтоб поближе узнать, чего не знает.
Тут взревела бездна,
Гром отгрянул в гротах и рощах,
Вздулись волны, и встало чудище,
И под ним не стало видно моря.
35 Как из темного дола всплывает влажная[201]
Туча, чреватая грозой и ливнем,
И ширится на мир,
И стирает день слепою ночью, —
Так встал зверь,
Подбирая под себя все море.
Волны в клокоте, Роланд тверд и горд,
Не сменясь ни лицом, ни сердцем.
36 Как решившийся в дело,
Он быстр:
Чтобы разом
Деве стать охраной, гаду пагубой,
Он бросает меж них свой челн;
Меч его в ножнах,
А канат и якорь — в руке,
И, не дрогнув, он ждет страшилища.
37 Зверь уж здесь,
Разом рушится на Роландов борт,
Разевая пасть
В рост всаднику на коне;
И тогда Роланд прядает вперед,
Прямо в глотку,
Вместе с якорем, помнится, вместе с лодкой,
И вонзает якорь в тот зев и тот язык,
38 Чтоб ни верхней упасть, ни нижней встать
Челюсти с крушительными зубьями.
Так в копях железокопы
Крепят крепь над своими лазами,
Чтоб нечаянною осыпью
Не накрыло небрежного труженика.
А от крюка до крюка того якоря
И Роланду не достать без прыжка.
39 Уверясь таким распором,
Что уж гад не сведет клыков,
Роланд вырвал меч и под темным сводом
Бьет вверх, бьет вбок, лезвием, острием —
Как крепость
Не крепка, когда враг внутри,
Так бессильно чудище
Против витязя в собственной пасти.
40 То от боли оно бьется меж волн,
Выгибая спину и чешуйные бока,
То ныряет
И взметает брюхом песок со дна.
Чует франкский паладин: его захлестывает;
Выгребает вплавь,
Бросив якорь в зверском зеве, а канат
Сжав в руке.

и побеждает его

41 С ним в руке доспешив он до утеса,
Упирает ноги
И в два зуба рвущий зверскую пасть
Выбирает на себя якорь.
И влечется зверь-гора на пеньковой бечеве
Пред силу сил,
Пред ту силу, которая в один рывок
Движет дальше, чем ворот в десять.
42 Как дикий бык,
На рогах почуяв негаданный аркан,
Рвется вправо, влево, вкруг,
Вверх и вниз, но уж из пут не выбиться, —
Так морская тварь, из родных зыбей
Мощною влекомая мышцею,
Ста изгибами, ста извивами
Мечется с крюка, а уйти не может.
43 Льет кровь из губ,
Стало Красным синее море,
Бьет ^вост меж волн,
Разверзая его донные глуби,
Взбитая брызжет ввысь
Пена, и застит солнце,
Гулом отозвались
Горы, чащи, дальнее взморье;
44 Старый Протей, заслышав[202]
Столько шуму, показался из грота
И, завидев Роландов въезд и выезд
Меж зубов, и чудо-рыбу на канате,
Бросился вглубь пучины,
Не собрав своего, морского стада;
Нептун помчал к эфиопам,
Погоняя подъяремных дельфинов;
45 Левкотея в слезах над Меликертом,[203]
Нереиды, разметав мокрые кудри,
И Тритоны, и Главки, и прочий
Морской люд не знает, куда бежать;
А Роланд чудо-рыбу тащит к берегу,
И тут заботам его конец:
От натуг и мук
У ней дух вон, едва легла на отмели.

Островитяне нападают на Роланда

46 Толпою островитяне
Сбежавшись на дивную битву,
Суеверным терзались страхом,
Не кощунство ли святой этот подвиг?
Толковали: вновь
Обозлится Протей, ополчится Протей
Всей морскою тварью им на остров,
И опять не избыть старинной распри.
47 Не лучше ль, пока не худо,
Просить мира у горького бога,
А удальца
Свергнуть в море, ему в угоду?
Как огонь от факела к факелу
Озаряет целую окрестность,
Так от сердца к сердцу
Рвется страсть, чтоб Роланда бросить в море.
48 Кто с пращом, кто с луком,
Кто с мечом, кто с пикой бежит на взморье,
Сзади, спереди, со всех сторон,
Издали, изблизи, все на приступ.
В диве герой
На такую зверонравную встречу —
Что за сверженного гада
Обида ему, а не наградная честь.
49 Но как бурый медведь
У Литвы или Руси на людном торге
Идет себе прямо
И не слушает шавочьей брехни,
И ни глазом на них не поведет, —
Таков паладин пред сбродом,
Зная: стоит ему подуть —
И не станет низменного толпища.
50 Повернулся он, взялся за меч — [204]
И впрямь мигом стало просторно.
Думали шальные,
Что он им не соперник
Без панциря на груди,
Без щита на руке, без доспеха,
А не знали, что от темени до пят
Он и кожею крепче камня.

Отбив их, он освобождает Олимпию

51 Но чего Роланд не даст другим,
То Роланду дадут другие:
В десять взмахов положил он тридцать,
А не в десять, так в немногим больше!
Вмиг берег пуст;
Повернулся Роланд высвободить даму,
Как. вдруг
Новый шум, новый крик несется издали.
52 Пока нашего рыцаря
Всей толпою спирали дикари,
Без помехи со всех сторон на остров
Всходят ирландцы,
И ударили с разных берегов,
И рубили, не зная жалости, —
За правду ли, по злобе ли,
Но ни возраста не щадя, ни пола.
53 Здешние беззащитны:
И застигли их врасплох,
И остров мал, и народу мало,
А еще того меньше ума-разума.
Все добро — на поток, все дома —
На поджог, все головы — под меч,
Стены стерты
В прах, нигде ни единого живого.
54 Но до воплей, шума и грохота
Нет Роланду дела:
Он подходит к той,
Что ждала на скале стать снедью чудищу,
Он глядит, и она ему знакома,
И чем ближе он, тем знакомее:
И он видит Олимпию, и это
Впрямь Олимпия, верная неверному.
55 Бедная! поруганная в любви,
Новый приняла она удар —
В тот же день
Взяли ее разбойные моряки
На Эбуду. Признала она Роланда, —
Но, нагая,
Лишь молчала, тупила лицо
И не смела вскинуть к нему очи.
56 «Какою судьбою, — спросил ее Роланд, —
Принесло ее к этому острову
Оттуда, где при супруге
Он оставил ее в счастье и в радости?
«Не знаю, — она в ответ, —
Спасибо ли вам за вызволение из смерти,
Или горе мне, что из-за вас
Не пресеклись нынче мои муки.
57 Благодарствовать бы мне,
Что от страшной избавлена я гибели —
Страшной, ибо зверь
Гробом мне готовил утробу, —
Но нет во мне благодарства,
Ибо смерть лишь спасенье мне из бед,
А была бы я радостнее
От ваших рук концу моих бед».
58 И с великим она плачем[205]
Молвила, как покинул ее супруг
Спящую на том острове,
Где и взял ее в полон морской разбой.
Говорила, а телом поворачивалась,
Как у живописца или ваятеля
Та Диана над теми струями,
Где плеснет она в очи Актеону, —
59 Прикрывая грудь и живот,
А бедро и бок являя взору.
Ждет Роланд, чтоб подплыл его корабль,
Приодеть любою одеждою
Высвобожденную даму из оков, —
Но тут
Предстает Оберт, ирландский король,
Прослышав о поверженном чудовище —

Является Оберт с ирландцами,

60 Что приплыл из-за моря паладин
И вогнал ему в глотку тяжкий якорь
И взволок на сушу,
Как ладью волокут в упор течению.
Чтоб узнать глазами,
Правду ли сказал сказавший, —
И явился Оберт, а его люд
С четырех концов громил Эбуду.
61 Хоть и был Роланд
Весь в крови, в поту, и мокр, и грязен, —
Оттого в крови,
Что вошел он и вышел в пасть чудовища, —
Но узнал его ирландский король,
С первой вестью о том подвиге
Положив в душе,
Что ничья, как Роландова, эта доблесть.
62 А Роланда он знал,
Бывши рыцарским отроком во Франции
И лишь год как воротясь принять венец
По кончине родителя.
Видел он его не раз, говорил не два,
А без счету и сметы,
И вот бросился обнять его и приветить,
Скинув шлем со лба.
63 Как король Роланда, так Роланд короля
Радуется, увидев;
Вновь и вновь сменясь они объятьями,
Завели беседу,
И сказал Роланд Оберту о красавице,
Как была она предана
Вероломным Биреном,
Последним из всех, кому такое подстать;
64 И сказал, сколько раз она являла
Великую ему свою любовь,
Как лишилась дома и рода,
Как готова была на смерть,
И это все — лишь малое из многого,
А тому многому и счета не счесть.
Так он сказывал, а красавицыны ясные
Очи изливались потоком слез.
65 Было ее прекрасное лицо,
Как вешнее небо,
Когда брызжет дождь, и вдруг из туч
Светлое показывается солнце.
И как нежною песнею соловей
Оглашает зелень дубравной сени,
Так любовь купает крыло
В токе ясных слез, и смеется свету.

вспыхивает любовью к Олимпии

66 Золотые стрелы любви
Зажжены очами, закалены ручьями
Льющихся слез меж лилий и роз,
И такая в закаленных сила,
Что юноше не ограда
Ни щит, ни кольчуга, ни железная скорлупа:
Он стоит, он глядит в лицо и кудри,
Чует рану в сердце, а отколе — невесть.
67 Несравненны прелести Олимпии:
И не только
Лоб прекрасен, очи, ланиты, кудри,
И уста, и нос, и плечи, и шея, —
Но и перси,
И что скрыто бывает под покровами, —
Таково, что выше
Ничего не сыщется в целом божьем мире.
68 Белей взору, чем нетроганый снег,
Глаже пальцам, чем слоновая кость,
Округлые груди
Были, как тростниковое молоко,
А меж ними крылась
Складка, как тенистое разложье
Меж крутых холмов,
Наметенных снежною зимою.
69 Гибкий бок, дивное бедро,[206]
Белые голени,
Гладкий, словно зеркало, живот, —
Были, как из-под Фидиева резца,
Говорить ли и о том в ее теле,
Что она так тщетно пыталась скрыть?
Нет, скажу одно:
С темени до пят в ней всё — прекраснейшее.
70 Явись она фригийскому Парису[207]
На Идейском пастбище, — и ей.
Уступила бы Венера и две другие:
Лишь ее бы красоте стала честь.
И не плыл бы он тогда в Амиклы
Попрать святость гостеприимства,
А сказал бы: будь Елена Менелаю,
А себе я желаю только эту.
71 Явись она в Кротоне,[208]
Когда Зевксис, затеяв образ
В Юнонин храм,
Вкруг себя собрал нагих красавиц,
Чтоб сложить в совершенство
Лучшее от одной и лучшее от другой, —
Вмиг никто не стал бы ему надобен,
Все красоты он обрел бы в ней одной.
72 Поклянусь я, что никогда Бирен
Не видал своей красавицы нагою —
У него бы не стало злобных сил
Бросить ее на безлюдную погибель.
Диво ли, что вспылал о ней Оберт?
Пламени не скрыть:
Говорит он утешные слова
И надежит, что обернется горе радостью,
73 И сулит, что пойдет с нею на Голландию,
Что пока не отобьет ее земли,
Пока праведная и памятная месть
Не казнит ее изменника, —
Он не сложит ирландского оружия,
И не станет медлить ни дня.
А меж. тем велит
Искать по всем домам одежд ей и платий.
74 Недалек был поиск:
Все сыскалось, не сходя с острова:
Каждый день здесь оставлялись платья
От нещадных драконьих жертв.
В недолгом явилась сборе
Пред Обертом груда всех покроев,
И велел он одеть Олимпию,
И жалел, что не может так, как надо.
75 Но ни лучший шелк, ни золото,[209]
Флорентийским тканое искусством,
Ни шитье, в котором столько
И ума, и сил, и терпения,
Не смогли бы сделать ее красивей:
Ни лемносский, ни Минервин труд
Не достоин лечь покровом на те прелести,
Что не выйдут из ума у ирландца.

и увозит ее в Ирландию, а Бирену мстит

76 Этою любовью
Много доволен наш паладин,
Оставляя страстного короля
Мстить войною Биреновой измене —
Не то стала бы такая докука
Отвлечением ему самому,
А он шел на выручу
Не Олимпии, а собственной даме.
77 Видно было: здесь ее нет,
Но не видно было: была ли,
И некого спросить: ни души
Не осталось живой на целом острове.
Потому на другое утро,
Как отчалил от острова флот,
Вместе с ним отчалил Роланд в Ирландию,
Чтоб оттуда — во франкские края.
78 Как его ни молили,
Не промедлил он в Ирландии ни двух дней —
Любовь гнала вслед красавице,
Не давая ему привала.
Он уходит, вверив Олимпию
Королю под клятвенным обетом, —
Да и то было лишним:
Король сделал больше, чем брался.
79 В немного дней он собрал людей,
Он вошел в союз с английским государем
И в другой с шотландским, и отбил
Голландию, и ни фризского вершка
Не оставил Бирену, и взбунтовал
На него Зеландию, и не прежде
Кончил брань, чем бросив его на казнь, —
Но и то ему, предателю, было мало.

Роланд продолжает поиски Анджелики

80 А Олимпию берет он женою — [210]
Из графини она стала королевою.
Но воротимся же к рыцарю, который
День и ночь по волнам под парусом
Правит вновь к тем самым причалам,
От которых когда-то вышел в плаванье,
Вновь он в латах, седлает Златоузда
И показывает спину морям и бурям.
81 До конца той зимней поры,
Верно, было ему время к добрым подвигам,
Но они доселе скрыты от слуха —
Не моя вина, что и я промолчу:
Потому что всегда Роланд
Был удал не на слово, а на дело,
И чему не случалось соглядатаев,
То осталось неведомо и молве.
82 Так и дотянулась зима: в тиши,[211]
Не подавши о нем статочной вести.
А как солнце сверкнуло в небосводе
От кроткого Фриксова овна,
И Зефир, сладостный и радостный,
Вновь привеял любезную весну,
То в рассеве цветов и юных трав
Новые разнеслись Роландовы подвиги.
83 По горам и долам, полям и взморьям
Ехал он, печальный и скорбный,
И въезжает в новый лес, — и вдруг
Долгий зов, громкий стон бьет в слух,
Рыцарь шпорит коня, хватает меч,
Мчит на крик, —
Но что из этого вышло, —
С вашего позволения, в следующий раз.

ПЕСНЬ ДВЕНАДЦАТАЯ (РОЛАНД У АТЛАНТА)

Песнь XII

На первом плане — Роланд видит Анджелику в плену у всадника; на втором — он въезжает за нею в волшебный дворец

Вступление

1 Когда Церера[212]
От идейской Матери богов
Скорой поступью воротясь в пустой дол,
Где павшего под перуном
Энцелада гнетет Этнейский кряж,
Не нашла в тех невступных местах оставленной дочери, —
То встерзав себе щеки, очи, кудри, грудь,
Вырвала она две сосны,
2 Запалила их
Вулкановым неиссякающим огнем,
И с ними в руках
На колеснице о двух драконах
По лесам, полям, горам, долинам,
По холмам, ручьям, прудам, потокам,
По суше искала ее и морю,
По подсолнечному миру и Тартару;
3 Будь Роланд подобен[213]
Элевсинской богине не только волею,
Но и силою, — он для Анджелики
Обыскал бы все леса, поля, ручьи,
Холмы, горы, долы, сушу, море,
Высь небес и бездну забвения, —
Но нет у него ни драконов, ни колес,
И он делает, что может и как может.

Роланд видит Анджелику в плену у всадника

4 Обошел он Францию, и готов[214]
Обойти Италию, Тевтонию,
Новую Кастилию и Старую,
А потом и за море в африканский край, —
Так он думал, но тут он слышит
Крик, а в крике внятную жалобу,
И пришпорил, и видит: впереди
Рыцарь рысью на большом коне,
5 А меж рук его на выгибе седла
Исстрадавшаяся девица
Плачет, бьется, на лице ее мука,
И зовет на помощь,
Выкликая его — графа Англантского.
Смотрит он на юную пленницу
И в ней узнает
Ту, за кем он столько рыщет по всей Франции.
6 Анджелика то была или нет,
Но он видит в ней свою драгоценную,
Свою даму, свою богиню,
И в такой страде, в такой горести,
Что в яром гневе
Страшным зовом вызывает он похитчика
Вызывает похитчика, грозится
И погоняет Златоузда златой уздой.
7 А лукавый в ответ ни отклика,
Крепко держит знатную добычу
И летит меж зеленых зарослей,
И ни ветру за ним не поспеть.
Тот в утек, тот в нагон, дубрава
Вся звенит немолчным рыданием,
И вот вымчались они на широкий луг,
А на лугу стоит золотой дворец.

и за ними попадает в замок Атланта

8 Тонко точеными мраморами
Гордые вознеслись палаты;
В золотые створы
Скачет всадник с красавицею в объятьях,
А за ним — Златоузд
И на нем Роланд, кипящий яростью,
И влетает, и водит диким взором,
Но вокруг — ни красавицы, ни рыцаря.
9 Прочь с седла, и разящей молнией
Он стремится под высокий кров,
Вправо, влево, вперед, назад,
Ни единого не минует угла,
Тщетно нижние
Обыскав покои, бежит по лестнице,
Но и вверху, как внизу,
Только зря теряет время и силы.
10 На постелях — шелка и золото,
На стенах — ни бревна, ни камня,
Всё в обивках, всё под коврами,
Не задеть подошвою голый пол.
Мечется Роланд вверх и вниз,
Но нигде не потешат ему взор
Ни милая Анджелика,
Ни злодей, унесший прекрасную.

Там — и другие рыцари;

11 В трудных думах
Понапрасну бродит он туда и сюда,
А ему навстречу — Феррагус,
И Градасс, и Брандимарт, и Сакрипант
Так же мечутся вверх и вниз по лестницам,
Так же попусту,
И клянут коварство незримого
Властника тех мест.
12 Все его ищут, все впустую —
У всякого есть на что пенять:
Кто в обиде, что тот увел коня,
Кто в неистовстве, что похитил даму,
Кто за что, — но никому не вмочь
Выбраться из этой заперти.
Много их здесь, обманутых,
В долгие томятся дни и годы.
13 Трижды и четырежды Роланд
Обыскав таинственный чертог,
Говорит себе: «Я здесь мешкаю,
Трачу время и силы, а злодей
Вдруг да тайным выходом
Далеко уже умкнул мою милую!»
И сбегает на зеленый луг,
Что со всех сторон вокруг дворца.
14 Вот обходит он лесные хоромы,
Глаза в землю,
Нет ли где справа или слева
Свежего следа на траве, —
И вдруг слышит оклик из окна,
Вскинул очи, а в окне несбыточный
Мнится ему голос и лик
Той, из-за которой он сам не сам.
15 Слышится ему: Анджелика
Плачет, молит: «Ко мне! ко мне!
Защити девичий
Цвет, дороже души и жизни!
При тебе ли, при моем Роланде,
Взять меня насильному? Пусть
От твоей умру я руки,
Чем подвергнусь под мое злополучие!»
16 На такие слова Роланд —
Вновь и вновь из горницы в горницу,
Не жалея труда и страсти,
Окрылясь великою надеждою,
То бежит, то застынет, и вновь
Словно голос, словно Анджеликин,
Кличет его в помощь, но куда?
Где ни вслушаться, голос далеко.

туда вслед за великаном попадают и Руджьер,

17 Что ж, воротимся к Руджьеру, который
По темной лесной тропинке
Вслед за великаном и красавицей
Выбежал из чащи на широкий луг,
Тот же, там же (чтоб не солгать)
Где невдолге проскакал и Роланд.
Великан — в ворота,
Руджьер — неотступно по пятам,
18 Вбежал за порог,
Смотрит — двор, видит — дивные палаты,
Но ни великана, ни дамы,
Сколько взор ни скользит по сторонам.
Он бежит по палатам вверх и вниз —
Ни следа желанной,
Ни приметы, куда пропал
Тот мгновенный злодей с нею в объятьях.
19 Дважды, трижды, и пять, и шесть
Раз обходит он горницы и светлицы,
И опять по тем же местам,
И на лестницах ищет, и под лестницами;
Выбегает, не в окрестной ли она
Чаще? — но тот же голос,
Кликавший Роланда, кличет и его,
И он снова в тех же хоромах.
20 Тот же голос, тот же лик,[215]
Что Роланду являлся Анджеликою,
Для Руджьера — его Дордонская
Дама, в чьем плену он сам не свой;
И Градассу, и всякому,
Кто в путях своих попал в тот дворец,
Мнится в нем
Та, кому какая всех желаннее.
21 А была это новая неведомая
Чара, деянная Каренским Атлантом,
Чтобы сладкой мукой этого труда
Оберечь Руджьера,
Стороною пустив грозящее
Смертью юноше веянье светил:
Ни булатный замок, ни Альцина
Не спасли, и это — третий ков.
22 И не только Руджьера, а и всех,
Чья славней гремела доблесть по Франции,
Залучал Атлант в свою волшбу,
Чтоб от их руки не погиб любимец.
А чтоб в долгом привале
Не томиться им голодом и жаждою,
Был его чертог
Полон всем вволю рыцарям и дамам.

и Анджелика

23 А теперь воротимся к Анджелике,
У которой тот чудотворный перстень,
Что во рту скрывает от взоров,
А на пальце охраняет от чар.
Как нашла она в горном гроте
Лошадь, снедь и все, что было надобно,
Вспала ей в ум охота
Снова в Индию, в милые места,
24 И взять для дороги спутником
Сакрипанта или графа Роланда —
Не с того, что один милей другого,
Страсть в обоих равно не по ней,
А с того, что на пути — большой Левант,
В нем — без счету городов и замков,
Нужен спутник, надобен вожатый,
А верней двух сказанных не найти.
25 Долго она странствуя, искала
След и признак того или другого,
И по городам и слободам,
И по дебрям, и по разным дорогам;
Наконец, привела ее судьбина
В самый тот дворец, где граф Роланд,
Сакрипант, Феррагус, Руджьер, Градасс и прочие
Впутаны в Атлантову чародейную сеть.
26 Она входит, а волхв ее не видит,
Она ищет, хранимая кольцом,
И глядит, как Роланд и Сакрипант
Сами ищут ее, напрасно мыкаясь,
И как тешится над ними Атлант
Собственным, ее мнимым образом.
Которого же взять? —
Долго думает, и все не решится:
27 Все не знает, который лучше —
Граф Роланд или гордый царь Черкесии?
Роланд отважней
Защитит в опасных переходах,
Но такой ей слуга сильней хозяина,
И его потом не осадишь:
Когда станет он ей не надобен,
Как унять его или как услать во Францию?
28 А черкеса она и с поднебесья
Спустит наземь, только захотеть.
По такой-то она причине
Прочит его себе охраною,
Вынимает изо рта кольцо,
Пелена спадает с глаз Сакрипанта, —
Но она хотела предстать наедине,
А тут приключились и Роланд и Феррагус.

Анджелика ускользает с помощью перстня, за ней — три рыцаря

29 А тут приключились Роланд и Феррагус,
Оба одинаково
Вверх и вниз, внутри и вокруг
По дворцу искавшие свою богиню.
Все втроем подбегают к даме,
Никакие им чары не помеха,
Потому что на персте ее — перстень,
Отвевающий наваждения Атланта.
30 Двое из воителей
В панцирях были и шлемах,
Не слагая их ни днем, ни ночью,
Сколько там ни минуло ночей и дней:
Такова привычка,
Это им не тяжелей любого платья.
Только третий, Феррагус, был в такой же броне,
Но без шлема:
31 Не хотел он шлема, кроме шлема,[216]
Какой снял Роланд с Троянова Альмонта,
И поклялся о том он в день,
Как искал в тщетной глуби шлем Аргалия.
Во дворце он обок был с Роландом,
Но ни разу не занес на него руку —
Так уж здесь велось,
Что нельзя было узнаться в этих стенах,
32 Так уж был чарован дворец,
Что и встретившись, не признать друг друга.
Крепкий панцирь, меч в руке, щит у локтя —
Так в нем дневали и ночевали.
Кони витязей — седло на спине,
Узда у луки — наготове
В стойле стояли у ворот
При яслях, полных овса и сена.
33 Потому и не мог Атлант
Помешать нашим трем воителям
Вмиг в седло и вскачь за черноокою,
Златовласою, розоволанитною
Их красавицею, а она во весь опор
Прочь от них, потому что нимало
Ей не в радость трое влюбленных сразу:
Иное дело — по очереди.
34 И вот, отскакав довольно,
Чтоб не стало страха
Злых коварств
От хитрого чародея —
Вновь кладет она меж розовых губ
То кольцо, выручающее из бед,
И скрывается из глаз
Изумленно онемелых витязей.
35 Хоть и было у нее в мыслях
Взять Роланда или Сакрипанта
Спутником возврата
В Галафроново восточное царство,
Но теперь они оба ей постылы,
Мигом новое у нее на уме —
Ни тот, ни другой ей не надобен,
За обоих сослужит службу перстень.
36 Рыцари, растерянные,
Тупо рыщут взглядом меж деревьями, —
Как ловчий пес,
Потеряв на травле зайца или лиса,
Что нырнул в нору,
Или в ров, или в густой кустарник. —
А задорная Анджелика смеется,
Видя вид их и невидима сама.
37 Одна была дорога в лесу,
И подумали рыцари,
Что по ней умчалась красавица вперед —
Больше ведь было некуда!
Роланд — в опор, Феррагус не медлит,
Сакрипант в обе шпоры гонит коня,
А девица подтягивает узду
И вполепеха едет за ними следом.

Роланд и Феррагус вступают в бой;

38 Доскакали они дотуда,
Где дорога расходится в тропы;
Начали оглядывать траву,
Нет ли где следов;
И тогда-то Феррагус, пред всеми
Гордецами всех времен пальмоносец первенства,
Не по-доброму обернувшись к спутникам,
Крикнул им: «Вы куда?
39 Прочь назад или ищите другой дороги,
А не то лежать вам здесь покойниками!
Не хочу попутчиков
Ни в любви, ни в погоне за моей дамой!»
А Роланд на то черкесу: «Будь мы бабы,
Самые дешевые и трусливые
Изо всех кудельных шерстопрях, —
Он и то не сыскал бы слов обиднее!»
40 А потом Феррагусу: «Звериная
Твоя морда! Не случись ты без шлема —
Мигом бы ты узнал,
Ладно ты молвил или неладно».
А испанец ему: «Какое
Тебе дело до моего дела?
И без шлема, один на вас двоих,
Докажу я, что ладно, что неладно».
41 «Слушай! — говорит Роланд черкесу, —
Ради меня — уступи ему твой шлем,
И тогда поплатится этот беленый,
Потому что бешеней не было и нет!»
Отвечает черкес: «Будь так,
То не он, а я бы вышел бешеным!
Если хочешь — дай ему свой,
А уж я не хуже расправлюсь с сумасбродом».
42 Феррагус им: «Несмысленные! Разве,
Будь мне нужен шлем,
Разве я давно бы
Не сорвал с вас ваших же шишаков?
Но я даже приоткрою вам сказ:
Я без шлема, и буду без шлема
По обету, покуда не добуду
Тот, который на паладине Роланде!»
43 Граф смеется:
«С непокрытою головою
Хочешь ты пустить того Роланда,
Который сам
Так пустил Альмонта при Аспрамонте?
Да явись он, ты дрожал бы до пят,
И не то, что шлем, —
Сам бы отдал ему все свое оружие!»
44 А нахвальщик: «И не раз и не два
Таково я припирал Роланда,
Что не только шлем,
Но и все бы взял его доспехи;
А не взял потому,
Что не всякая мысль приходит впору:
Прежде не хотел, теперь хочу,
И возьму, и это мне нипочем».
45 Тут рвется Роландово терпенье,
И кричит он: «Подлец и лжец,
Где, когда
Ты меня осиливал оружием?
Не вдали, а здесь
Я — тот рыцарь, над которым ты хвалишься!
Переведаемся же: кто возьмет,
Ты — мой шлем, или я — твои доспехи?
46 А заранее перевеса мне не надобно!»[217]
И снимает шлем,
И на ветку его вешает бука,
И выхватывает из ножен Дурандаль.
Феррагус, не дрогнувши духом,
Меч наголо, а сам в такую стать,
Чтоб клинком и вскинутым щитом
Оберечь непокрытую голову.
47 Начинают поединщики
Выкруживать коней, выгибаться в седлах;
Метят сталью в сталь,
Где складка в броне, где тоньше.
Не бывало на свете двух других,
Столь способных сразиться и померяться:
Вровень силой, вровень пылом;
Вот и бьются, а ни один не ранен.
48 Государь мой, вы, верно, помните:[218]
Феррагус заколдован по всей коже,
Кроме места, где утробная привязь
Первым соком вспаивала младенца;
С той поры и до самого гроба,
Где он лег под черною землей,
Семь каленых ему пластин
Закрывали уязвимое средоточие.
49 Заколдован был и англантский князь —
Весь, кроме малой части:
Лишь подошвы были открыты, ране,
И о них была его оборона;
Всем же телом (коли молвить правду),
Они тверже камня диаманта.
Вот какие сошлись богатыри,
Что броня им не в нужду, а в украсу.

тем временем Анджелика похищает шлем Роланда,

50 Cвирепеет ярая битва,
Страшно и трепетно смотреть.
Феррагус лезвием и острием,
Что ни взмах, то в цель и без промаха;
Меч Роланда в кольчугу и броню
Рубит, бьет, рвет, дробит и рушит;
Анджелика незримою зрительницею
Любопытствует над ними одна, —
51 Потому что черкесский царь,
Полагая, что она — впереди,
Как увидел Роланда с Феррагусом
В боевой их задержке, сам не медлил,
А пустился тою тропой,
Где он чаял настичь красавицу.
Потому-то дочь Галафрона
Двум бойцам одна была очевидицею.
52 И хоть было ей и страшно и трепетно,
Но глядела она во все глаза,
Как грозила гибель
И тому от этого, и этому от того.
А была она любознательна,
И захотелось ей унести тот самый шлем:
Не надолго, а чтобы посмотреть —
Что тогда станут делать единоборцы?
53 Потом она отдаст его графу,
Но сперва потешится себе вволю.
Вот сняла она шлем, скрыла на грудь,
Посмотрела еще раз на бьющихся,
И уходит без единого слова,
И ушла уже далеко,
А ни тот, ни другой и не заметили —
Столько пламенело в них ярости.
54 Первым оглянулся Феррагус,
Отшатнулся от Роланда и молвил:
«Ну, вышли мы дураками:
Обошел нас тот, что был третий!
За что мы бьемся,
Если он уже унес наш шлем?»
Роланд замер, смотрит, шлема нет,
И вдвойне он вспыхивает гневом.
55 Граф не розно мыслит с Феррагусом,
Что похитил шлем их прежний спутник.
Отпускает он повода,
Пришпоривает бок Златоузда,
Феррагус летит вслед противнику,
И вдвоем доскакав
Дотуда, где завиделся на траве
Свежий след и черкеса и красавицы,

и его захватывает Феррагус

56 Повернули они: граф налево,
Где долина, куда ушел черкес,
Феррагус — к горам,
Куда тропку протоптала Анджелика.
А она между тем доехала
До тенистой поляны над источником,
Такой доброй, что никто прохожий
Не минует, не став и не испив.
57 Приближается Анджелика к чистой влаге,
Не чая никого встретить,
Сокровенная священным кольцом,
Не страшась недоброго случая;
Ступает на травный берег,
Вешает шлем на крутую ветвь
И глядит, где получше мурава,
Чтоб на выпас привязать кобылицу.
58 Но тут по ее пятам
Скачет к источнику испанский богатырь;
Как увидела его Анджелика —
Мигом прочь из глаз и шпоры в бок,
Только шлема, что упал на траву,
Не успела подхватить: не дотянулась.
Басурман, ликуя,
Прямо к Анджелике во весь опор, —
59 А ее уж и нет — [219]
Вмиг незрима, как сон по пробужденье.
Рыщет он за нею по зарослям,
Но бессилен бедный взор ее высмотреть.
Вот, кляня Терваганта с Магометом
И все их вероучительство,
Возвращается Феррагус к ручью
И глядит: на траве — Роландов шлем.
60 Он узнал его с единого взгляда,
Потому что шли на нем письмена:
Где Роланд добыл такую добычу,
И когда, и от кого, и как.
Вздел язычник шлем на темя и шею, —
В утешенье своей большой тоске,
Тоске о той,
Что исчезла, как ночное видение.
61 Утвердив славный шлем над панцирем,
Он хотел бы для полноты довольства
Отыскать, наконец, и Анджелику,
Что мелькнула и исчезла, как молния;
Обыскал весь дремучий лес,
До последней надежды
Высмотреть ее малейший след,
А потом — назад, к Парижу, в стан испанцев.
62 Болью жглось его сердце,[220]
Что не утолилась большая жажда,
Но остудою ей был шлем,
По обету отнятый у Роланда.
А потом, лишь узнал об этом граф,
Долго он гонялся за Феррагусом,
Пока в сече меж мостом и мостом
Не вырвал у него шлем вместе с жизнью.

Анджелика продолжает путь в Катай

63 Анджелика, одинешенькая,
Держит путь, незримая, но тревожная
Из-за шлема,
Что оставила она, бросившись бежать.
«К неподобному, — думает она, — делу
Унесла я у графа этот шлем:
Это ли награда
За все его мне услуги?
64 Видит бог, без дурного умысла
Обернула я дурной оборот —
Для того лишь сняла я шлем,
Чтобы миром перебить побоище,
А не с тем, чтоб от моей руки
Злой испанец стяжал себе желанное!»
Так она ехала, горюя,
Что остался без шлема граф Роланд;
65 Так тоскуя и так досадуя,
Пробиралась она в свой Восток,
От народа к народу,
Где скрываясь, где являясь, как сподручнее.
Много перевидев земель,
Вот пришла она в еще одий лес и видит:
Двое мертвых, а меж ними юноша
С страшною раною прямо в грудь…
66 Но довольно об Анджелике,
У меня есть предметы поважнее:
Не хочу я тратить моих строчек
Ни на Феррагуса, ни на Сакрипанта;
Англантский граф
Вновь зовет меня поведать прежде прочих
Тяготы свои и томления
В том желанье, которому не сбыться.

А Роланд встречает два мавританских войска

67 Чтобы ехать неузнанным,
В первом же он попутном городе
Новый себе вздел на чело
Хохлатый шлем,
Крепкий, нет ли, ему все равно:
Таково он надежно заколдован.
Им покрывшись, он длит свой поиск
Днем и ночью, в ливень и в зной
68 Был час, когда Феб вздымает из волн
Колесничных коней под брызги росы,
И Заря рассыпает по всходу небес
Алые цветы и желтые цветы,
И звезды, покидая ночной хоровод,
Кроют очи в туманящий покров, —
Когда в пути, невдали от Парижа,
Вновь Роланд проблистал своею доблестью.
69 Встретились ему два конных полчища:[221]
Пред одним — Манилард, седой сарацин,
Царь Нигриции, вдавне рьян и пылок,
Ныне — крепче не силою, а советом;
Над другим — стяг
Тремизенского царя,
А он в маврах слывет отменным витязем,
И зовут его знающие: Альзирд.
70 Зимовали они ту зиму
Обок прочих басурманских сил
Кто у города, кто подалее,
Кто по слободам, кто при замках,
Ибо царь Аграмант немало тщетных дней
Положил на парижскую осаду,
А теперь порешил быть приступу,
Потому что больше не было пути.
71 Воинство его неисчетно:
Кроме тех, которые при нем,
И которые пришли из Испании
Под Марсилиеву державную хоругвь,
Он набрал наемный люд и по Франции,
Потому что от Парижа до Роны
И по самую Гасконь вся земля,
Кроме нескольких крепостей, — вся под ним.
72 И едва прорезали дрожащие
Ручейки теплой влагой хладный лед,
И луга оделись новой травою,
И нежною листвой — дерева,
Скликнул царь Аграмант
Всех, кто шел за его удачею,
Чтобы сделать смотр своим оружным
И тем выправить ратные дела.
73 Для того-то царь Тремизена
И спешил к нему с царем Нигриции,
Чтоб доспеть к расчету
Всех полков, какой плох, какой хорош.
И тогда-то (как было вам рассказано)
Перестиг им дорогу граф Роланд
В неотступном своем поиске
Той, что держит его узами любви.
74 Как увидел Альзирд героя,
Доблестью не знающего равных,
Челом гордого, обликом такого,
Что и бог войны ему не под рост, —
Замер, глядя на знатную осанку,
Ярый лик, сверкающий взор,
Взял он в толк, какой пред ним воитель,
Но не в пору всхотел его испытать.
75 Молод был Альзирд и заносчив,
Что хвален за отвагу и силу, — ? —
Шпорит он коня к поединку,
Только лучше бы остался в строю:
Сшиблись двое,
И он пал, и в сердце — англантское копье,
И скакун его в страхе мчится прочь,
Уж не чуя правящего повода.

и побивает их

76 Крик мгновенный и страшный
Вспыхнул в воздух со всех сторон,
Как увидели: юноша во прахе,
И ключом бьет красная кровь.
С ревом рвутся к графу передние,
Вперебой, кто с копьем, кто с мечом,
А несчетные задние пернатыми дротами
Рушат бурю на рыцарственный цвет.
77 С каким шумом щетинистое стадо
Разбегается по холму или полю,
Если волк из черной пещеры
Или с гор спустившийся медведь
Схватит зубом малого кабаненка,
А тот плачется хрюканьем и визгом, —
Так крича, напирали нехристи
На Роланда: «Смерть ему! смерть!»
78 Копья, стрелы, клинки грохочут градом
И по панцирю, и по щиту,
Кто разит дубиною сзади,
Кто грозит ему в грудь, кто в бок;
Но в чьем сердце не живало страха,
Тот глядит на весь оружный сброд
Все равно, как в темной овчарне
Глядит волк, считая овец.
79 В руке — меч, как молния,
Столько сарацинов положивший на веку;
А сколько под ним падает новых —
Кто попробует счесть, тому не счесть.
Красной кровью льется дорога,
Не вмещая столько мертвецов,
Потому что ни щит, ни шлем
Не защита, когда рушится Дурандаль,
80 И ни хлопчатый халат, и ни чалма,
В сто обвивов обвивающая лбы;
Летят в воздух крики и стоны,
Летят срубленные руки, плечи, головы;
По полю гарцует грозная Смерть,
У которой много лиц, и все страшные,
И думает: «Меч в руке Роланда
Стоит больше, чем сто моих серпов».
81 Удар спешит за ударом,
Толпище рассыпается в бегство:
Как навалились враз
Множеством задавить одного,
Так теперь никто не задержится
Помочь друг другу в общей беде —
Кто несется со всех ног, кто со всех шпор,
И некогда искать, где получше.
82 Объезжает побоище Доблесть,
Держа Зеркало всех морщин души,
Но никто на себя не смотрит, —
Только старец, которому годы
Высосали силы, но не мужество,
Видит: лучше смерть, чем срам побега.
Это был король Нигриции,
Он и встал на Роланда с копьем вперевес.
83 Но разбилось копье о навершье щита,
А граф ни на шаг:
У него на лету обнаженный меч,
Он бьет Маниларда с ходу,
И благо тому, что злая сталь
У Роланда в руке нагнулась книзу —
Удар на удар не приходится, —
Но и то Манилард выбит из стремян,
84 Вышиблен из седельного выгиба.
А Роланд и не оглянется,
Рубит, режет, сечет, бьет вражью рать,
Каждый его чует за плечами:
Как по воздуху, где просторно,
Разлетаются от сокола скворцы,
Так в рассеявшемся полчище
Кто бежит, а кто лежит, а кто валится.

Продолжая путь,

85 Ни души живой в пустом поле —
Прячет рыцарь окровавленный клинок,
А куда поворотить, не удумает,
Хоть и все места кругом знакомы:
Не дается в ум,
Взять направо или взять налево,
Он устал идти не по тому пути
И ловить Анджелику там, где нет ее.
86 От расспроса к расспросу
Правя ход по лесам и по лугам,
Он сошел с пути, как сходят с ума,
И прибился к горному подножию,
Где глядит и видит: сквозь ночь
В скальных щелях плещется дальний свет.
Пробирается граф к скале
Посмотреть, не там ли Анджелика.
87 Как по низкой гуще можжевельника
Или по открытому жнивою
Ловит ловчий робкого зайца
Поперек борозд, без пути,
От тернового к терновому кусту,
Наугад, не сыщется ли спрятавшийся, —
Так Роланд в трудах
По следам надежды шел за дамою.

он приходит в пещеру Изабеллы

88 Он спешил навстречу тому лучу,
И приспел туда, где сквозь дебрь
Пробивался он из горной расселины,
За которой скрывался емкий грот.
Как заслон и тын,
Заплелись пред входом колкие поросли,
Укрывая тех, кто в пещере,
От пытателей раззора и обид.
89 Днем пещеры не видно,
Только ночью выдает ее свет.
Угадывает Роланд,
Но хотел бы дознаться повернее.
Привязавши Златоузда у подступа,
Он неслышно движется к прибежищу
И сквозь сетку веток входит в устье,
Не ища о себе оповестителя.
90 Cходит он по долгим ступеням в склеп,
Где живые похоронены души.
Скала была просторная,
Выдолбленный резчиком, выгнулся свод,
Доставало даже белого света, —
Хоть и скуден вход,
Но светило окно,
По правую прорубленное руку.
91 А у очага, посреди подземелья,[222]
Дама сидела, прекрасная лицом,
Было ей немногим за пятнадцать лет,
Это граф увидел первым взглядом.
Такова была она красавица,
Что лесная дебрь казалась, как рай,
Хоть в очах и стояли слезы,
Верный знак страждущей души.
92 С ней была старуха, они ссорились,
Как то водится у женского пола;
Но как встал пред ними граф —
Смолкли вмиг пререканья и перекоры.
Положил Роланд привет по-ученому —
Перед дамами он всегда учтив;
А они, встав с мест,
Благосклонно ему ответствовали.
93 Видит он, помутились они в лице,
Как услышали нечаянный голос,
И увидели под своею сенью
Такого грозного и одетого в латы.
Спрашивает Роланд: кто
Тот невежа, обидчик, злодей, варвар,
Который в подземном склепе
Схоронил такую светлую красоту?
94 С трудом красавица повела ответ,
Перехватываясь жаркими рыданиями,
И прерывисты были нежные звуки,
Излетавшие из ее перлов и кораллов
Меж тем, как слезы,
Струясь, терялись между лилий и роз.
Извольте же о том послушать другую
Песню, государь мой, а этой — конец.

ПЕСНЬ ТРИНАДЦАТАЯ (ИЗАБЕЛЛА)

Песнь XIII

Роланд выслушивает рассказ Изабеллы, потом расправляется с разбойниками и (на дальнем плане) казнит их.

Вступление

1 Удачливы
Были витязи прежних лет,
Что в раздольях, в темных пещерах, в дремучих
Дебрях, в логовах змей, медведей, львов
Сыскивали то, что нынче не во всяком
Сыщет дворце разборчивый знаток —
Дам во цвете их юности,
Достойных величаться красавицами.
2 Я уже сказал, как и Роланд
Сыскал в пещере красавицу
И спросил, кто туда ее завел;
А теперь скажу, как в ответ ему,
Прерываясь многими рыданиями,
Голосом сладостным и кротким,
Как умела, коротко
Поведала она свои невзгоды.

Изабелла рассказывает,

3 «Знаю, — сказала, — добрый рыцарь,
За речь мою будет мне расплата,
Потому что не замедлит вот эта
Обо всем донести заточившему меня.
Но я тебе раскрою всю правду —
Пусть себе на погибель! —
Ибо единая мне осталась жданная радость —
Смертный день.
4 Я — Изабелла. Была я дочерью[223]
Галисийского злосчастного короля.
Говорю: была, потому что ныне
Я — дочь горя, скорби и тоски.
А виной тому — бог Любви,
Лишь его коварством я и стражду, —
Поначалу он нежен и приветен,
Но таит измену и обман.
5 В счастливой росла я доле —
Юность, знатность, прелесть, богатство, честь, —
А теперь убога, скудна, несчастна;
Если есть удел и горше, то он — мой.
Но сперва узнай, от какого корня
Эти бедствия, вставшие на меня, —
Помощи от тебя не чаю,
Но и жалость твоя мне немалый дар.
6 Мой отец в Байонне праздновал праздник,[224]
Было это двенадцать месяцев назад.
Собирались к славному турниру
В нашу землю храбрецы из всех земель.
Но меж ними (Любовь ли мне то открыла,
Или доблесть являет себя сама)
Лишь один пришелся по моей хвале —
Князь Зербин, сын короля шотландского.

как она полюбила Зербина,

7 Как увидела я в бранной потехе
Чудо его рыцарственности, —
Обняла меня любовь, и не чаявши,
Стала я себе сама не своя.,
На беду меня ведет та любовь^
Но сладко думать,
Что вложила я душу
В знатнейшее и лучшее, Что видывал сйет.
8 Красотою и доблестью
Был Зербин отличен меж всех ристателей.
Зрима была его любовь и вероимна,
И не меньше пламенна, как моя.
Обоюдному тому пламени
Отыскался меж нами и посредник,
Когда были мы наружно в разлуке,
Но навек неразлучимы душой.
9 По скончании празднования
Воротился мой Зербин в свою Шотландию.
Если ведома вам любовь, то ведома
И тоска моя о нем как ночью, так днем;
И не меньшее, знала я,
Опаляло пламя душу и в Зербине.
Не было преград его желанью —
Только и искал он, как быть ему со мной.
10 А как были мы разной веры,
Он — Христовой, я — Магометовой,
И не мог он просить меня у отца моего,
То и порешил меня взять увозом.
Был в моем щедром отеческом краю
Между морем и зелеными нивами
Сад на берегу,
Озиравший круг холмов и большое море.

как тот поручил Одорику ее похитить,

11 Здесь он и задумал[225]
Связать то, что возбраняла нам вера,
И довел до меня, каким порядком
Положить начало нашему счастью.
Здесь при Святой Марте укрыл он
С верными воинами тайную ладью
Под началом Одорика Бискайского,
Славного бойца на суше и на море.
12 Сам он быть не мог,
Потому что дряхлый его отец
Побудил его на помощь королю Франции,
И поставил он Одорика вместо себя,
Почитая его меж вернейших своих друзей
Самым верным и самым другом.
Так бы оно и стало,
Будь дружба всегда ответом на добро.
13 В условленный срок для похищения
Привел Одорик оружную ладью,
И настал тот желанный день,
Когда вышла я в сад, чтоб быть застигнутой.
В ночь пред тем
С храбрецами, привычными к мечу и к веслу,
Всплыл рекою Одорик до ближнего города
И прокрался тайно в мой сад.
14 Не успел народ всполошиться,
Как была уж я на смоленой ладье,
Слуги, безоружные, с голыми руками,
Иные бежали, иные пали,
Иные схвачены в тот же плен.
Так простилась я с родною землею —.
В несказанной радости
Вскоре насладиться милым моим Зербином.
15 Но едва мы миновали Монгию,[226]
Как ударил нам влево ветер с моря,
Помутивши воздух, вспенивши зыбь,
Взбив вал до небес;
А навстречу встает дыханье с суши
Все сильнее и крепче с каждым часом,
До того сильней и крепче,
Что невмочь перекидывать паруса.
16 Скручены паруса, повалены мачты,[227]
Сорваны снасти, — мало!
Видим мы: безудержно
Мчит корабль на скалы, что пред Роцеллой,
И не будь над нами божией милости,
Быть бы нам разбитым о берег:
Мы неслись в злом вихре быстрее,
Чем стрела с тетивы.
17 Видит бискаец беду,
Прибирает ненадежное средство:
Спускает челн,
Сходит сам и приказывает мне.
И еще сошли двое, — и сошли бы
Все, кабы допустили их первые;
Но те выставили мечи, обрубили канат,
И вот мы одни в открытом море.
18 Невредимыми вынесло на берег
Нас, которые были в том челне,
А прочие сгинули на проломленной ладье
В хищном море со всем, что с ними было.
И простерла я благодарящие руки
К вечной Благости, к бесконечной Любви,
Из ярости моря
Вызволившей меня увидеть Зербина.
19 Были у меня в ладье и платья
И каменья, и чего только не было,
Но в чаянье о Зербине
Мне не жалко их было в пучинной пасти.
Не было, где мы вышли,
Ни тропинки топтанной, ни приюта,
А крутая гора, и ей бичуют
Ветры — хвойный лоб, и море — взножье.

как Одорик сам покусился на нее

20 Здесь-то
Беспощадный тиран Любовь,
Вечно вероломный, вечно
Мнущий в выворот каждый добрый умысел,
Обернул коварно и безжалостно
Благо — в зло, и утеху мою — в скорбь, —
Ибо тот, кому вверил Зербин себя и меня,
Вспылал страстью, и угасла верность:
21 Меж морских ли еще трудов
Возжелал он, но не решился выказать,
На пустынном ли берегу
Взыграла его досужая охота, —
Но не медля ни часа,
Захотел он утолить свою жадность,
А сперва для того почел он надобным
Из двух плывших с нами удалить одного.
22 Это был шотландец, именем Альмоний,
Верностью Зербину отменней всех;
«Вот совершенный воин!» —
Молвил князь, вручая его Одорику.
Одорик сказал Альмонию: срам,
Если я вступлю в Роцеллу пешею;
И просил, чтобы он пошел вперед
И привел мне хоть какую лошадь.
23 Ничего не заподозрив,
Тотчас Альмоний пустился в путь
К городу, который был за лесом
И от моря милях в шести.
А второму спутнику
Одорик сам открыл свой черный умысел —
То ли думав в нем найти пособника,
То ли просто не сумев его услать.
24 Звали того Кореб,
Родом он был из Бильбао,
С детских лет
Взрос он в Одориковом доме,
И отважился изменник
Поделиться с ним злодейскою думою,
Полагая, что и тот
Чести предпочтет угоду другу.
25 Но был Кореб рыцарствен и вежествен,
Слушал и негодовал:
Крикнув он Одорику «Изменник!»,
Словом и делом встал на взмышленное зло.
Гнев вскипел великий в обоих,
Явили его нагие клинки;
А я, взвидев сталь,
В перепуге бросилась в чащу леса.
26 Одорик был воин из воинов —
В несколько он взмахов
Бросил наземь Кореба замертво
И помчался по моим пятам.
Мнится мне, сама страсть
Настигающие дала ему крылья,
И внушила ему мольбы и пени,
Чтоб смягчилась я его полюбить.
27 Тщетно!
Я решилась умереть, чем уступить.
Все пени, все мольбы, все угрозы
Испытавши понапрасну, он ринулся
Напролом силой, —
И без пользы было мне поминать
О Зербиновой на него надежде
И как я сама ему доверилась.
28 Видя, что просьбы мои впустую,
Помощи — ниоткуда,
А Одорик все жаднее и грубее,
Как изголодавшийся медведь, —
Билась я руками и ногами,
Защищалась кусом и царапаньем,
Рвала бороду, полосовала щеки
И кричала криками до небес.

и как отбили ее разбойники

29 Случай ли,
Крики ли мои, слышные за версту,
Обычай ли был, чтоб сбегаться к берегу,
Когда ломится и тонет у берега корабль, —
Но тут вижу я на горе толпище,
И спускается оно к морю и к нам,
И бискаец, его заметя,
Бросил натиск и ударился в бег.
30 От злодея толпа была мне выручкою,
Но по слову пословицы
Из огня я попала в полымя.
Благо, сударь,
Что ни я не дошла до такой беды,
Ни они до такого злонамеренья,
Чтобы сделать надо мною насилье;
Но и то не с добра и не к лучшему,
31 Ибо если оставлено мне девичество —
То лишь с тем, чтоб дороже меня продать.
Восемь месяцев прошло, пошел девятый,
Как я заживо здесь погребена,
И уже ни мой Зербин не спасет меня,
Потому что слышала я и то,
Что нашелся на меня торговец,
Чтоб свезти меня для султана в Левант.»
32 Так рассказывала нежная девица,
Вздохами и стонами
Разрывая ангельскую свою речь,
Так что тронулись бы змеи и тигры,
Оживляла ли она угасшую боль,
Живую ли унимала муку, —
Но вдруг вваливаются в пещеру
Двадцать ратных, кто с пикою, а кто с саблею,

Роланд расправляется с разбойниками

33 Впереди — один, с беспощадным лицом,
Черный глаз смотрит зло и косо,
А другого глаза нет — его выхлестнул удар,
Пересекший ему и нос и челюсть.
Видит он, что в пещере
Сидит перед девицею рыцарь,
И оборотясь к своим, восклицает:
«Ну! силок не ставлен, а птичка в сетке!»
34 И к графу: «Редкое дело!
Подходящий ты малый и пришел в самый раз:
Сам ли догадавшись,
Узнавши ли от кого,
Что давно я хотел такие доспехи
И такой отменный черный плащ!
Впрямь ты впору
По самой той моей надобе!»
35 Быстро вскочив, мрачно усмехнувшись,[228]
Говорит негодяю граф:
«Что ж, продам я тебе оружие,
Только хватит ли у купца на расчет?»
Разом к очагу,
Вырвал головню, всю в огне и дыме,
И сотряс, и размахнулся, и мерзавца
В самое уметил переносье.
36 Вспыхнули брови справа и слева,[229]
А слева даже и хуже —
Выжглось
Последнее, чем он видел белый свет;
Но таков удар, что мало и этого,
И ослепшая душа
Летит туда, где ее с подобными
Надзирает Хирон в кипящей крови.
37 Был в пещере широкий стол,
Толщиной в две пяди, о четырех углах,
На толстом столбе, кое-как обтесанном, —
За ним сиживал злодей и весь его люд.
Не натуживаясь,
Как гибкий испанец с легким копьем,
Ухватил Роланд и швырнул громадину
Туда, где теснился оружный сброд.
38 Кому грудь, кому живот, кому голову,
Кому ноги раздавило, кому руки, —
Одни мертвые, другие калеки,
А кто легче отделался, тот в бег со всех ног.
Так тяжкий камень,
Рухнувши на змеиный выводок,
Выползший понежиться под вешнее солнышко,
Дробит вдребезги головы, давит ребра и хребты,
39 Расточает неисчетные бедствия —
Кто мертв, кто кургуз,
Кто не в силах двинуться
И беспомощным туловом клубится в узлы,
А кому повезло,
Тот скользит в траве за межу и далее.
Вот каков был удар —
И не диво, потому что Роландов.
40 Немногие уцелели — [230]
По Турпинову счету, ровно семеро;
Все стремглав врассыпную —
Но витязь уже у выхода,
Берет их заживо,
Вяжет им руки за спину
Годной веревкою,
Отыскавшейся в том лесном дому,
41 Выволакивает из грота
Под тенистую старую рябину,
Рубит клинком ей ветки
И развешивает пленных в снедь воронам —
Ни цепи ему, ни крючьев,
Чтоб избавить мир от этой скверны:
На сучья он, как на крючья,
Поддевал разбойников под челюсть.
42 А старуха, разбойничья наперсница,
Взвидевши, каков их конец,
Рвет, рыдая, серые космы
И бегом в бездорожную трущобу;
По крутым и кривым извилинам
Тяжким шагом, в долгом страхе
Выбралась к реке, — а навстречу ей рыцарь,
Но какой — об этом потом.

и едет дальше с Изабеллою

43 А сначала скажу о той, которая
Молит паладина: «Не оставь!»,
Просится за ним куда угодно,
И учтиво утешает ее Роланд.
Вот наутро, едва явилась
Белая Аврора под алым покрывалом
В венке из роз на небесном пути, —
Выехал паладин, и с ним Изабелла.
44 Ехали они много дней,
Ничего не встретив, достойного памяти,
Как вдруг на большой дороге
Видят рыцаря, уводимого в плен,
Но какого — об этом после,
Потому что мне нужнее, а вам милее
Повесть о дочери Амона,
Мной оставленной средь любовных невзгод.

Тем временем Мелисса ведет Брадаманту

45 В тщетном красавица желанье
О возврате ее милого Руджьера
Стояла в своем Марселе,
Всякий день выходя на сарацинов,
Раскатившихся по холмам и нивам
Грабить край и до Роны и до Альпов;
Храбрый ратник она и мудрый вождь,
И отменно служит обе службы.
46 А уже немало
Времени прошло с той поры,
Как вернуться бы к ней ее Руджьеру,
А его вовсе нет.
Она в страхе о тысяче несчастий,
Она плачет одиноко, — и вдруг
Предстает ей та, чьим кольцом
Исцелилось сердце, раненное Альциной.
47 Видя Брадаманта, что волшебница,
Столько странствовав, воротилась одна, —
Побледнела, помертвела,
Подкосились задрожавшие ноги;
Но с доброй фея улыбкою
К ней подходит, отвевая страх
И вселяя бодрость
Ясным взором благого вестника.
48 «Не печалься, — говорит, — о Руджьере,
Он жив, он здрав, он верен любви,
Но он узник
В узах вечного твоего врага.
Если хочешь его добыть —
Скорей в седло и за мной,
И я открою,
Как вернуть тебе Руджьера на волю».

вызволить Руджьера у Атланта

49 И она поведала
Атлантовы колдовские ковы,
Как прекрасный Брадамантин лик
Он явил в плену у злого великана
И завлек им Руджьера в зачарованный
Тот дворец, а потом исчез,
И как тою же уловкою
Держит дам и рыцарей в тех стенах:
50 Каждому чародей
Мечет в очи то, что всех дороже, —
Даму, друга, оруженосца, спутника:
Ведь желанье желанью рознь.
Ведь они и рыщут по дворцу,
Трудов много, а плодов мало,
Но такая в них надежда и жажда
Отыскать свое, что им не уйти.
51 «Как придешь ты, — молвила Мелисса, —
К этим заповедным покоям,
Там увидишь, ждет тебя чародей,
А всём видом он будет, как Руджьер,
И тебе он явит злым наваждением,
Будто чья-то теснит его сила,
Чтобы ты к нему бросилась на помощь
И со всеми оказалась в плену.
52 Вот затем, чтобы ты не поддалась
На обман, в который впали столь многие,
То и знай, что ежели увидишь
Лик Руджьера, взывающий о помощи,
Ты не верь, а шагни вперед
И презренную вырви жизнь из видимого!
Не Руджьер умрет,
А злодей, от которого ты бедствуешь.
53 Знаю: трудно
Умертвить того, кто как Руджьер;
Но не верь глазам: это чары
Ослепят их на то, что пред тобой.
Скрепись же,
Не меняйся умом, как вступишь в лес:
Коль оставишь волхва в живых —
Не видать тебе твоего Руджьера».
54 Доблестная красавица,
Взявшись с духом умертвить кознодея,
Вмиг к мечу и латам и вслед
За Мелиссой, которой верит.
И Мелисса по нивам и дубравам
Немеренными спешит с нею перегонами,
А докучный путь
Скрашивает доброю беседою
55 И всего охотней
Повторяет ей вновь и вновь,
Какие от нее и Руджьера
Великие взойдут князья-полубоги.
Словно все ей были открыты
Таинства небожителей,
Предрекала Мелисса
Грядущее многих поколений.

По пути она рассказывает Брадаманте о знаменитых дамах в ее потомстве

56 «Хранительница моя и водительница, —
Говорит волшебнице героиня, —
Вот уж много лет, как ты мне явила
Стольких дивных мужей от моей поросли;
Ободри меня и о дамах,
Будет ли которой от моего корня
Место в красоте и в достоинстве?»
А провидица ей учтиво в ответ:
57 «Встанут от тебя целомудрые дамы,
Матери государей и больших королей,
Опоры и возродительницы
Славных домов и сильных владычеств,
В покрывалах своих не меньше достойные
Высочайших хвал, чем в оружии мужи,
Благочестием, веледушием, разумением
И воздержностью несравценно великой.
58 Поведать о каждой,[231]
Кто снищет славу для рода твоего,
Мне невмочь, потому что ни единой
Я не вижу в нем доступной умолчанию;
Разве вырвать двух и трех из тысячи,
Чтоб у речи был конец?
Для чего промолчала ты у Мерлина?
Там бы ты их увидела воочию.
59 Выйдет из твоего рода[232]
Та подруга благородных искусств,
О которой не сказать, что в ней лучше,
Светлая ли краса, мудрая ли скромность:
Это Изабелла, благодарная душой,
Ее светом просияет дневно и нощно
Край над Минцием, которому имя
По вещей Манто, чьему сыну имя Окн.
60 Здесь в блистательном станет она споре[233]
С достославным своим супругом:
Кто выше чтит добродетель,
Кто шире раскрыл душу для вежества?
Если скажет он, как при Таро и Форново
Шел на галлов для вольности Италии,
То она отзовется: Пенелопа славою
Не уступит Улиссу, потому что чиста. —
61 Много в малом сказано мной похвал,[234]
Но гораздо более не сказано
Из того, что открыл в те дни
Мне Мерлин из полого камня;
А направь я парус в это море —
Плыть бы мне далее, чем Тифию!
Что даруют Людям бог и добродетель, —
Все в ней будет лучшее.
62 Будет ей сестрой Беатриса,[235]
Именем блаженная и блаженная сутью,
Ибо не только всею жизнью
Прикоснется к пределу счастья,
Но взведет к нему и супруга,
Единого меж имущими князьями,
А когда она покинет мир —
Рухнет вдовый в разверзнутые невзгоды:
63 Сфорца, Мор, змеиный стяг Висконти[236]
Будут при ней грозою света
От скифских снегов до Красных зыбей,
От Инда до Столпов твоего Моря,
А без нее —
Впадет в рабство инсубрийское царство
К великой беде для всей Италии, —
И что было умом, то станет случаем.
64 Будут у нее и соименницы,[237]
Но родятся раньше на много лет,
И одна осенит святые кудри
Многоплодным венцом Паннонии,
А другая, отрекшись от земного,
В авзонийском крае
Причтется к божественному лику
И почтется обетами и ладаном.
65 Умолчу о прочих,[238]
Ибо слишком долог был бы перечень,
Хоть и каждая достойна
Светлой песни геройственной трубы.
Все, о ком мой помысел, —
Будь то Бланка, Лукреция, Констанция, —
Воцарятся в лучших италийских домах
Матерями и возродительницами.
66 Истинно, пред всеми твой род
Знатен будет славными женами —
И о дочерях говорю
И о честно повенчанных супругах.
Чтобы знать тебе и о том,
Что поведал о них Мерлин
Не затем ли, чтоб тебе я переведала, —
Рада я молвить о них слово.
67 Первою назову я Рикарду,[239]
Доблести пример и добродетели,
С юности вдову —
Такова немилость судьбины к лучшим.
Сыновей своих, обездоленных царством,
Увидит она в стране изгнанья,
Юных, в недружеской власти, —
Но страданью будет щедрое возмездие.
68 И не умолчу о королеве[240]
Славного арагонского корня,
Кому равной ни в мудрости, йи в тихости
Не бывало в хвалах римлян и греков.
Пред всеми вз любил а ее судьба:
Божиею милостью
Изберется она родить прекрасных
Альфонса, Ипполита, Изабеллу;
69 Имя ей Леонора,[241]
Лучшему привою на твоем стволе.
Но найду ль слова
О второй ее невестке и преемнице?
Это Лукреция из рода Борджий,
Чья краса, добродетель, честь и счастье
День ото дня взрастут,
Словно юный побег на плодной почве.
70 Олово пред серебром, медь пред золотом,[242]
Полевой пред розою мак,
Бледная ива пред зеленым лавром,
Пред бесценным самоцветом крашеный страз —
Такова будет всякая
Перед тою, кого славлю до рождения
За великий ум, за единственную красу
И за все достохвальные превосходства.
71 А меж теми достохвальностями,[243]
Что почтутся в ней и вживе и вмертве,
Высшее —
Царский нрав, от нее дарованный
Геркулесу и иным ее сынам:
В нем исток несчетных наград,
Ниспадущих на их латы и мантии —
В свежем сосуде всякий долог аромат.
72 Не смолчу я и о ее невестке,[244]
О той французской Ренате,
Отец которой — двенадцатый Людовик,
Мать которой — краса Бретани:
Все лучшее во всех женщинах
Всех времен, пока движутся светила,
Огонь жжет, вода холодит, —
В той Ренате сведется воедино.
73 Но поведывать о саксонской Альде,[245]
О графине Челанской,
О Бланке Марии Каталонской,
О дочери сицилийского короля,
О красавице Липпе из Болоньи
Мне невмочь:
Начни я им подменную славу —
И безбрежно будет море моей ладье».
74 Перебравши в своей привольной повести
Столько порослей от грядущего ствола,
Вновь и вновь Мелисса повторила,
Как попал Руджьер в волшебный дворец,
И умолкла —
Ибо близились чародейские места,
И она не хотела далее,
Чтоб не взвидеться злобному волхву.

Но Брадаманта забывает наставления и попадает в плен к Атланту

75 В тысячный раз
Повторивши героине свой наказ,
Исчезает волшебница, — и вот,
В малой миле по прямой тропе
Видит всадница милый облик Руджьера,
А над ним двух свирепых великанов,
И они его теснят,
И уже он на волос от погибели.
76 Как увидела воительница, что в беде
Тот, кто всеми чертами — ее милый,
Вмиг забыты благие помыслы,
Вмиг доверье обернулось тревогой:
Вдруг есть внезапная тайная причина,
Что Мелисса невзлюбила Руджьера
И в неведомом коварстве
Хочет ему смерти от возлюбленных рук?
77 Думает: «Не это ли мой Руджьер —
Вечно в сердце, а ныне пред очами?
Мне ли его не увидеть, не узнать?
А не мне, так кому же?
Отчего мне верить
Не своим глазам, а чужим словам,
Если мое сердце и без взгляда
Знает, он вдали или здесь?»
78 Думает и слышит:
Голос ее Руджьера зовет на помощь;
И видит:
Витязь шпорит коня, отпустив узду,
А великан с великаном
По пятам за ним в яростной погоне.
Дева вскачь и вслед по всем путям,
А пути — к очарованным хоромам.
79 И едва она на порог,
Как сомкнулось над ней общее наваждение:
Ищет она друга
И внутри, и вокруг, впрямь, вкривь, вверх, вниз,
Дневно, нощно, —
Таково над нею чародеянье,
Что видит Руджьера, говорит с Руджьером,
А друг друга им не узнать.
80 Но оставим ее, и не печальтесь,
Что она в колдовском плену:
Будет срок, и я их вызволю,
И ее, и ее Руджьера.
Но от смены яств живее вкус —
Так и мой рассказ,
Чем он тут и там разнообразнее,
Тем верней не наскучит слуху.

Тем временем Аграмант объявляет смотр сарацинам

81 Тку я большую ткань,[246]
Много в ней мне надобно нитей.
Будьте же благосклонны услышать,
Как мавры,
Встав из станов, предстали всеоружно
Королю Аграманту, на страх золотым лилиям
Окликнувшему к великому смотру
Весь свой люд, чтобы его перечесть:
82 Недочет был и в конных и в пеших,
И немалый;
Недочет в вождях, и в самых лучших —
Испанских, ливийских, эфиопских;
В безначальном разброде
Были полчища и целые племена;
Вот затем и свелись полки на смотр,
Чтобы в каждом стал и вождь и порядок.
83 А на смену павшим
В сечах и жарких поединках
Новый набор учинили короли,
Один в Африке, а другой в Испании,
Поверстали пришлых по полкам
Под начало новым начальникам, —
Но и смотр и чин
Отложу я, господин мой, до новой песни.

ПЕСНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ (АРХИСТРАТИГ)

Песнь XIV

Смотр сарацинской рати

Вступление

1 В несчетных схватках, в жестоких сечах
Франции, Африки, Испании
Без числа пало павших
В снедь стервятнику, ворону и волку.
Хуже было франкам,
Потому что не за ними осталось поле, —
Но горше горевали сарацины,
Стольких потеряв князей и баронов:
2 Таково кровавы были победы,[247]
Что и не в отраду.
И ежели, о неодолимый Альфонс,
Мне позволится равнять древнее и новое, —
То припомню я
Ту победу, тот венец твоих подвигов,
От которой навеки полон слез
Взор Равенны,
3 Где дрогнули пикардийцы и моринцы,[248]
Подались аквитанцы и нормандцы, —
Но ты ринул свои знамена
Вперехват побеждающей Кастилии,
А с тобой — ретивое юношество,
Доблестью снискавшее в этот день
Твой знатный дар —
Золотые рукояти и шпоры.
4 Жарким вашим духом[249]
На волос от великой беды
Вы стрясли Золотые Желуди,
Вы сломили Желтый и Красный Жезл:
Это ваша слава,
Что не сорвана, не попрана Лилия;
А другая слава на ваших кудрях —
Что спасли вы для Рима Фабриция.
5 Тот Фабриций, Колонна Рима,[250]
Что у вас в плену и от вас на воле,
Больше стяжал вам чести,
Чем бранная гордыня, сокрушенная в прах,
Тех, кто лег утучнять поля Равенны,
И кто рушился вспять, роняя стяги
Арагона, Кастилии, Наварры,
И не в помощь были ни колеса, ни серпы.
6 Но стала та победа[251]
В корысть, а не в радость,
Ибо тягостью легла на торжество
Гибель вождя французского похода
И сраженные бранною грозою
Столько славных,
К обороне своего и союзного
К нам нисшедших от холодных Альп.
7 Спасенье наше и жизнь — [252]
В той победе,
Отвратившей грозу и стужу
Грозного над нами Юпитера;
Но ни радости нам, ни торжества,
Ибо стоны тоски и боли
Черных вдов со слезами на ланитах
Ударяют в наш слух из целой Франции.
8 Пусть поставит король Людовик новых[253]
Воевод над воинством,
Чтобы к вящей славе франкских Лилий
Пресекли грабеж и разбой
Рук, что мучат белых, серых, черных
Братьев и сестер, не щадят ни дев, ни жен,
Топчут оземь Христа в святых дарах,
Чтобы вырвать из божьей сени золото!
9 Бедственная Равенна,[254]
Для чего было противиться победному,
Для чего не пример тебе Брешия,
А ты не пример Фаэнце и Римини?
Прикажи Людовик: пусть добрый
Тривульций
На таких твоих наложит узду
И внушит им, сколько такою кривдою
Множится по Италии смертей!

Смотр сарацинской рати

10 Как нынче те воеводы
Французскому надобны королю, —
Так встарь
Скликнули Марсилий и Аграмант
Все полки для надобного порядка
С зимних мест на большое поле,
Чтобы, все увидев нужды,
Каждой части дать вождя и уставщика.
11 Марсилий первым, Аграмант вторым[255]
Провели полки свои строй за строем.
Впереди каталонцы,
И над ними — стяг Дорифеба;
Следом те, чей король Фольвирант
Лежал мертв от меча Ринальда,
Шли наваррцы, и владыка Испании
Приказал над ними встать Изольеру.
12 Над Леоном — Балугант,[256]
Над Альгарвою держит власть Грандоний;
Фальзирон, Марсилиев брат,
Встал оружно с Малою Кастилиею;
Стяг Мадарасса
За собой вел Севилью и Малагу
От гадесских вод до кордовских плодов
По зеленому набережью Бетиса.
13 Стордилан, Тезир, Бариконд[257]
Чередой движут каждый свое племя:
Первому Гранада, второму Лиссабон,
Третьему покорна Майорка.
А из них над Лиссабоном Тезир
Был преемник отцу своему Ларбину.
Вслед — Галисия, над которой
Марикольду в смену встал Серпентин.
14 Кто из Толедо, кто из Калатравы,[258]
Оступился под Синагонову хоругвь, —
И со всеми, кого поит и моет
Гвадиана, —
Их ведет отважный Маталист.
А за ним Бланзадрин под астурийское
Вывел знамя Плаценцию, Саламанку,
И Авилу, и Замору, и Паленцию.
15 Сарагоса и двор царя Марсилия[259]
Повинуются Феррагусу —
Все могучи, все в крепких латах,
И меж них Балинверн,
Мальгарин, Мальзарис и Моргант,
В общей участи на общей чужбине:
Потерявших уделы,
Их собрал ко двору король Марсилий.
16 Там великий королевский бастард[260]
Фоликон Альмерийский,
Дориконт, Баварт, Ларгалиф, Аналард,
Архидант, вельможащий в Сагунте,
Удалой Лангиран и Ламирант,
Малагур, догадливый на хитрости, —
И еще, и еще, и о которых
Будет сказ, когда приспеет время.
17 Как прошли перед королем Аграмантом[261]
В блеске смотра испанские полки, —
Является в поле со своими
Царь Орана, видом исполин;
И вторая рать, скорбная о Мартасине,
Мертвом от Брадамантиных рук, —
Горько воинству,
Что король гарамантов пал от женщины;
18 И третья рать — из Мармонды,[262]
Потеряв в Гаскони своего Аргоста;
Надобен над ней новый вождь,
Как и над второю и над четвертою.
Мало у Аграманта воевод,
Но недолго он думает:
Избирает и шлет полкам
Буральда, Ормида и третьего — Аргания
19 Во главе либиканских дружин,[263]
Льющих слезы о черном Дудринассе.
Тингитанцев ведет Брунель,
Хмурый ликом, понурый взором,
Ибо с самой той поры,
Как в лесу пред скальным замком Атланта
Вырвала Брадаманта у него кольцо, —
Пала на него царская опала,
20 И не заступись
Феррагусов брат Изольер,
Сам нашедший его в путах под деревом, —
Быть бы ему повешену.
Многими молимый, смягчился Аграмант
Над уже захлестнутым удавкою,
Отпустил, но с клятвой:
По первой вине — не уйти ему от петли;
21 С тем и шел Брунель,[264]
Сумрачен и поникнув,
А за ним — Фарурант, а с Фарурантом —
Мавританские конные и пешие,
А за тем — Либаний, новый царь,
Ставший над людной Константиною,
Когда отдал ему владыка
Скипетр и венец Пинадора.
22 С гесперийцами — Соридан,[265]
Дорилон за собою вел Сеуту,
Пулиан — насамонов,
С аммонийцами поспешил Агрикальт,
При феццанцах — Малабуферс,
Финадурр — перед строем ратных
Из Канарии и Марокко,
А Баластр — от царя Тардокко.
23 Полк из Мулги, полк из Арзиллы,[266]
При одном — его прежний вождь,
При другом — уже нет, и государь
Назначает им верного Коринея;
А над альмансильцами,
Где царил Танфирион, стал Каик,
А Гетулию принял Римедонт,
А народ из Коски — Балифронт;
24 Вот племя Волги — [267]
Его царь — Кларинд, а был Мирибальд;
Вот Баливерс, который
Хочет слыть самым буйным во всей орде;
И не знаю, есть ли
Под чьим знаменем в целом стане
Лучше рать, чем у короля Собрина,
Самого умного сарацина.
25 Над приморцами, которых Гвалькотт[268]
Вел на битвы, теперь поставлен
Родомонт, король Алджира и Сарзы,
С новым полчищем конных и пеших:
Когда солнце плыло в туманах
Под Кентавром и ярым Козерогом,
Выслал за ним в Африку Аграмант,
И тому три дня, как он явился.
26 Не было в басурманском стане
Ни могучее его, ни отважнее:
Ни пред кем, как пред ним,
Не дрожали парижские ворота,
Даже пред Марсилием, даже пред
Аграмантом
С их несчетной свитой:
Между всеми на том смотру
Злее не было врага Христовой веры.
27 Идет Прусион из Альваракки,[269]
А за ним из Зумары Дардинель —
И неведомо,
Граяла ли злую им судьбу
Сова, ворон, иная ли вещунья
Из ветвей и с кровель,
Что заутра в урочный час
Пасть обоим в единой битве.
28 Не отстал никто
Кроме Тремизена и Нигриции:
Ни знака их на смотру,
Ни вести от них не было в стане.
Отчего они так медленны —
Ни слова сказать, ни ума приложить
Не умел Аграмант, как вдруг является
Тремизенский щитоносец и поведывает все,
29 И поведывает: Альзирд и Манилард
Пали в поле, и с ними их несметные.
«Государь, — говорит он, — лихой рыцарь
И нас перебил и твоих бы перебил,
Если бы они убегали медленней
Еле ускользнувшего меня.
И конные для него и пешие —
Что для волка козы и бараны».

Мандрикард выезжает мстить за побитых Роландом

30 А был в африканском стане,[270]
Незадолго въехав, редкий паладин —
Ни в каком ни на Востоке, ни на Западе
Столько сил в плечах, столько духа в груди;
И в чести он у державного Аграманта,
Ибо это сын и наследник
Славного Агрикана из Татарии,
Имя же нещадному — Мандрикард.
31 Немало знатнейших подвигов[271]
Полнили его славою свет,
Но громче было всего
То, что в замке сирийской феи
Тысячелетний
Он стяжал доспех троянскрго Тектора,
И такое это было страшное дело,
Что и вспомнить ужас берет.
32 Бывши при щитоносцевой повести,
Тотчас вскинул он гневное лицо
И решился в путь —
По следам отыскать того воителя;
Но таит свою мысль
Оттого ль, что не верит никому,
Оттого ли, что опаслив,
Как бы кто не перебил добычу.
33 Спрашивает он вестника, каков
Был наряд на том паладине?
Тот в ответ: «Черный плащ,
Черный щит и без гребня шлем».
Так оно и было: вы ведь помните,
Был Роланд не при щите в четыре четверти,
Потому что, темный душой,
Он хотел быть темным и по виду.
34 Марсилий Мандрикарду
Дал гнедого с карим отливом,
Ноги черные, грива черная,
От фризской кобылицы и испанского жеребца.
Мандрикард в седле,
Грудь в железе, и вскачь вперед,
И клянется, что не воротится,
Пока черного не отыщет витязя.
35 А ему навстречу в перепуге
Ускользнувшие бегут от Роланда,
Кто в слезах о сыне, кто о брате,
На глазах у них погибших злою гибелью.
В бледных лицах,
Как резцом, врезан страх и стыд —
Бредут и все не опомнятся,
Без кровинки в лицах, без слов, без чувств.
36 Скачет рыцарь дальше, и невдолге
Видит страшное,
Видит: правду
О той сече рассказывали африканскому царю.
Справа мертвые, слева мертвые,
Он им мерит раны своею пядью
И странной завистью
Досадует на того, кто их так побил.
37 Как волк, как пес,
Подоспев последним к павшему волу,
Видит лишь костяк и рога с копытами,
А туша — у стервятников в клювах и когтях,
И он праздно глядит на безмясый череп, —
Так и наш злобный витязь в смертном поле
С завистью в груди, с хулой на губах,
Что не в пору он к такому пиру.

Вместо этого он у своих же отбивает Доралису

38 Рыщет он день, рыщет полтора,[272]
Всех пытая о черном рыцаре, —
Как вдруг видит: тенистый луг,
А вокруг кольцом большая река,
Узкий вход
Меж излучиною и излучиною —
Как на Тибре,
Где русло изгибается в Отриколи.
39 Как он въехал, глядит, на том лугу
Толпа рыцарей, и все при оружии.
Спрашивает басурман:
Кто, на что их собрал такою ратью?
Отвечает ему начальник, видя
По властной его повадке
И по сбруе в золоте и каменьях,
Что знатнейший перед ним паладин:
40 «От гранадского нашего короля[273]
Званы мы в свиту его дочери —
Она выдана за властителя Сарзы,
Хоть о том еще неведомо молве.
Как умолкнет под вечер
Та цикада, которую ты слышишь,
Мы с девицей выступим к испанскому стану,
А теперь она спит».
41 Мандрикарду все и всё нипочем —
Хочет испытать,
Каковы они защитники
Даме, которой ставлены служить?
Говорит: «Я слышал, она красавица,
Но угодно мне это знать заведомо:
Отведите же меня к ней или ее ко мне,
Да быстрее: мне недосуг».
42 «Чванный ты глупец», —
Говорит гранадец, но тут и смолк:
Грянул в него татарин
И пронзил копьем наперевес.
Вдребезги стальной доспех,
Мертвецу не встать из-под удара;
А Мандрикард опять за копье,
Больше при нем оружия нету —
43 Ни клинка, ни палицы,[274]
Потому что, Гекторово стяжав,
Не нашел он при уборе его меча
И поклялся, а клялся он не всуе,
Что иного клинка не возьмет в ладонь,
Нежели вырвав у Роланда
Дурандаль, которою был горд Альмонт,
А теперь Роланд, а некогда Гектор.
44 В бранной ярости
Шел татарин один на всех
С криком: «Кто мне поперек пути?» —
И вперед, с копьем наудар.
Кто хватается за пику, кто за меч,
Все вдруг, все со всех сторон,
А тот крушит,
Покуда копье не пополам.
45 Копье пополам — [275]
Он хватает в две руки обломок
И он валит направо и налево
Столько, сколько ни на какой войне.
Как Самсон
С челюстью в руке на филистимлян,
Так он бьет щиты, дробит шлемы,
Разом рушит и всадника и коня.
46 А те рвутся на собственную погибель,
Один падает, набегает другой —
Не страшно умереть,
А стыдно умереть низкой смертью,
Чтобы милую жизнь
Выбило из них ломаное древко,
Чтобы небывало их вымолотило
Скопом, как лягушек или змей.
47 Но как взяли они в толк,
Что срам ли, не срам ли, а смерть одна, —
Две уж трети лежали мертвые,
А третья треть разбежалась, кто куда.
Лютый сарацин ломит вслед,
Словно это они его ограбили,
Чтоб никто из смятенного толпища
Не ушел живым.
48 Как на высохшем шуршащие болоте
Камыши, как на сжатой ниве
Солома под ветром и огнем
Из-под рук умелого земледельца,
Когда пламя бежит по бороздам
И ширится, и шумит, и пышет, —
Так бессильны рассыпанные
Против жгучей ярости Мандрикарда.
49 А увидев, что дорога открыта,
И ни одного защитника перед ним,
Вот он едет по траве, куда протоптано
И откуда слышится плач,
Чтоб увидеть, точно ли в той принцессе
Красота равна славе о красоте?
Так, переступая между трупами,
Посуху он входит в луку реки.
50 Видит: Доралиса[276]
(Таково было имя той красавицы)
На зеленом лугу, склонясь о ясеневый ствол,
Страждет:
Слезы живым ручьем
Струятся на прекрасную грудь,
А в светлом лице —
Боль за ближних и страх за себя.
51 Взвидев витязя в крови, злого, мрачного, —
Пуще страх:
Крик ввысь
Режет воздух ужасом о себе и своих —
Потому что, кроме свитных рыцарей,
Были с нею няньки доброго детства,
Старцы, и дамы, и девицы
Самые красивые в Гранаде.
52 Видя Мандрикард
Лик, которому сравнимых нет в Испании,
Даже в плаче (а то ли в смехе?)
Завлекающий зрячих в неминучую сеть, —
Сам не чает, жив он или в раю,
И не хочет иной себе награды,
Чем даться пленнице в плен,
Лишь не знает, как оно вернее.

и увозит ее с собой

53 Нимало он не желает
Дать ей волю плодом своих трудов,
Хоть она, рыдая, как рыдают
Женщины, являет тоску и скорбь, —
Нет: чтобы плач стал смехом,
Он ее забирает с собою,
Велит сесть на белую лошадку
И сворачивает с ее пути на свой.
54 Дамы, девицы, старцы, сколько ни было
Спутников при ней из Гранады, —
Всех он милостиво уволил,
Всем сказал: «Довольно ей и меня —
Я надзорщик, я хозяин, я служитель
На всякую потребу. С богом, и прочь!»
Нечего делать:
Слезно вздыхая, они и разошлись,
55 Толкуя меж собою: «Какое
Будет горе отцу,
Какой гнев, какая боль нареченному,
И какая встанет грозная месть!
Ах, зачем в столь тревожный час,
Пока свеж здесь след похитителя,
Некому заступиться
За блистательную кровь Стордилана!»
56 Рад татарин добыче
Доблести своей и удачи,
И за черным рыцарем
Едет уж не так тороплив,
Едет, но неспешно и вольготно,
С одною думою о привале,
Где бы стало пригожее место,
Чтобы выдохнуть любовный пожар.
57 Утешает он Доралису,
У которой в слезах и лик и взор,
Измышляет и одно и другое,
Будто слава ее взманила его давно,
Будто царство, будто отечество,
Громким именем превысившее всех,
Он покинул не для Франции с Испанией,
А для светлых только ее ланит.
58 «Ежели любят за любовь — [277]
Я влюблен и любви достоин;
Ежели за знать —
Кто знатнее Агриканова сына?
Ежели за богатства — кто богаче?
Владением уступлю я только богу.
Если же за доблесть — то не нынче ли
Оказал я доблесть во имя любви?»
59 Таковые и подобные
Подговоры шептала ему Любовь,
И текли они сладостным целением
Сердцу девы, раненному испугом:
Унимается сперва страх, потом скорбь,
Цепенящая ее дущу,
И уже терпеливее
К новому влюбленному склоняет она слух,
60 И уже учтивее и любезнее[278]
Благосклонность в ее отказах,
И уже не удерживает она
Взор от взора, вспыхнувшего приязнью;
И, бывалый под стрелами Амора,
Уж не чает, а чует Мандрикард,
Что заведомо
Не затяжен будет ропот красавицы.
61 Радостен и счастлив,
Веселясь утешным сопутствием,
Видит рыцарь, что солнце вползакате
И холодная
Клонит ночь все живое на покой;
Уторапливает конскую рысь,
И вот слышит дудки и свирели,
И глядит, дымятся избы и хижины.
62 Это были пастушьи логова,
Некрасивы, зато приютны.
Стадный пастырь
С честью принял и девицу и рыцаря,
Не обидевши ни малым неучтивством, —
Ибо вежественных душ
Сколько в замках и сколько в городах,
Столько и меж сеном и соломою.
63 А что было наставшей ночью
С Доралисою и Агрикановым сыном,
Доподлинно я не знаю, —
Пусть же каждый думает как думается.
Полагаю, что они столковались,
Потому что встали довольные,
И молвила Доралиса спасибо
Оказавшему им честь пастуху.
64 Переход к переходу,
Добрались они так до большой реки,
Тихо лившейся в широкое море:
Глядишь и не знаешь, течет или не течет, —
Так чиста и прозрачна,
Что сквозит в нее взгляд до самого дна.
А на берегу была роща, а в роще
Под свежею тенью — два рыцаря и дама.

Тем временем Аграмант готовится к приступу,

65 Но высокое мое воображение
Не велит идти по единому пути,
А велит туда, где на Францию
Воздвигает шум и крик мавританская рать
Вкруг шатра, где сын царя Трояна
Пышет вражеством на святую державу,
И тщеславится буйный Родомонт
Сжечь Париж и сместь святыни Рима.
66 Донеслось до Аграманта,
Что уж Англия переспела через пролив;
Ск л икну л он Марсилия
И старца Собрина и всех вождей,
И решились они
Снарядиться на Париж великим приступом,
Ибо если не прежде той подмоги,
То не взять им Парижа никогда.
67 Боевые лестницы без числа и счета
Сносятся и свозятся со всех концов,
Доски, бревна, брусья, прутья
Ивняка, что надобен и на это, и на то,
Мостки, лодки, —
А над всем больше всех Аграмант велит,
Чему первому быть, чему второму,
И сам меж тех, кто пойдет на удар.

а Карл Великий молится Богу

68 Государь же Карл[279]
В предбитвенный день
Повелел по Парижу править требы и обедни
Иереям и братьям, белым, серым, черным,
И народ его, исповедавшись
И, исторгшись из стигийского вражества,
Приобщился святых даров
Словно с тем, чтоб заутра встать на гибель.
69 А он сам
Меж вельмож, послов, баронов, рыцарей,
Твердый верой, в высоком храме,
Подавая пример во святочестии,
Сложа длани, воздевши взоры,
Молвил: «Господи,
Да не всхочет благость твоя
За грехи мои казнить твой верный народ!
70 Если же на то твоя воля[280]
По нечестию нашему и неправедности, —
Попусти нам временем,
Дабы кара была не от рук твоих врагов!
Ибо выпавши от них погибель
Нам, слывущим верными господними,
Даст язычникам хулу на уста,
Что бессилен был оберечь твоих поборников!
71 И тогда на тебя по земному кругу,[281]
Где один восставал, восстанут сто,
И тогда Вавилоновы лжезаветы,
Пересилив, изгонят веру твою.
Стань же в оборону
Спасшим от поганых псов
Гроб твой, мир твой
И Церковь твою с наместником твоим!
72 Ведаю: ни малым зерном
Не убавит свершенное от должного;
Ведаю: нет прощенья
Многогрешному нашему житью;
Но придачею твоего милосердия
Всякий счет будет сверстан и покрыт,
И памятуя душа о всеблагости твоей,
Не отречется в твоем вспоможении».

Бог посылает ему в помощь архангела Михаила

73 Набожный в сердечном смирении,
Так гласил государь
С многими мольбами и обетами
Во благо и славу свою и своих.
И не празден был молитвенный жар:
Добрый гений его, лучший из ангелов,
Принял те мольбы и расширил крылья
И вознесся поведать о том Спасителю.
74 И без счету в тот миг было ко Господу
Таких вестников с такими мольбами,
И святые райские души
С умиленьем в ликах,
Внемля им, стремили взоры к Вечной Любви,
Общее являя желанье,
Да услышится праведная мольба
Христиан, воззывающих о спасении.
75 И неизреченная Благость,
Верными вовеки не молимая вотще,
Возведя благие взоры, простерла
Мановение длани к архангелу Михаилу:
«Ступай, — молвит, — к христианскому воинству
На брегу Пикардии свернувшему паруса,
И препроводи к стенам Парижа,
Чтоб о том не ведал враждебный стан.
76 Но прежде того, нашед Безмолвие,
Объяви мою волю быть ему с тобой,
Ибо наилучше оно
Предусмотрит все предусмотримое.
После же того последуй
В те места, где житействует Распря,
И да, взяв кресало и трут,
Возожжет оно пожар во стане мавров,
77 И меж самыми в них могучими
Таковы посеет споры и ссоры,
Чтобы грянули они друг на друга,
И кто пал, а кто в плен, а кто ранен,
А кто гневен и прочь из стана,
И нимало бы в них пособства их царю».
Горнему глаголу покорен, Божий
Крылоносец, слова не молвя, прочь;
78 Где плеснет крылом —
Тучи в клочья, сияет небо;
Золотой над мчащимся
Блещет круг, как перун в ночи;
Мчит и мыслит:
Где вернее найти
Бессловесное —
То, к которому первые его слова?

Тот находит в монастырях Распрю,

79 Где свычней ему, где свойственней?
И сходится мыслями
К тем обителям,
Где бытуют иноки и каноники,
Где на речь — запрет,
Лишь псалмы, лишь еда, лишь сон,
Лишь Безмолвие,
И имя его — на каждой стене.
80 C этою он верою
Шире бьет золотыми крыльями,
Чтоб предстали его очам
И Мир, и Покой, и Благодать.
Но тщетны чаяния:
За обительными затворами
Нет Безмолвия: говорят ему, что было,
Но осталось лишь именем на бумаге.
81 И ни Благости, ни Покоя, ни Смирения,
Ни Мира пред ним, ни Любви:
Они были, но были встарь,
А их выжили Обжорство, Алчность, Гнев,
И Гордыня, и Зависть, и Леность,
И Жестокость. Архангел изумлен;
Озирает буйные толпища
И вдруг видит меж ними — Распрю.
82 К этой Распре вслед за Безмолвием[282]
Было у него слово от Вечного Отца;
Эту Распрю он чаял быть в Аверне,
Где искать ее меж погибших душ;
А она хоть и в аду, но в ином:
Меж заутренею, обеднею и вечернею.
Верить ли? Дивится архангел,
Что не долог путь, а рукой подать.
83 Платье на ней стоцветное,[283]
Все в разрезах без меры и без счету;
То они сомкнутся, то раскроются,
Как ступит стопа и как венет ветер;
Кудри у нее — золотые и серебряные,
Русые и черные, и все не в лад;
Иные в прядях, иные в косах,
Разметаны по плечам, раскинуты по груди.
84 В руках и за пазухою —
Грамоты, справки, свитки, выписки,
Предписания, решения, указы,
На всех подписи, при всех печати,
От которых страшно
Малым людям в городах за свое добро;
А кругом, слева, справа, сзади, спереди —
Ябедники, крючкотворы и писцы.
85 Подзывает ее Архистратиг,
Велит стать меж сарацинских богатырей
И зажечь в них брань
На памятную погибель.
А потом вопрошает о Безмолвии:
Не встречалось ли,
Пока Распря, сея огнь на огнь,
Шла по свету из урочища в урочище?
86 Отвечает Распря:
«Ни в каких его не помню местах,
Хоть и часто слыхивала,
Что отменно это тонкая тварь.
Но Ложь, моя соплеменница,
Важивалась с ним не единожды,
И не скажет ли она чего нового?»
И поднявши палец: «Вот она, Ложь!»
87 Ликом кроткая, платьем честная,[284]
Взором скромная, поступью степенная,
Речью благоподобно смиренная,
Как архангел, молвивший: Аве! —
Такова была Ложь, во всех уродствах
Скрытая под долгими одеждами,
А под ними
Потаен был отравленный кинжал.

а Безмолвие — среди злодеев

88 Вопрошает Архистратиг,[285]
На каких путях искать ему Безмолвия?
Ложь в ответ: «В былое доброе время
Обреталось оно меж добродетелей
В братии Бенедикта и кармельского Илии,
Пока были те обители внове,
И немало цвело средь учительных бесед
В Пифагоровы времена и Архитовы.
89 Но как те философы и святые,
По прямому его ведшие пути,
Миновали, то из добрых обычаев
Вверглось оно в злодейства —
Повелось по ночам
То с любовниками, а то с разбойниками,
Долго видано с Предательством,
А давеча было и с Убийством;
90 C тайными оно монетчиками
Пряталось в черных ямах,
С места в место, от спутников к спутникам, —
Только случай и даст его сыскать.
Но есть для тебя надежда:
В полночь
Предстань в дом Сна:
Там ему спится, там его найдешь».
91 Лживы речи у Лжи,
Но тут они похожи на правду,
И поверил им архангел, и тотчас
Крылья вширь и вон из монастырей.
Мерит полет,
Расчисляет срок к своей цели —
К жилью Сна
(А его он знал), где спит Безмолвие.

Пещера Сна

92 Есть в Аравии светлая долина,[286]
Вдалеке от городов и от сел,
Вся в тени двух гор,
В гущах древних сосен и мощных буков.
Там напрасен солнечный день:
Не пробить лучам
Яркий путь меж сплетшихся ветвей;
А в земле раскрывается пещера.
93 В черном подлеске
Емкий грот раздвинул скалу,
Лоб которой,
Вьясь, загородил неотвязный плющ.
Тяжкий Сон опочил под этой сенью;
Справа — Праздность, тучная и томная;
Слева — Леность
Сидит, и невмочь ей ни встать, ни в путь;
94 На пороге — Забытье,
Никого не признает, никого не впустит,
Ничего не услышит, ни о чем не скажет,
Всех обымет, никому не уйти;
А на страже бродит Безмолвие,
Черный плащ, подошвы на войлоке,
И кого ни завидит издали, —
Мановением знак: не подступись.
95 Наклонясь ей к слуху,
Тихим зовом молвит ангел: «Божья воля —
Быть тебе вождем на Париж
Ринальду с полками в подмогу государю,
И так тихо, чтоб ни один
Сарацин не услышал выкрика,
И так быстро, чтобы Молва
Не пред ними неслась, а вслед их следу».

Архангел и Безмолвие ведут Ринальда в Париж

96 Безмолвие в ответ —
Лишь наклон чела, и ни слова,
И покорно вслед,
И в один перелет — на пикардийском взморье,
Двигнулись фаланги архангелом,
Стал им малым немалый путь,
И в единый день они в Париже:
Сбылось чудо, а никто не знал.
97 Витало Безмолвие кругами,
И что ни круг,
Сводом высило над полками тучу,
А кругом был солнечный день;
И такова была густа эта туча,
Что не внять вовне ни рогов, ни труб.
Так оно прошло сквозь язычников,
Непостижную клубя слепоту и глухоту.

Наступает день приступа

98 А пока Ринальд шел и вел,
Въяве движим от руки архангела,
И так тихо, что ни единый шаг
Не услышался в сарацинском стане, —
Грянул Аграмант
Пешим полчищем на парижские слободы
Под грозимые стены, через рвы —
Чтоб свершить в этот день все свершимое.
99 Кто сумел бы счесть[287]
В этот день войско, вставшее на Карла,
Тот сказал бы, сколько стволов
На косматом хребте Апеннин,
Сколько волн в бушующий час
Бьет в изножье маврского Атласа,
И во сколько зраков
Смотрит полночь на тайности любовников!
100 Дрогнули колокола
Дробным боем смятенного набата,
Вскинулись в храмах
Руки к небу и губы в крике;
Будь для божьего взора золото
Так же взманчиво, как для скверных нас, —
Каждому в святом сонме
Золотая воздвиглась бы статуя на земле.
101 Плачутся праведные старцы,
Зачем дожили до такого горя;
Блаженными славят павших
Святым прахом в землю в давние годы.
А юные удальцы,
Не гадая, кому жить, кому нет,
Презирая зрелые разумы,
Отовсюду спешат к раскатам стен —
102 Бароны и паладины,
Короли, князья, графы, маркграфы, рыцари,
Здешние и пришлые,
На смерть готовые за Христа и свою честь.
Чтоб ударить на басурман,
Просят государя опустить им мост;
Радуется державный их пылу,
Но на вылазку им не дозволил.
103 Он велит им быть по должным местам,
Чтобы нехристям не было прохода —
Инда и немногих довольно,
Инда недостанет и полка.
Кому велено, готовят огонь,
А где надобно, ставят камнеметы.
Карл повсюду, и нигде не мешкает,
Всем он в помощь, всем в оборону.
104 А стоит Париж средь большого поля,[288]
В средоточье Франции, в самом сердце,
И течет по нему река,
Входит в стены и выходит из стен.
Есть на той реке остров,
Лучшая и вернейшая твердыня,
А по двум берегам — два предместья,
Каждое от берега до стены и рва.
105 Стена выгнулась на многие версты,
И немало в ней мест для приступа,
Но не хочет Аграмант расточать войска,
И становится за рекою,
Чтоб ударить разом
С запада,
Ибо там за ним до самой Испании
Все покорны и земли и города.
106 А навстречу ему великий Карл
Вкруг стены выводит крепь за крепью:
Что ни холм — окоп, за окопом — прокоп,
А в окопе — крытая кровля.
Где входит Сена в стены, где выходит из стен, —
Тяжкие протягиваются цепи.
Где опасней место,
Там и больше государю забот.
107 Зорче Аргуса сын Пипина[289]
Видит, где ударит Аграмант, —
Что ни измыслит сарацин,
На всякий замысел наготове отпор.
А в поле стоит Марсилий,
А за ним в оружии вся Испания,
С ним Феррагус, Изольер, Серпентин,
С ним Фальзирон, Балугант и Грандоний,
108 А по левую руку, по-над берегом,
С ним Сабрин, Пулиан, Дардинель,
С ним оранский король, —
Исполин в шесть локтей от темени до пят;
Ах, зачем не столь я
Быстр пером, как они — мечом!
Ибо здесь и Родомонт, горд и гневен,
Весь — нетерпенье, хула и крик.

Начинается приступ

109 Как на дойницы пастухов,[290]
Как на сладкие остатки пира
С гулким гудом налетают жужжащие
Мухи в докучный зной;
Как скворцы на тычины,
Красные от зрелых гроздьев, —
Так, взметнув до звезд гик и крик
Понеслись на приступ ярые мавры.
110 А на них со стен Христово воинство
Клинком, пикой, топором, каменьем, пламенем
Бьет без страха, держит стены,
И ничто им вражеская спесь:
Где собьют одного, убьют другого —
Смел на смену третий и четвертый.
Рушатся сарацины в ров,
А на них градом раны и удары.
111 Бьет сталь, давят глыбы,
Цельные обваливаются зубцы,
Вывороченные каменья из стен,
Кровли башен, балки помостов;
Плещет кипящая вода,
Жар и пар ее варварам невмочь,
Ливнем она неодолимым
В щели шлемов вжигается и слепит,
112 Железо ее не злей;
А еще и тучею взвивается известь,
А еще и пышут горшки
Смолой, маслом, серою, скипидаром;
Обручи с огненными ободьями
Не ждут часа, катятся с раската
Яростными гривами вразновей,
Жгучими венцами венчая мавров.

Подвиги Родомонта

113 А царь Сарзы
Ринул на приступ вторую рать —
С ним Буральд, с ним Ормид,
Гарамантский один, другой Мармондский,
С ним Кларинд, и с ним Соридан,
Не в отлучке и властелин Сеуты,
Король Коски, король Марокко,
Каждый зная цену своей доблести.
114 Знамя над Родомонтом червонное,
Распростерт на знамени лев,
Ярой пастью
Приемлющий от красавицы укрощающую узду.
Лев — это он,
А смиряющая его дама —
Самая та прекрасная Доралиса,
Гранадского дочь Стордилана,
115 Которую у него уже похитил
Мандрикард — я сказал, когда и где;
Любил ее Родомонт
Больше царства, больше божьего света,
Для нее блистал вежеством и доблестью,
А не знал, что она под чужой силой.
Знал бы — давно бы он
Сделал то, что невдолге он и сделает.
116 Разом вздыбилась тысяча лестниц,
По два воина на каждую ступень,
Средний кверху колет верхнего,
А его неволит снизу нижний;
Кто из пыла, а кто из страха,
Каждый ломит в бой,
А кто медлит, того алджирский
Лютый Родомонт или ранит или убьет.
117 Каждый меж огня и обвала
Рвется ввысь, на гребень стены;
Но иные высматривают, где бы
Легче путь и подступней ход,
И только Родомонт,
Гнушается безопасностью,
И когда на устах в злой час отчаянья
У других мольба, у него — хула.
118 Облегла его крепкою бронею[291]
Драконья чешуйчатая шкура;
Ею одевал грудь и плечи
Его пращур, зиждитель Вавилона,
Мнивший вырвать власть над звездной твердью,
Выгнав бога из золотого чертога;
И на тот же выковал он умысел
Шлем и щит и несравненный клинок.
119 Родомонт не меньше Немврода,
Яростен, горделив, неукротим;
Будь для смертных дорога в небо,
Он и мига бы не дрогнул перед всходом.
Он не медлит, где крепче, где не крепче
Стены, и мельчит ли брод во рву —
Он бегом, он лётом
По горло в воде прорывается через хлябь;
120 Мокрый, в иле,[292]
Мчит в огонь, под камни, стрелы, бревна —
Так кабан
В камышах болотной нашей Малеи
Грудью, лбом, клыком
Ломит путь свой, куда ни повернет.
Вскинул сарацин над собою
Щит и не боится ни стен, ни бога.
121 Только он из воды —
И уже он на том помосте,
Где за зубьями охранной стены
Во всю ширь толпятся франкские рати.
Тут-то потрещать черепам,
Тут-то быть гуменцам шире монашьих:
Летят в воздух руки и головы,
Красные потоки рушатся в ров
122 Щит — прочь, в руки — меч,[293]
Пред мечом — голландский Арнольф
Из тех мест, где Рейн
Ниспадает в соляной затон, —
И нет злополучному защиты,
Словно сере под ожогом огня:
Падает в смертной корче,
Раскроенный от темени по грудь.
123 Под одним ударом рушатся
Ансельм, Альдрад, и Спинелл, и Пранд:
Места мало, людям тесно,
Что ни взмах, то и пир клинку.
Двумя осиротела Фландрия,
Двумя — нормандское племя;
А уже и майнцский Оргетт
Разрублен по грудь и с груди по живот;
124 Летят с гребня Андропон и Москин[294]
В водный ров: один — иерей,
А другому нет бога, кроме Бахуса,
Перед ним враз пустели бочки,
А воды он боялся,
Как змеиной крови и яда;
Вот он тонет и об одном горюет,
Что пришлось умирать в воде.
125 Взрублен надвое провансский Людовик,
Пронзен в грудь Арнальд из Тулузы;
Оберт, Клавдий, Гуг и Дионисий,
Все из Тура, испускают кровь и дух;
А за ними четверо из Парижа,
Гвальтьер, Саталлон, Одон и Амбальд,
И иные многие, и для всех
Не упомню я имена и родины.

Идет бой за второй ров и вал

126 Напирает толпа за Родомонтом
По всем всходам, во всех местах.
Больше нет им от парижан отпора —
Первая оборона не оберегла.
Но и то знают защитники,
Что врагу еще не шуточен бой,
Потому что за первою стеною
Зиял ров, а за ним второй оплот.
127 Отбегают они, отбиваются они
Снизу вверх, и все та же в них отвага,
А уж новый строй на новый бой
Нависает с внутренней кручи,
Грядой копий и градрм стрел
Так ударив в басурманское полчище,
Что врагу бы и не выстоять,
Кабы не был с ним Улианов Родомонт.
128 Иных он бодрит, иных он бранит
И всех через силу гонит наперед,
А кто поворотит к бегству,
Того бьет инда в лоб, а инда в грудь,
Теснит, толкает,
За плечо, за горло, за хохол,
И стольких швыряет с кручи,
Что уже им тесен полый ров.
129 А пока спускается,
Пока рушится полчище в опасную глубь,
А оттуда всходнями
Силятся вылезти на второй раскат, —
Король Сарзы,
Как на крыльях,
Вскинул мощное тело в тяжких латах
И одним скачком перелетел через ров.
130 Тридцать футов было в том рву —
Он над ними взмелся, как борзая,
А на том краю
И не лязгнул, как войлок тих по войлоку;
И пошел крушить влево и вправо,
Дробя железные латы,
Словно оловянные скорлупы —
Таков клинок, такова рука!
131 Но тогда-то наши витязи,
В полой пропасти затаившие подвох,
Снесши хворост, вязанка на вязанку,
Все в смоле,
Ни единым прутиком не наружу,
Хоть легли они по двум стенам рва
С темной глуби и до верхнего поровня,
А меж ними — несчетные черепья
132 С серою ли, с маслом ли, с селитрою ли,
С иною ли огненною снедью, —
Тогда-то, сказал я, наши витязи,
Чтоб не впрок сарацинам
Было рваться из рва по лестницам
В бешеном пылу на второй раскат,
Как заслышали знак с урочных звонниц,
Запалили пальники и тут и там.
133 Пыхнули пламена единым пламенем,
Полонили ров от берега до берега,
Выметнулись ввысь,
Осушая влагу лунного лона,
Облаком всклубился темный дым,
Затмевая солнце и белый день,
Треск пошел за треском,
Множась в гром, грозный и зловещий;
134 Дикое созвучие, страшный лад
Вопля, воя, скрежета, крика
Бедных смертников,
Гибнущих во рву от вины вождя,
В странное сливались согласие
С гордым гулом убийственного огня…
Но полно, господин мой, полно:
Хрипнет горло, нужно отдохнуть.

ПЕСНЬ ПЯТНАДЦАТАЯ (АСТОЛЬФ)

Песнь XV

Карл отбивает войско Аграманта. На дальнем плане — Астольф отплывает от острова Логистиллы

Вступление

1 Победа всегда прекрасна,
От уменья ль она или от случая,
Но чем больше крови,
Тем меньше победоносному лавров;
И та лишь вековечна слава,
Божеских достойная честей,
Когда вождь сбережет свои дружины,
А врага повергнет под пяту.
2 Такова, государь, ваша победа,[295]
Когда Льва, свирепого по морям,
Распростершего мощь свою вдоль По
От устья до нашего Франколина,
Вы взнуздали так, что львиный рык
Нам не в страх, когда вы над нами.
Вот пример для всех, кто победен:
Враг погиб, свои спасены.

Войско Родомонта пожжено,

3 А язычнику это не далось —
Дерзкий на беду, спнул он ратных
В ров, где пламя мгновенное и жадное
Всех пожрало, никого не обошло.
Стольких тел
Не вместил бы ров,
Но огонь изгрыз, изглодал их в прах,
И тогда сыскалось место для каждого.
4 Одиннадцать тысяч и двадцать восемь
Выжрало жаркое жерло;
Не было на то их воли,
А воля была немудрого вождя.
В блеске, в треске
Гибли они в челюстях пламени,
И лишь винный в их погибели
Миновал мучения — Родомонт,
5 Дивным перестигнув скачком
К заокопному вражескому склону,
А сойди он с прочими в пропасть,
Тут бы приступу его и конец.
Обернулся на адский дол,
Видит пламя, плещущее ввысь,
Слышит крик и стон своего люда
И рычит в небеса буйную хулу.

а войско Аграманта встречено Карлом

6 А в тот час король Аграмант[296]
Двинул рати на градские ворота:
Знав, какая на другом рубеже
Злая брань пылает столькими мертвыми,
Чаял он, что здесь
Безохранно негаданное место.
А при нем — Бамбираг, король Арзиллы,
Баливерс, всех пороков первый друг,
7 Кориней из Мульги, изобильный
Прусион, царь Блаженных островов,
И Малабуферс
Из Феццана, где бескрайнее лето,
И другие князья, и третьи,
В крепких латах, бывалые в войне,
А еще того больше — оробелых и бездоспешных,
Чьему сердцу мало и тысячи щитов.
8 Но иное предвиделось,[297]
А иное увиделось сарацинскому вождю:
Был у тех ворот
Сам державный Карл, и с паладинами —
Соломон и Оджьер-Датчанин,
Два Гвидона, два Анджелина,
И баварский князь, и Ганелон,
И Оттон, Берленгьер, Авин и Аволий,
9 И без счета меньших
Французов, ломбардцев, немцев,
Каждый полк со своим вождем, и каждый
Рвется слыть удальцом меж удальцов.
Обо всем вам будет поведано,
Но не здесь, — мне к другому пора герою,
Он мне плещет, он издали зовет,
Он мне не велит покладать перо.

Тем временем Астольф получает от Логистиллы волшебные дары

10 Что ж! пора мне вернуться, где оставлен
Британец Астольф, неустанный в приключениях:
Долгая чужбина давно ему постыла,
Жажда о родине давно в нем как пожар,
А к тому подала ему надежду
Не сама ли Альцинина победительница?
Хочет она его воротить
Безопаснейшим путем и удобнейшим,
11 Снаряжает галеру лучше всех,[298]
Бороздивших сийее море,
А чтоб не было от Альцины
Недоброго случая помехою на пути,
Отправляет Логистилла с сильным флотом
Андронику и Софросину
Споспешницамй его благополучия
До Арабского или Персидского залива.
12 Плыть она велит ему вдоль[299]
Скифов, ицдов и набатейских арабов,
А потом после долгого пути
Повернуть к Персиде и Эритрее,
Чем блуждать в той Бореевой пучине,
Где ветры неуемны и злы,
И бессильно солнце
Встать порою месяцы и месяцы.
13 Видя все готовым,
Дозволяет фея принцу: плыви!
Но сперва наставляет наставлениями,
Слишком долгими моему рассказу,
И дает ему, чтобы спастись
От безвыходных сетей волхования,
Славную и надобную книгу,
Чтобы всюду с ним была от ее любви.
14 Сказано в той книге,
От каких заклятий как беречься,
А где что в ней раньше или позже,
На то есть оголовки и росписи.
И еще у нее для Астольфа
Всем дарам дар —
Это рог с небывалым звоном:
Кто услышит, никто не устоит.
15 Это рог с небывалым звоном:
Где ни грянет, все перед ним вспять, —
Нет такого храброго сердца,
Чтоб, услышав, не обратиться в бег.
Вихрь ли, гром ли, земной ли трус —
Все они ничто перед гулким.
И тысячу крат благодарствуя,
Феино напутствие принимает Астольф.

и плывет на запад

16 От пристани, из тихих затонов,[300]
С добрым ветром прямо в корму,
Вдоль обильных весей и людных градов
Ароматной Индии плывет пловец
Мимо россыпей островов налево
И направо, пока не видит
Того брега Апостола Фомы,
От которого кормщик берет к северу.
17 Бок в бок Золотого Херсонеса,[301]
Доль в доль драгоценных побережий
Славные суда по большой воде
Вновь и вновь видят в море пену Ганга,
Видят, как узится пучина
Между Коморином и Тапробаною,
Доплывают до Кочина, а тут
И конец индийским пределам.
18 Так скользя Астольф по волнам
Меж надежными и верными спутницами,
Хочет знать и спрашивает Андронику:
Из закатных стран
В эти зорные моря заплывал ли
Хоть какой челн на веслах и под парусом?
И мыслимо ли вплавь
Доспешить от Индии до бриттов и франков?

Ему пророчествуют о Новом Свете

19 Отвечает Андроника: «Знай,[302]
В океанском лежит земля объятии,
И волна сливается с волной
От кипящих морей до ледовитых;
Но как эфиопская Африка
Разбежалась вширь далеко на юг,
То иные и молвили,
Что на тех местах от Нептуна запрет.
20 Оттого-то ни с индийского Востока
Не пытаются к европейским берегам,
Ни в Европе мореплаватель
Не надежен достигнуть наших мест:
Земная гряда препоною
Нудит вспять и этих и тех,
Дальностью убеждая верить,
Будто пояс ее обомкнул весь круглый мир.
21 Но в круженье лет[303]
Прозираю я: от крайнего Запада
Новые плывут аргонавты,
Проторяя путь, неведомый днесь.
Вот иные, огибая Африку,
Правят вдоль чернокожих берегов
И минуют тот рубеж, от которого
Возвращает к нам солнце зимний Козерог,
22 Чтоб в конце большого пути[304]
Им раскинулись смежные моря,
А потом берега и острова,
Где индийцы, и арабы, и персы.
Вот иные, налево и направо
Оставляя Геркулесовы труды,
Чертят круглый путь вслед за солнцем
И находят новый край и новый свет.
23 Вижу: святой крест, вижу: кесарский[305]
Стяг взнесен на зеленом берегу;
Вижу: избраны иные блюсти суда,
А иные покорять большие страны;
Вижу: от десятков бегут тысячи, вижу:
Заиндийские царства пали пред Арагоном
И вожди государя Карла Пятого
Где ни ступят, там и торжество.
24 Божья на то воля — [306]
Быть тому пути скрыту
И досель, и отсель, пока шестое
И седьмое не минет столетие;
А явиться в пору,
Когда спрянет мир в одну державу
Под державцем мудрейшим и праведнейшим
Со времен капитолийского Августа.

и о Карле V с его полководцами

25 От австрийской и арагонской крови[307]
По левую руку Рейна
Встанет властный, доблестями превыше
Всех доблестей писаных и петых.
Это он восставит Астрею
Из смерти в жизнь, из гонения на трон,
И с нею отринутые миром,
Под его рукой воскреснут добродетели.
26 По таким заслугам вышняя Благость[308]
Возвеличит его диадемою
Не над тою лишь державою, над которою
Были Август, Траян, Марк и Север,
Но над всеми окраинами света,
Где ни солнца, ни смен времени,
Чтобы стало под этим властелином
Едино стадо, един пастырь.
27 А чтоб легче одержали верх[309]
В вечном небе писанные уставы,
Даст ему вышнее Провидение
Необорных вождей на морях и сушах.
Вот Эрнанд Кортес,
Повергший под кесарские указы
Столь восточные города и царства,
Что и нам они неведомы в Индии;
28 Вот Проспер Колонна, вот маркиз[310]
Пескары, а вот за ними следом
Юный из Васта, кем милая Италия
Дорого станет франкским лилеям.
Вот я вижу:
Третьим он рвется к лавровому венцу —
Как скакун, последний от черты,